Автобус довольно медленно тащился по ухабистой дороге, немного поскрипывал, но развалиться, вроде, не грозил; вокруг сменяли друг друга поля, уже засеянные и, будто пушком, покрытые первыми ростками – неокрепшими, такими слабыми, но уже гордо зеленевшими, и леса – густые, тенистые и прохладные. Местами ещё лежал снег, хотя был уже апрель. Было рано, но я знал, что мир уже не спит; просто солнце скрывалось за грозной тучей, не обещавшей ничего хорошего, и поэтому казалось, что всё вокруг лениво и сонно.

Я очнулся от полудрёмы, потянулся, насколько это было возможно в автобусном сиденье. Глянув за окно, понял: от города отъехали уже километров двести. Это было как раз то, что мне нужно.

Я встал и вылез в проход между креслами. В полутёмном салоне видимость была довольно скудная – я различал только лицо похрапывавшего рядом соседа и ещё пару пассажиров в радиусе метра. Дальше салон был наполнен какими-то туманными фигурами, свисавшими с подлокотников или уютно свернувшимися в кресле. Действительно, раннее утро в автобусе дальнего следования – очень своеобразное зрелище!

Я снял с полочки свою довольно увесистую, но тем не менее, компактную сумку, повесил на плечо и стал протискиваться вперёд. Наконец я добрался до водителя, который лениво покручивал руль с выражением абсолютного безразличия ко всему вокруг.

- Разрешите, я выйду. – попросил я.

Он посмотрел на меня быстрым взглядом, затем поглядел на проплывавшие мимо еловые дебри и, вероятно, решил, что я либо, по крайней мере, странный, либо он меня не расслышал.

- Что, простите?

- Сойти. Я хочу сойти.

Водитель пожал плечами и медленно остановил автобус. В салоне кто-то сонно пошевелился. Я вышел наружу; вслед за мной вышел и водитель. Он открыл мне грузовой люк, где, по соседству с мотором, дремал мой второй рюкзак.

Я достал груз и поблагодарил водителя. Он снова пожал плечами, занёс одну ногу в кабину, потом остановился и спросил.

- Простите, а разве здесь есть какой-нибудь населённый пункт поблизости?

- Нет. – я улыбнулся. – Поэтому я и вышел.

Водитель в третий раз пожал плечами и скрылся в кабине. Дверь захлопнулась, автобус медленно тронулся и, покачиваясь, увёз своих спящих пассажиров куда-то в утренние туманы. Цивилизация уехала.

Я вздохнул полной грудью, как малыш, с детским интересом, как будто делал это впервые в жизни. Воздух действительно был другой: не знакомый мне, совсем не тот, каким я дышал круглые сутки, живя в большом и душном городе.

Передо мной был лес. Он внушал мне какой-то суеверный трепет; его замшелые ели словно отчерчивали границу, куда человеку ступить не дозволено, непростительно; их стволы терялись в траве по колено высотой, где каждая травинка, уютно смявшись на соседке, уже просыпалась и готовилась заблестеть на рассветном солнце бриллиантовыми капельками росы. В лесу начиналась мистика, таинство, непостижимые человеком чудеса, а я знал, что, войдя, стану чужим. Но за этим я и приехал.

Я взвалил на плечи обе сумки и ступил с дорожного полотна в траву, неволно извиняясь за то, что потревожил спокойный сон. А потом я вошёл в лес, и чем дальше я шёл, тем сильнее у меня было чувство, что ели-стражи передо мной расступались немного в стороны, пропуская незнакомца, а за моей спиной снова смыкались в свой стройный и невозмутимый ряд.

Вообще-то, я был таким же, как и все нормальные люди на земле. Я был нормальным. Я считал нормальной свою жизнь и то, что меня окружало. Меня вполне устраивала моя повседневная деятельность.

У меня была только одна большая проблема: меня преследовали призраки.

Всё началось однажды ночью. Я лёг спать, как всегда, поздно – совершенно опустошённый очередным днём. Я, вообщё, почти всегда сплю очень крепко и не вижу снов. Но мне стали сниться фигуры – странные, какие-то неестественные, в них что-то было не так. Одетые совершенно по-разному: в костюм рабочего девятнадцатого века, гвардейца времен французской революции, дама в придворном платье, бывшем в моде лет триста назад, и так далее. Они отреченно бродили по моей комнате; не сказать, чтобы они мне чем-то угрожали, но и не были безобидны. Казалось, что они всеми силами старались привлечь моё внимание, но сделать это как-нибудь ненавязчиво. Гвардеец, словно случайно, не глядя повалил мою настольную лампу набок, рабочий двигал стул, дама аккуратно плескала рукой воду из аквариума на пол, все остальные делали ещё что-нибудь подобное.

Я проснулся с неприятным чуством. Или думал, что проснулся. Я огляделся – фигуры были там, где оставались, пока я спал. Это было уже слишком. Я вдруг заметил, что они что-то шепчут – иногда невпопад, иногда слаженно, хором – все шепчут одно и то же. Но я не мог разобрать, что. Я заметил, что у них какие-то странные лица. Нечеловеческие. Я вдруг испугался. И снова просулся.

