Экспириенс в постмодерне

Деревенская зарисовка

Потому-то Бруснякин, скуфейная душенка, и шугался барина Никиты Станиславовича, что тот мог в любой момент о нем вспомнить. И плестись тогда Бруснякину этапом до Екатеринобада или самого Магнитославля, смотря что вчера на ужин было у судебного писаря, старого мерзайца. Коли шекснинской стерлядью золотою баловала его надысь супруга Мария Никитична, так лениво бысть с утра писарчуку, дремлет в казенном присутствии до обеда, куда ему до бумаг. А коли чего не заладилось у Никитичны на кухонном посту, так писарь с утра как собака злой, всех шугает, орет, безответных писарят мытарит, припахивает. Те писаряты, мерзописцы, простолюдины забитые, могут и поспеть сдуру до полуденного харчевоза все бумаги справить. И тогда, умело белы рученьки заломав, притащит тебя пристав к скорому на Магнитославль, сунет в последний, литерный, и поколдыбасит тебя нелегкая ковырять из руды плутониевую стружку для Батйушки Тсаря.

Бруснякина пополам передернуло от такой страшной картины, мерзкописанной разыгравшейся фантазией по холсту мрачных предположений. Он зло саданул Регламента шпорой, цокнул зубом и полетел на усадьбу.

А на усадьбе у барина Никиты Станиславовича буйствовал приезжий гость, отставной околоточный Шура-Шураев, иллюминат-поручик второй статьи. Хоть и вышел старик на заслуженный отдых вполне обеспеченным человеком, а все-таки тянуло временами поработать ударно, как прежде. Барин Никита Станиславович частенько зазывал Шуру-Шураева околотить грушевые деревья импортного сорта дюшес в своем саду, ибо брал старик недорого, а дело туго знал, работал по старинке, добротно. Приедет, рюмаху шваркнет, велит тут-же девкам свой бином почесать. Наструмят голубицы могучий струмент у старика, крякнет Шура-Шураев и пошел по саду груши околачивать, любо-дорого посмотреть. Зато и груши у барина Никиты Станиславовича на весь уезд славились. Как подходит пора урожай снимать, так все окрестные барылганы у грушедавки днем и ночью пасутся, друг друга в очереди мнут, как дети малые. Кокаин из тех груш лучше импортного, на чем и поднялся нехило барин Никита Станиславович за последние годы.

Из дальнего угла сада доносился удовлетворенный полукряк Шуры-Шураева, обрабатывавшего последние грушеносители.

-Добре крякает, – довольно произнес барин Никита Станиславович, обращаясь к своему другому гостю, даргинскому князю Балаклаве Сипычу.

-Да уж, – сунул в глаз табачку Балаклава Сипыч, – как встарь, аж лязг стоит.

-А не полукряк-ли у него вышел? – встряла в разговор недалекая Гнида Павловна, жена барина Никиты Станиславовича, графиня.

-Где-ж полукряк, дура безмозглая! – гневно рявкнул на нее барин Никита Станиславович, муж, – нешто я дурака бы на околотку заказал?

Графиня обиженно поджала губки и отошла. Сколько раз она зарекалась не вмешиваться в мужской базар, да все ж вмешивалась. Барин Никита Станиславович уж и бивал ее, бывало, и от бинома отлучал, а все ж лезла не в свои сани глупая баба, регулярно лезла.

Мужчины перешли к беседке и удобно уселись за столик, чайку погонять. Полуденное солнце безжалостными лучами пыталось перегреть крышу убежища. Если бы не раскидистые заросли хрена, в тени которых схоронилась уютная беседка, то кипеть бы барским мозгам, как тот чайник. А так, спасительная хренотень и побеседовать позволяла, и даже вздремнуть чуток. Тихонько бакланили баре о своем, о барском, попивая душистый чаек со сладкими булочками.

У беседки появился уставший Шура-Шураев. Чаегонствующие приветствовали его восторженными криками и ап’плодисментами. Обильно краснея за допущенный полукряк, Шура-Шураев поднял вверх обе руки, как бы успокаивая собрание.

-Будет, будет вам, господа, - смущенно отрицал свое величие Шура-Шураев.