Комната была пуста. Я оглядывался несколько раз, боясь увидеть непрошенных гостей. Но всё было в порядке, за исключением... поваленной набок настольной лампы. Я свалил это на открытое окно, хотя в душе понимал, что ветер не мог повалить мою лампу, если, конечно, ночью не было бури. И ещё мне показалось, что воды в аквариуме было немного меньше, чем с вечера.

Я решил, что переутомился и впредь буду ложиться раньше.

Следующим вечером я лёг раньше, предварительно проверив, что окно и дверь в спальне закрыты. Я сделал это не из страха - я не суеверный человек, не верю в предначертания снов и прочие чудеса – а просто чтобы гарантировать отсутствие сквозняка.

Я спал спокойно несколько часов, а потом почему-то проснулся. Я не мог больше уснуть и поэтому встал и подошёл к окну. Немного понаблюдав ночной город, я уже собирался вернуться в постель, как вдруг заметил что-то странное вдали. Там, вдалеке, между домами были они. Там были эти фигуры. Они плавно шли по воздуху на высоте моего семнадцатого этажа и светились каким-то неживым голубоватым цветом.

Едва успев увидеть их, я уже понял что они направлялись ко мне. Я страшно испугался, потому что знал, что не сплю, стиснул зубы, моё дыхание участилось. Я забился под одеяло и закрыл глаза руками, но руки почему-то вдруг ослабли и опустились; я раскрыл стиснутые веки и обнаружил, что одеяло вдруг стало прозрачным и дымком поползло в сторону, а призраки были уже у самого окна. Я вдруг решил, что знаю, что сейчас будет: они просто просочатся сквозь моё стекло, как и подобает призракам; однако моё стекло с треском разбилось; осколки дождём посыпались на пол.

Призраки вошли ко мне, и я понял, что необычного было в их лицах. Какой-то индеец крепкого телосложения наклонился ко мне, светясь и мерцая, а его лицо оказалось лицом трупа. Скулы обвисли, щёки ввалились, на истлевших губах были уродливые струпья. Он наклонялся всё ближе, как будто желая проникнуть внутрь меня, а я совершенно оцепенел и тупо таращился в глубину его пустых, незрячих глазниц. Потом он что-то прошептал – я не смог разобрать, что – и отдалился, вернувшись к остальным. Они тоже все шептали, на их кошмарных мёртвых лицах было желание о чём-то мне поведать, но я ничего не понимал. Потом я закричал, они вздрогнули. Потом все разом развернулись и ушли, ушли в зеркало в углу моей спальни.

Я проснулся в холодном поту. Это был сон? А может, нет? Тогда что?

Я подошёл к окну и оглядел холодную поверхность идеального стекла. В левом нижнем углу была довольно протяженная трещина, заставившая меня вздрогнуть. Я подбежал к зеркалу. Оно было в порядке, с него смотрел испуганный, взъерошенный и бледный я сам. Я решил, что если до вечера с зеркалом что-нибудь произойдёт, то я не лягу спать, а направлюсь прямо к психиатру.

Вечером я смотрел телевизор, точнее листал каналы, просто чтобы отвлечься. В комнате было уже темно. В полночь я подошёл к зеркалу с суеверным страхом. Оно было темно, не было даже моей тени. Я вздрогнул, трясущимися руками включил весь свет в комнате и вновь подошёл к зеркалу. Теперь я уже точно не спал, но зеркало было матово серым, ничего не отражало, а по его поверхности бежали-какие то волны и разводы; мне казалось, что они складывались в хитроумные комбинации, превращаясь в некую фразу, которую я не мог уловить.

В ужасе, полуодетый, я добежал до ближайшей клиники, напугал спавшего дежурного и потребовал психологической помощи. Примерно через час прибыл, какой-то врач, заверивший, что он может мне помочь. Я выложил ему всю историю с мельчайшими подробностями, а он очень внимательно слушал и кивал головой. Потом сказал, что я переутомился и у меня видения на нервной почве и посоветовал мне сменить обстановку, хорошенько отдохнуть. Я беспокойно переночевал в клинике, но мой короткий сон никто не тревожил. На следующий день я вернулся в квартиру – зеркало было моим обычным зеркалом с отражением квартиры – собрал свои вещи, кое-какую провизию, собирался уже вновь уйти, но, подумав, подошёл к окну и откинул занавеску. На стекле была трещина. Я отпрянул, схватил свои сумки и выбежал из квартиры.

А потом я сел на автобус, довольно медленно тащившийся по ухабистой дороге, немного поскрипывавший, но развалиться, вроде, не грозивший...

Такова моя предыстория.

Я шёл через лес прмерно два часа. Вокруг была тишина, и, хотя я был склонен думать, что это древние, поросшие мхом ели глушат все звуки, вполне верилось, что Шум и Суета мира умерли, и наступила Тишина. И от этого мне было вдвойне неловко за каждый свой шаг, мне казалось, что я ступаю чересчур грузно и звук моего шага мог бы заглушить только поезд. После всего, что со мной случилось, я готов был поверить во что угодно. Мне было страшно и тяжело, но я сообразрил, что, как только я вступил в лес, мои страхи стали таять, улетучиваться.

В конце концов я вышел на симпатичную полянку почти правильной круглой формы. Разум непривычного к длительным прогулкам городского человека сразу же приказал остановиться и устроить привал прямо здесь.

У меня была маленькая двухместная палатка, которую я битый час пытался разложить. Неудивительно, что я столько промучился – последний раз я ставил эту палатку лет, наверное, десять назад. Однако в конце концов палатка сдалась. Совершенно довольный собой, я повалился на траву прямо перед палаткой и закрыл глаза в сладостном ощущении свободы. Я чувствовал, что люблю мир, а он любит меня; мир был во мне, я – в нём. Мне казалолсь, что все страхи были бессмысленны, казалось, что глупо было бояться кошмарного сна. Я был бодр и готов ко всему на свете.

День я провёл бесподобно. Я бродил между елей, стараясь, однако, не слишком отдаляться от палатки, наткнулся на небольшой ручеёк, незаметно струившийся между поросшими мхом камнями, пошёл по течению ручья, но вскоре наткнулся на болото. Я повернулся и напрямик через лес вернулся к палатке. Немного почитал, послушал радио, снова почитал, пару раз перекусил какими-то противными консервами, в душе отметив, что больше никогда в жизни такие не куплю, потом прилёг отдохнуть.

Между тем, пока я прикидывал, как отблагодарить врача, посоветовавшего мне выехать на природу, солнце начало клониться к закату. Последние лучи золотили верхушки елей, света в лесу было всё меньше, а тени на моей поляне поляне – всё длиннее. С наступелением темноты мои страхи вернулись. Казалось, что из-за деревьев выползает некая таинственная сила, выползает и берёт поляну в плотное кольцо, которое сжималось всё больше. Мне вдруг стали чудиться странные и пугающие вещи; я словно наяву увидел себя самого, пытавшегося покинуть поляну, но наталкивавшегося на непреодолимоое препятствие, окружившее палатку, всё сужавшееся, оставлявшее мне всё меньше пространства.

Мне внезапно стало тяжело дышать. В оцепенении, я на ватных ногах зашагал к границе ночной тени, к линии елей-стражей. Я знал, что не пройду. Занеся ногу для последнего шага в темноту, я закрыл глаза. Судорожным движением, с немым криком, я рванулся вперёд.

Ничто не помешало мне.

С истерическим хохотом я упал на мягкий мох. Отдышаться всё не получалось. В следующий момент я понял, что мне снова страшно. Глаза всё ещё были закрыты, но мне вдруг подумалось, что я ослеп.

Пальцы судорожно сжались. Я вскинул голову и разжал веки.

Передо мной была темнота. Странная, густая, неночная. Абсолютная, беспросветная, чёрная бездна. Я побоялся вытянуть руку. Холодными пальцами нащупал лежавшую рядом сухую ветвь, поднял, со всей ненавистью ударил вперёд. Ветвь с глухим треском обломилась об воздух. Или об ничего. Или об что-то.

Я понял, что уже вообще не дышу. Уже давно. Лёгкие сводило судорогой, но тело не слушалось, я не мог вздохнуть. Я вдруг снова видел себя со стороны: искажённое ужасом, бледное лицо, остекленевшие глаза вперились взглядом в чёрную стену впереди.

В чёрную стену.

Что-то заставило меня развернуться. Моя палатка была там, где была. Но поляна была не той. Она была полна глубинных огней, отсветов моего костра. Вернее, множества костров. Ибо поляна была очерчена идальной чёрной окружностью, словно между всеми елями по кругу натянута чёрная плёнка. И в каждом просвете танцевал далёкий огонь. Ибо чернота не была больше тёмной стеной.

Это было мутное зеркало.

Двигаться я не мог. Лёгким как-будто и не нужно больше было воздуха. Я только медленно, будто под водой, водил головой из стороны в сторону. Я знал, что мой взгляд был взглядом сумасшедшего.

Тем временем по зеркалу пошли те же разводы, что я уже видел. В них отчётливо читались слова, читались явно и недвусмысленно, но я даже не пытался уловить их смысл. Я в оцепенении водил взглядом по окружности поляны. Между всеми деревьями я видел себя самого, одного, другого, третьего, свою палатку, ещё одну... и огни костров. Всюду. И какие-то другие огни и отсветы, далёкие и близкие, разноцветные. Они заслоняли мои отражения и буквы, и деревья, застилали зрение, заполоняли сознание.

Я раскрыл рот, чтоб закричать. Лёгкие мои наполнились, и я задохнулся. Лесным воздухом. Глаза перестали видеть, наступила тишина, погасли огни, погасло сознание.

Когда сознание вдруг вернулось, я долго не мог понять, что со мной. Было легко и свободно. Я внезапно подумал, как хорошо дышать полной грудью. По спине пробежали мурашки, вернулись какие-то ощущения. Я сообразил, что лежу на спине на мягком мху.

Я открыл глаза. Если бы в этот момент я двигался, то, наверное, застыл бы в оцепенении. Перед глазами было лицо девушки. Очень красивое, молодое. Только какое-то неправильное. Серо-белое. Девушка приветливо улыбалась, но её глаза ничего не выражали. Вдруг глаз у неё вовсе не стало, а тёплая улыбка расплылась в страшную тёмно-серую гримасу. Я зажмурился; снова открыл глаза.