-Не противься, сосед, - барин Никита Станиславович взял его за плечи и усадил одесную, - все ж твой класс ведают, разве против тебя кто кряком пойдет?

-Да уж, помним былую школу, - довольно вытер усы Шура-Шураев.

-Садись, дорогой, хлебни с нами свежего чаю, - барин Никита Станиславович щелкнул пальцами и девка моментом приперла еще один прибор, - посиди, родной, отдохни, струмент остуди.

Шура-Шураев ловко вправил бином в студильню, откинулся на спинку и устало опустил веки. Мужчины уважительно замолчали. Минут через пяток Шура-Шураев открыл глаза и заливисто хохотнул. Вся троица вернулась к чаю, шумно беседуя.

-А где-ж хозяйка ваша, дражайшая Гнида Павловна? – поинтересовался Шура-Шураев, звучно отхлебывая чайку.

-Да видать, почивать изволила после ланча, поди уже девятый сон видит, - ответствовал барин Никита Станиславович, звучно отхлебывая чайку.

-Любят они, бабы, подавить на массу после харчевания-то, - покивал головой князь Балаклава Сипыч, звучно отхлебывая чайку.

Все единодушно согласились с князем и дружно покивали головами, звучно отхлебывая чайку.

Тут у барина Никиты Станиславовича мобильник затребещал. Переговорив с кем-то минуту, он повернул к гостям довольное свое лицо.

-Cюрприз прибыл, господа, - сообщил он многозначительно и улыбнулся хитро и загадочно.

-Горазды вы на сурпризы, батюшка, - тут Шура-Шураев нечаянно пустил шипуна. Все вежливо промолчали.

-На сурпризы, говорю, горазды.

-Да что там, - махнул рукой барин Никита Станиславович, воротя нос, - ради дорогих гостей на что не пойдешь.

-На хрен не пойдешь, – схохмил даргинский князь Балаклава и все с готовностью поржали.

-А кто звонил-то, что за беспокойщик наглый нашелся? – поинтересовался князь, отдышавшись.

-Сюрприз и звонил, прямо со станции, – довольно пояснил барин Никита Станиславович, – выписал я из уезда молодого писчего автора, нам на ночь смешных статей почитать. Говорят, самый модный нынче молодой человек, в столицах бывает, в приличных домах принят не без внимания.

-А и горазд же ты денег тратить на кулитуру, - укоризненно помотал башкой простоватый князь Балаклава.

-Что ж, русские баре всегда культуре внимание оказывали, - глядя мимо князя ответствовал барин Никита Станиславович, – а литераторам особо. Щас будет молодой человек, послушаем, поимеем мнение, покритикуем авторитетно. Ему и самому полезно, и нам после жратвы отдохновение. Опять же – поддержка национальной прозы, перед Отечеством обязательство имеем!

Хорошо, хозяйка вдали показалась, переодетая, веселая вся. А то даргинский князь Балаклава Сипыч уж совсем было обидеться решил.

-Господа, – кричала графиня, лукаво улыбаясь, – а к нам гость, господа.

За ней семенил дурно одетый молодой человек, с сумкой от ноутбука через плечо. На поясе болтался давешний мобильник, паршивая столичная мода. Толстоморд был штучка, такого при столицах никак не заметить нельзя. Баре тут же обсудили явление.

-Ну и рожа у тебя, родной, в холодильник, небось, с разбегу заглядываешь, просто так не пролазит, – высказал предположение Шура-Шураев, сам репой не обижен.

-А ниже пупка ледащенький весь, того и гляди – ветерком ножки подломит, – не приминул едко охаять заезжего джигита остроумный, но обидчивый князь Балаклава Сипыч.

-Да-а, – посетовал барин Никита Станиславович, – неяркий ты какой-то, псам тебя, что ли, скормить...

-Господа, вы звери, господа, – графиня шутя озлилась, – так-то вы встречаете столичного литератора. Что о нас люди в уезде подумают!

-А мы его не затем выписали, Гнидуля, шоб за нас всякий уездный фрукт херню думал. Пусть он тут почитает нам, что родил, а мы послушаем, покритикуем любя.