Никого не было, только цвета остались. Была серо-белая пелена, будто с прожилками, где-то темнее, где-то светлее. И время от времени эту пелену резали быстрые яркие разводы, и каждый новая линия света, потухнув, словно оставляла пелену ещё более тёмной.

Повсюду, сколько окидывал взгляд, шла медленная битва. Цвета боролись за пространство на этой словно ничейной пелене, стремясь занять как можно большую часть. Они переплывали с места на место, строились в причудливые фигуры или роились бесформенными пятнами, стрелами и зигзагами пронизывая друг-друга. И изредка, словно пытаясь примирить, а может, наоборот, разозлить их, вспыхивали нестерпимо яркие зеленоватые полоски.

Как завороженный я смотрел на грандиозное действо. Мне было просто интересно смотреть и абсолютно безразлично, кто победит. Слабак Белый скоро был раздавлен непобедимым альянсом тёмных оттенков. Среди них доминировал Чёрный. Он и окрасил всё пространство, всё поле боя. Но его цвет был ненастойчив, он оставлял пространство для взгляда, не давил на сознание, хотя дышать было почему-то тяжело.

И тут вся эта чёрная завеса покрылась какими-то лазурными пятнышками. В тот момент они показались мне невероятно прекрасными. Я думал, что понял, почему. У них была совершенная форма. Все они были идеально круглыми. Как прозрачно-голубоватые бусинки на чёрном бархате, они лежали, а может – висели на беспросветном чёрном куполе.

Всё чаще вспыхивало зелёным. И каждая новая вспышка высвечивала новые, новые шарики, они сливались, увеличивались, очень спокойно, умиротворяюще, благородно, не так,как недавно бились цвета.

Теперь они были огромными шарами, и их становилось всё больше. Вновь вспыхнул зеленоватый огонь и осветил их края, причудливо преломившись на идеальных поверхностях, превратив их в полыхающие колечки. Теперь всё вокруг было полно этих правильных, зеленоватых колец. Они всё росли, нет, они приближались.

Теперь я без всяких эмоций думал о том, что настанет тот миг, когда одно из низ приблизится ко мне вплотную и поглотит меня, а я стану частью мерцающего свечения и, расплывшись кружком вокруг жемчужного шарика, буду оберегать его от всех и вся. И хотя они приближались неестественно медленно, я знал, что этот момент обязательно наступит, и мне было не жалко, что я перестану быть человеком, а стану частью чего-то более прекрасного, совершенного, вечного.

С этим благостным ожиданием я закрыл глаза. Я просто ждал.

Просто ждать было очень тепло и уютно. Никаких мыслей, никаких переживаний, лежишь и ждешь. Даже не зная толком, чего я всё-таки длжидаюсь, я получал от этого состояния безмерное удовольствие.

Моё ожидание продлилось безвременно долго, но при этом было таким коротким.

Оно закончилось, когда что-то очень мягко стукнуло меня по переносице. От неожиданности я открыл глаза и почти испугался – столько было надо мной этих прекрасных лазурных кружочков. Они падали, становились громадными, зависали надо мной, и в последний момент сокращались, уменьшались и... постукивали мне по лицу с мягким шелестящим звуком.

Как неприятно прозична была моя запоздалая догадка, что это капли! Все грёзы, которые я уже успел впустить в сознание и разместить там, всё что я уже принял и с чем согласился – всё вдруг объясниось и стало до неприятности обычным. Поле боя цветов оказалось просто небом, сами цвета – облаками, лицо девушки – их причудлиым построением, зеленоватые полосы – молниями нарождавшейся ночной грозы, лазурные щарики – каплями в отсветах этих самых молний.

Земля становилась сырой, одежда промокала. Я скорее поднялся и увидел, что мой костёр стремительно слабеет, что огонь, шипя углями, уже не сопротивлялся струям воды, а просто гас, сходил на нет.

На этот случай и придумали особый тент, комплектовавшийся с палаткой. Я срочно его натянул, устроив перед входом в палатку что-то вроде крыльца-навеса, под которым мой костерок постепенно разгорался с новой силой.

Однако отправиться за дровами, когда угли стали прогорать, было выше моих сил. Я не решился выйти с этой полянки, ступить за круг угрюмых елей. Даже отблеск костра, весело танцевавший под навесом, освещавший даже струи дождя вокруг моего убежища – даже этот свет боялся их. Там, за кругом старых хвойных деревьев, в темноте таился древний страх человечества перед неизвестностью. И сколько я не пытался обмануть себя, что не иду туда, лишь потому, что знаю, что сухих дров всё равно не найти, я не мог успокоиться, я понимал, что я просто боюсь. Даже не просто, а панически, тягостно ужасаюсь и не смогу выйти за пределы освещённого пространства.

Я оборвал весь сухой мох, оказавшийся под тентом и сжёг его, но это продлило жизнь огню максимум на пять минут.

Когда костёр погас, я зажёг в палатке фонарь, включил радио, сел у входа и, пытаясь отвлечься стал считать капли.

Дождь был очень сильным. Его крупные капли падали отвесно прямо, вспыхивая в сполохах грозы. Стоял шум, который люди считают умиротворяющим, но мне он казался тревожным и беспокойным. Я сидел и слушал, маясь от неопределённости, пытаясь бороться со страхом, и напряжённо вглядывался в густую темноту меж покачивающимися ветвями елей.

Всё нарастало чувство тревоги, чувство, противнее которого я не мог себе тогда ничего представить, потому что, сидя в палатке, я не боялся, нет – мне было тревожно, тревожно от неизвестности, от темноты, да, я всей душой и каждой клеткой кожи чувствовал эту темноту,почти ползучую, гадкую, тащившую из моих глубин такой дикий и первобытный страх, что я, наверное, вот вот разорвался бы на части от сердцебиения, если бы меня не останавливал другой фантасмагорический страх – я боялся, что сейчас сердце, стуча, вырвется из сердца и упадёт в темноту, и я не смогу его отыскать и стану бессердечным детищем этой темноты.

Пока росла моя тревога, дождь незаметно перестал, то, что от него осталось, трудно было назвать даже моросью, но от витавшей в воздухе уже не только вниз, но и по всем осям пространства, сырости тянуло таким нелетним холодом, что когда мысль оформилась, я поймал себя на определении этого холода чем-то замогильным, и это меня так напугало, что я уже совершенно не понимал, как можно бояться больше, чем до этой мысли, и можно ли пугаться ещё. Эти раздумья меня немного успокоили, я вновь осознанно стал разглядывать стену елей, окружавших мою палатку.

Ели эти не казались зловещими – они действительно были таковыми. Сколько я ни старался найти что-то естественное в их расположении – они всё продолжали казаться слишком правильными, неживыми, поставленными сюда чьей-то рукой, чтоб сдержать меня и не выпустить.

При этой мысли страшная догадка поразила меня. Что если правда, что если все эти ели здесь, чтоб запереть меня наедине со страхами?

Я вскочил с настила пола палатки. Сердце билось бешено, в мыслях был хаос, в душе – смятение. Я выскочил из палатки, по пути запутавшись в ткани откидной дверцы, упал, подскользнувшись на мокрую траву и полупотухшие угли своего костра, боль прожгла руку от ладони до предплечья, я немедленно вскочил и, как плохой клоун, шатаясь, постоянно падая, добежал до ближайшей ели, в полном помутнении рассудка не понимая, что я делаю. Я схватился за сырую, скользкую кору ствола, и, рыдая,осел под ветвями на землю, слёзы мои смешивались с грузныим каплями на покрове мха.

Так – рыдая под моим деревом-мучителем – я провёл, как мне показалось, довольно долго. Впрочем, с уверенностью я утверждать не могу, потому как в совершеном сумасшествии и смятении мыслей в тот момент счёт времени у меня мог многократно разниться с истиной.

Осознанное понимание происходящего вновь вернулось ко мне, когда, очевидно, под порывом ветра на меня осыпался целый каскад крупных капель с грузных ветвей ели. Я понял, что уже успел проплакать все слёзы и перестать рыдать, успел уже почти потерять сознание от нервного перенапряжения. Более того, ночь уже сменилась днём или, по крайней мере нарождалась заря, потому что вся моя поляна, теперь окутанная туманом, и от этого дымчатая и феерически-неестественная, была пронизано пятнами, отсветами, раплывчатыми облаками бледного и нелучистого света. Я решил, что пережил самую страшную ночь в жизни.

Расслабившись при этой успокаивающей мысли, я откинулся назад, прислонив голову к стволу ели. Взгляд мой упал в просвет меж ветвями на небо. И тут внутри меня всё снова оборвалось, рухнуло. Я не только не пережил этой ночи - она ещё только начиналась. Надо мной была полная луна. Это её бледный свет сшивал воедино слои тумана над поляной.

Я вдруг понял, что сижу спиной к темному просвету между деревьями. И на мгновение, как уже было, я вновь увидел себя со стороны – с лицом до полусмерти напуганного, наполовину безумного от этого страха, слабого, безвольного человека, я сидел, прислонившись к ели, вперив свой безумный взгляд в туман. Из сознания со скоростью мысли неслись все картины моих страхов и фобий, все жуткие впечатления, всё, что меня пугало, тревожило, всё было гротескно преувеличено, каждая мелкая жизненная неудача стала жутким ммонстром и, тесня других таких же, лезла наружу – из меня самого. Голова раскалывалась. Я хотел кричать. Но стоило открыть рот, как я снова увидел тех, кого ждать было страшнее смерти. Мои ночные гости, мои истязатели, появились все в одночасье на туманной поляне. Крик отчаяния так и не покинул моих голосовых связок, я плотно зажмурился, но в следующую секунду раскрыл глаза широко и неестественно. На поляне уже было меньше тумана, горел костёр. Меня обуял животный ужас. Здесь больше ничего не происходило подконтрольно мне или подконтрольно какой-либо объяснимой реальности, был только до отчаяния ужасающий карнавал страха. Дальнейшее я видел урывками, потому что темнота помешательства попеременно застилала мне взгляд, от этого было только ещё хуже, потому что я теперь не видел и последовательности происходящего. Тёмная пелена словно избирательно скрывала нечто подготовительное, несущественное, и показывала мне только то, что должно было пугать меня.