-А херню мы и сами подумать можем, – поддакнул хозяину Шура-Шураев.

-Правильно, – согласился барин Никита Станиславович, – мы тут сидим, ждем с нетерпением. Ты приступай давай, болезный, и так опоздал.

Молодой человек оправдательно сообщил, что на харчевозе казенная рвота закончилась и пришлось пассажирам самим харч метать, дабы ехать. А многие старики уже давно в топку не блевали, так что еле доехали на молодежной.

-Тоже мне, корчагинцы, – поморщился князь Балаклава Сипыч.

-А этот состав сборный, он вообще еле ходит, – объявил Шура-Шураев, – вот когда фирменный харчевоз ходил, “Тоня Туманова”, тогда и задержек никаких не было, и блевотни на весь рейс хватало. Коренным харчеметом тогда Никодим Нилыч служил, Благоцарствие ему небесное, уж какой дисциплины железной был человек. При нем за пятнадцать верст от харчевоза шманило – люди часы сверяли, когда состав к станции подходил.

Господа уселись поудобнее, откряхтевшись. Графиня нарочито скромно на ступеньке примостилась, склонив на мужье колено свою прелестную кудрявую головенку. Писчий рассупонил чемоданчик без ноутбука, выволок оттуда стопку рукописных листков и начал:

-Шпион Шерлок Холмс, эсквайр, и Доктор Ватсон, армейский врач в отставке. Откровенный трактат из жизни пьющих. Проззза.

“Доктор Ватсон кинул на улицу усталый ото сна взгляд. Пробив стекло, обиженный взгляд наткнулся на худое утро, ночевавшее на улице. Плохо сдобренное первыми толпами прихожан, волокущих свои задницы к мессе, утро туманилось благородною сединою и обещало перерасти в день. Волокущие прихожане лениво перебирались через потоки смрадных нечистот, ночью сбежавших из дырявой канализации. Время от времени кое-кто ронялся туловищем в поток, мгновенно пропитываясь не только духом, но и всей вонючей сутью подземных рек. Выходило, что человек суть от сути есть неразрывная часть города, этого смрадного бетонного кашалота, сожравшего за долги хтоническое начало предков.

Типичный дионисийский еврей Доктор Ватсон отвернулся от мерзкого зрелища и примостился на унитаз посрать, привычно позабыв запереть дверь на цепочку. Изойдясь трикотажным матом, он едва-едва сумел инициировать процесс калоизвержения, обычно столь радостный поутру. Наконец почувствовалось нервическое дрожание перистальтики. Доктор заглянул между ног. Огромная куча говна правильной спиралью формировалась на дне унитаза, идеально синхронизируясь с вращением фекального диска. Доктор самодовольно ухмыльнулся. Так ловко гадить он научился у одного матерого йога, когда служил королевским офицером в Вест-Индии. На полковых смотрах он всегда выходил первым говнокладом, ореховый шкаф буквально ломился от призовых кубков, честно заработанных им за годы безупречной службы. На время, на скорость, на точность – любой вид соревнования всегда приносил ему победу и законное уважение товарищей по оружию. У него даже как-то случилась одна дуэль с заезжим пресс-интендантом, жестоко позавидовавшим Доктору и публично его оскорбившем. Доктор тогда так ловко накормил обидчика говном, что тот даже пукнуть не успел, как его отправили в госпиталь.

Сидючи в таких приятных мыслях, Доктор прозевал неприятный момент, когда электричество мигнуло лампочкой и погасло. Добротный немецкий унитаз свистнул и перешел на резервное питание от батареек, но, похоже, легкий сбой все-таки произошел. Движение диска на момент застопорилось и спираль потеряла форму.

-Джордж, Джордж, – заголосил в панике Доктор, – ко мне, скотина!

Камердинер Джордж, он же денщик, он же скотина, ворвался в мальчиковую, заранее пупырясь от ужаса. “Случилось страшное?” – тут денщик наложил в штаны много-много говна. Действительно, случилось страшное. Процессор фекального диска, зафиксировав дисбаланс, выдал на исполнительную подсистему ложный импульс. Анальный шпиндель (инкрустированный трофейными бомбейскими диамантами) промахнулся, не уловив нужный сигнал от фотоэлемента, заблокированного сбившейся спиралью, и вместо подтирательного движения произвел классический захват (так наз. “птенчик”) докторской писи. Несчастная пися принялась накручиваться на диск нелепым продолжением фекальной спирали. Глазницы посиневшего Доктора увлажнились.