В просветах между этой слепотой я видел, как фигуры водили хоровод вокруг костра. С каждым просветлением они были всё отчётливее, тумана было всё меньше, костёр горел необыкновенно весело. В какой-то момент на поляну упал яркий луч лунной бледноты, как театральный прожектор, превратив действо во что-то показательное, постановочное. Я весь дрожал. За мной была тьма, я не слышал ни звука, кроме своего немого стона, я не мог сдвинуться с места – только смотрел обрывки кадров кошмара.

В несколько следующих просветлений между елями вновь появилась та самая зеркальная, глянцевая чернота, ещё немного – и на ней появились знакомые, но неузнаваемые знаки. Слепота стала приходить чаще, но оставалась на более короткие промежутки. Спустя какое-то время всё бешено мигало, как на плохо поставленном концерте – и во мне рос ком страха, желания кричать, желания сбежать отсюда куда угодно, или уже скорее умереть.

Каким-то непостижимым усилием воли, которое далось уже не мне, а некому резерву организма, которым сознательно невозможно управлять – этим самым резервом я вдруг вскочил и побежал. Побежал к своей палатке, мне показалось, что по пути я задел рукой одного из призраков, что с ним стало, я не успел и не хотел заметить. Достигнув палатки я вдруг, уже совершенно не контролируя себя, пробежал мимо неё, даже не обратив внимания на то, что вот она – цель моего бега – промелькнула рядом, я подскочил к противоположенному краю поляны ,к краю темноты и принялся, как одержимый, считать стволы елей. Я бежал по окружности моей лесной тюрьмы, в голове мелькали числа. Я не знал, откуда начал, и не понимал, где прекратить подсчёт, но одно было для меня совершенно очевидно – с каждым моим кругом, совершаемым всё более судорожно трясущимся телом, стволов этих становилось меньше, а промежутки между ними – уже. Поляна сжималась, поляна ловила меня, поляня стягивала меня и призраков воедино, вместе. Это был невыносимый ужас, удар, перенести который я смог неизвестно как и до сих пор не уверен, смог ли вообще. Такой приступ трепета перед кошмарным осознанием неизбежной близости с какими-то ожившими мертвецами, с лицами прошлого ,с их трупным ядом неестественности – эта мысль уничтожала меня, рвала меня изнутри, пока я продолжал кружиться по поляне.

Всё повторяя круги, я начал забываться. Сознание не контролировало больше ни движения, ни взгляда, ни осознанной мысли. Вместо мышления были какие-то обрывки, вместо зрительных образов – такие же неполные, жуткие картины, словно вырванные со страниц чёрно-белой газеты из статьи с очень плохой иллюстрацией. Я уже не чувствовал страха, а просто знал, что мне очень страшно, потому что страх этот настолько уже наполнял меня, что становился чем-то почти естественным.

В один из бессчётных кругов какое-то внешнее тепло стало разливаться по моим ладоням. Довольно поздно я сообразил, что это тепло похоже на прикосновение чужой руки. Мне страшно было даже подумать, что кто-то взял меня за руку и, с другой стороны, теплор вселяло мысль, что, может, это нечто близкое, родное, живое.

Я посмотрел на свою правую ладонь. Моя рука крепко сжимала густую черноту. У меня перехватило дыхание. В моей руке была тёплая темнота. Голова закружилась и я начал падать.

Но что-то остановило меня. Что-то напряженно удерживало меня. Я бессознательно принял эту помощь и не упал. Когла же я вновь взглянул на руку, в ней была ярко-красная дымка. Я держал дым, туман, словно он был дверной ручкой. И он был тёплым. Мне тяжело было даже держать равновесие, мозг скомандовал не сметь больше смотреть на это, ибо он не способен был больше обрабатывать столько невероятных впечатлений одновременно. Я зажмурился и безвольно опустился на колени.

Сразу же пришло чувство, что кто-то тянет меня за левую руку, а справа словно что-то подступило. Стоять на коленях было немного легче, поэтому я осмелился открыть глаза.

Слева от меня стоял рыцарь в полных латах, и тянул меня за руку. Справа вплотную ко мне стояла неодетая женщина и тоже держала меня за руку. Их головы были повернуты ко мне. Взгляда рыцаря я не разглядел под забралом смешного остроносовоого шлема, а женщина смотрела на меня с недоумением.

Я понял, что начинаю падать в обморок от этого дикого зрелища. Чернота, красная дымка почему-то эволюционировали в рыцаря и женщину. Я уже даже не пытался связать это воедино. Сознание гасло.

Но нечто необъяснимо заставило меня встать. Я обнаружил себя звеном в цепи огромного хоровода. Это было кольцевое шествие тех самых призраков, что мучали меня по ночам – и я был среди них. Ноги сами собой повторяли ритм шагов их общего танца. Спиной к елям, я кружился вместе с пришедшими из непознанного мира, столшь страшного, загадочного и манящего. Я не думал, я не осознавал происходящего. Но образы действа, словно кадры из сильного фильма, врезались мне глубоко в сознание.

Поляна преобразилась. Контуры верхушек елей резкими, чёткими границами выделялись на фоне глубокого тёмно-фиолетового неба, а ниже, где соседние мягкие скаты их грузных ветвей сходились воедино, цвет самих елей настоько контрастировал с небом, что хвоя казалось смолисто-чёрной. Моей палатки на поляне словно никогда не было. Даже следа на высокой траве не осталось. Зато костёр горел на том же месте, где я его развёл – почти посередине поляны. Горел весело, высоко, языки пламени жили словно отдельно друг от друга, каждый был как самостоятельное багровое древо. Их стволы и ветви танцевали, переплетались друг с другом, и их узоры были столь чёткими, что напоминали какие-то древние руны, какими их рисуют в иллюстрациях к фентезийным книжкам. И всё больше и больше моему работавшему отдельно от меня самого мозгу казалось, что узоры этих рун напоминают нечто знакомое.

Пламя бурно вырисовывало слово, которое знакомо каждому человеку с ранних лет – его собственное имя. Как я ни старался списать это на игру перевозбуждённого воображения, языки огня выписывали в ночном воздухе моё имя, чётко, стремительно. В черноте резко появлялись чёрточки букв, оставляя след искр, пропадали, чтоб через мгновение вновь прочертить эти же чёрточки здесь же. Сколько ни продолжался хоровод, сколько я ни смещался по окружности поляны то в одну, то в другую сторону то за рыцарем, то за нагой женщиной – костёр всё оставался на том же месте и имя всё время рисовалось ко мне именно той правильной стороной, где я мог его прочитать.

С какой чёртовой надобности этому сумасшествию понадобилось ещё и моё имя, я не способен был даже предположить. Наверно, это спасло меня от полного сумасшествия, потому что, с одной стороны, мысль о том, что всё это как-то привязано именно ко мне, меня бы, пожалуй, убила, а с другой – увидев своё имя, я немного пришёл в себя. Я был скорее в замешательстве, чем в панике. В конце концов, до сих пор мне не нанесли никакого вреда, так с чего бы дальше ситуации ухудшаться? Я даже почти решил, что мне интересно, что будет дальше.

Тем временем природа решила добавить своей сдержанной торжественности. На небе вот так сразу, как будто кто-то нажал на кнопку, появились, как зажженные, звёзды. Я вдруг заметил, что всё это время дул ветер, а теперь стало тихо, ночной воздух не колыхался. Костёр горел ровно, моё огненное имя теперь полыхало ровнымих, как жерди, языками огня. Его крупные искры взмывали высоко в ночное небо и терялись – то ли между налетевших из чащи светлячков, то ли меж звёзд, сменив где-то по пути свой цвет с пламенно-оранжевого до зеленовато-белого.

Я оглядел процессию, с которой невольно танцевал. Кроме рыцаря и женщины в ней были и все те, кто досаждал мне ещё в городе, и ещё множество доселе не виданных мною, невообразимых персонажей. Здесь были люди – хотя я был совершено уверен, что они никакие не люди - самых разных рас, эпох; разнообразию одежды, украшений мог бы позавидовать любой самый крупный карнавал. Я невольно засмотрелся на всю эту пестроту и вдруг увидел, что за спинами хоровода в геометрически почти ровных просветах меж стволами елей полыхали огни. В мелькании моих ночных спутников я разглядел почти сразу, что сколько было на этой поляне просветов меж могучими деревьями, столько было моих полыхающих имён. С каким-то безразличием я понял, что там снова эти зеркала, и дальше, мысль привела меня к пониманию... там в квартире, эти призраки шептали моё имя, и в моём помутневшем зеркале бегали целые строки моего имени, а я не умел расслышать и разглядеть. В тот миг это показалось таким странным, таким неуклюжим неумением с моей стороны, что мне стало противно. Моё имя теперь, будто компенсируя то моё непонимание, было везде на поляне, горело в её центре, вилось искрами к небесам, мерцало бесконечными отражениями в чёрной зеркальной стене за елями, и вдобавок звучало из уст призраков, певших единым голосом – моё имя на все лады, то мелодично, то отрывисто, гулко и торжественно. И снова я поразился себе, как не расслышал этого раньше, и как резко понимание происходящего меняет это происходящее.

Танец продолжался. Мы кружились всё быстрее. Мне было легко, но только в мыслях, ноги мои едва поспевали за ритмом общих движений, которые они, повинуясь неизвестно откуда взявшемуся умению, повторяли. Спустя мгновения я уже почти летел надо мхом, увлекаемый вихрем безумного хоровода, становившегося похожим на бурю, смерч.

И я всё таки упал. Это было то, чего я больше всего не хотел в тот момент – я был уже почти пьян этим вихрем, мне хотелось смеяться, кружиться дальше, лететь искрой к глубоко-фиолетовому небу. А вместо этого я упал на мягкий мох, мой взгляд дёг прямо по ходу нашего до сих пор общего дикого хоровода, и я видел, как надо мной, сквозь меня продолжают нестись в танце безтелесные фигуры, неизвестно как державшие меня. И почему-то я отметил про себя мелочь: было видно, что под этой кружащейся толпой на мягком покрове только редкие следы. Мои.

Хоровод становился настолько быстрым, что было трудно отличать фигуры, при этом почему-то лица призраков оставались строго чёткими. Я смотрел на бесконечный вихрь мертвецких масок и головных уборов, закрывавших их, и мой ужас возвращался.

При этом я подумал, что наверняка мой (или уже давно не мой?) костёр непременно тоже должен был превратиться во что-то ужасное. Я резко обернулся к огню. Он показался невероятно далёким – будучи в центре поляны, которая теперь внезапно была такой огромной, что краем глаза я с трудом различал очертания деревьев на том конце. Костёр скручивался в поразительно красивую спираль – словно повинуясь ветру, кружащемуся на поляне вместе с хороводом, языки пламени скричивались в ровно очерченную многогранную спираль, которая росла вслед за своими искрами к небесам. Зрелище было пркрасно.

В следующий момент внутри огненной спирали начала появляться огромная фигура. Это был контур черноты, огромное пятно непроницаемого мрака, заключенное в стремительные огненные кольца. Призраки вдруг стали громче возглашать моё злополучное имя, само становившееся похожим на вихрь в их голосах.

Я уже мог различить, что черный контур – фигура человека необычайного роста. Это чёрный великан стоял, широко поставив ноги, прямо на том месте, где должны были быть угли, а голова его, казалось, подпирала небеса. Он вдруг резко вскинул огромные руки. Огненная спираль развеялась, как обрывки слабой паутины разлетаются по ветру, свет от костра внезапно словно отяжелел и робко прижался к самой земле, а хоровод мгновенно остановился и замолк.

Я смотрел, не в силах ничего предпринять, как составлявший фигуру мрак вдруг стал осторожно мерцать, просветляться глубинным светом, пока не очертился светлым контуром, так, что теперь можно было рассмотреть профиль его лица. Я в ужасе хотел закричать – это было моё лицо. Я был совершенно уверен, словно мой профиль смотрел на себя в зеркало, профиль этого великана был моим. Провожая взглядом черты его лица, я посмотрел на небо, где уже были огромные тяжелые тучи, и они рисовали это же – моё – лицо. Рисовали во всех ракурсах, во всех возможных поворотах, я смотрел, как мельчайшие складки этих туч всё более чётко очерчивают мои черты, и когда они стали уже неоспоримо ясными, я посмотрел на великана, и увидел невообразимо страшную картину: посреди поляны, на или над костром, ростом выше елей стоял я сам.

Загремели залпами голоса привидений. Торжественно и громогласно – они возвещали на весь свой мир: «Хозяин Ночи! Хозяин Ночи!» - и повторяли бессчётное количество раз, то ли эхом, то ли непревзойдённо чётко переливаясь голосами от одного к другому, пока всё не слилось в один нераздельный гул, и, тем не менее, не могло быть яснее, что они возглашают.

«Хозяин Ночи!» - раздавалось под сенью деревьев, неслось к самым небесам и выворачивало мою душу наизнанку.

«Хозяин Ночи!»

Меня обуял дикий, непердаваемый ужас и, вместе с ним, неукротимое бешенство. Я вскочил на ноги и закричал, что было моих сил.

- НЕТ!

Словно последний звук перед концом света, прозвучал этот возглас, внезапно перекрыв всё – и шум, и ветер.

Я смотрел на себя самого, моё сердце клокотало, а эхо несло по всему миру мой отчаянный возглас. И я понял, что я разрушил всё, что это конец.

Когда не стало Хозяина Ночи, не стало самой ночи, я всё ещё стоял на краю поляны. Всё было таким обычным. Ели шумели под ветром, моросил дождь, а я сам, как призрак, стоял и не чувствовал ни ветра, ни сырости. Мой пустой взгляд отрешенно искал что-то, напомнившее бы о ночи. Но было утро, время поглотило всё, что могло бы остаться, его стремительная река унесла и костёр, и Хозяина, и хоровод, и ту поляну, и меня.

Я был на другой поляне, и это был другой я. Мне было пусто и холодно. Душа мерзла, оттого этот холод внутри был столь сильным, что сырой ветер казался мне теплом в чистом виде.

Я склонил голову, стараясь взглянуть на окружающее под другим углом, не зная, что я ищу и что я хочу увидеть. Когда же ничего не изменилось, и хмурые тучи не показали ни лица девушки, ни битвы цветов, я зажмурился и сел на колени.

Я определённо чувствовал себя призраком. Но не было ни воспоминания, которое могло бы вернуть меня в безумный и пьянящий хоровод, ни спутников, готовых танцевть со мной неукротимый танец вихря ради Хозяина Ночи.

Я провёл пару скомканных неосмысленных часов, сидя на поляне. Моя палатка была здесь, сырая и продуваемая порывами ветра. Костёр давно погас. Ели волновались каждой хвоинкой, а я был ничтожно малым на этой пояне, среди огромного, пустого и безжизненного леса.

Я был несчастен.

Как я вернулся к дороге, мне теперь не вспомнить. К вечеру я был дома, в городе, встретившем меня новым, ранее незамеченным обликом серости и скуки. Было пусто, безжизненно. Я призраком шёл сквозь толпу.

Закрыв за собой входную дверь квартиры, я без сил опустился на постель, глядя в окно. Мой мир, мой мозг, моя душа были незаполнены, их страшная свежая чернота бездонных объёмов и невероятных возможностей меня угнетала. Словно искуственый, мой организм работал отдельно от меня, а я наблюдал, словно призрак. Не знаю, спустя какое время меня поглотил сон. Последнее, что я видел перед царсвом таких же пустынных, беспризрачных грёз, была тонкая трещина на стекле окна моей одинокой и безмерно огромной спальни, окруженной елями, фиолетовым небом и мутным зеркалом моей пустой души.