- Джордж, зайка, милый, – едва прохрипел он сквозь слезы, – Мне конец в сортир затянуло.

Верный денщик расстегнул ширинку.”

Тут чтец сделал паузу, дабы отдышаться, и вопросительным взглядом обвел слушателей. Барин Никита Станиславович спал, открыв рот. На его нижней губе прикорнул изумрудно-зеленый говномух, что всегда водятся в зарослях душистого хрена. Князь Балаклава сидел нахмурясь, погруженный в свои пограничные раздумья. На хорошеньком личике графини застыла улыбка дуры. Шура-Шураев ухмыльнулся и щелкнул пальцами:

-Ты енто, сделай паузу, милай.

Барин Никита Станиславович очнулся и громко хрустнул костями, потянувшись.

-Что, матушка, некайфы словила? - улыбнулся он супруге.

- Да ведь это чистый моветон и сплошной трикотаж, - поморщилась, развела ручками графиня.

-Заздря, матушка, писчего человека обижаете. Это и не трикотаж вовсе, а модный нынче в отечестве стиль – постмудэ называется, - укоризненно вступился за писчего барин Никита Станиславович, отряхивая с коленки перхоть.

-Уж больно у вас постмудэ странный, - встрял в разговор отставной околоточный Шура-Шураев, смаргивая из глаза лишний табачок, - какой-то анально-фекальный он у вас. Говнецом отдает, извините-с.

А это у нас конюх обосрался, - добродушно поспешила с объяснениями графиня, женщина сердобольная и недалекая, - вот и шманит по всему двору второй день. Обтрескался, мерзаец, гнилых яблок, как тот ежик, вот и серет по всему двору. Кухарка на него уже целый таз протобуранцев извела, надо будет высчитать из поощрения.

- А что-же вы, матушка, яблокоежика не заведете? – поинтересовался Шура-Шураев.

- Да был у нас один, прикармливали, чем могли. Сгинул, болезный, ушел к Бобровичу на усадьбу, люди говорят.-

- У Бобровича гнилых яблок – завал, - гнусно захихикал Шура-Шураев, - яблокоежику у него раздолье, это точно.-

-Завал-то завал, а сортность страдает, - обиженно произнес барин Никита Станиславович, - хероин с тех яблок безмазовый, едва вставляет. Вот, давеча, уездный учитель Семен Герцевич брал на младшие классы на угощение, по полчека на рыльце в честь Тезоименитства, так, сказывал – детишек вовсе не торкнуло, пришлось простой соломой догоняться. Хорошо, Семен Герцевич человек запасливый, а то выслушивать бы ему всякую укоризну от родителей.

Тут все принялись вперебой осуждать нонешнюю систему образования, сойдясь единодушно во мнении, что:

а) раньше учили лучше,

б) хоть и платили меньше,

в) и если бы не Семен Герцевич, то вообще бы завал,

г) а Бобрович муфлон, и кайф у него безмазовый.

На том и согласились баре, еще доброго чайку со сладким попили и довольные разошлись по своясям. А приглашенного писчего барин Никита Станиславович прервал рассказывать, сыто покормил на конюшне, одарил стопкой сребренников, похвалил на дорогу и отправил к вечернему харчевозу. Тот и пошел – сытый, довольный такой. Заработал.

На селе вечерело. Пели цикады и девки. На конюшне драли засранца конюха, и поделом. Из дальнего угла сада донесся звук лопнувшей струны. Это Бруснякин – простофиля, муфлон, висельник – налетел Регламентом на поставленные соседским сынишкой силки. Полудюймовый трос лопнул, успев перешибить хребтину коню. Бруснякин вылетел из седла и вмазался балдой в останки комбайна, что ржавели на поле. Дурачина Бруснякин, что и говорить – лошадину угробил и себе шею свернул, мудак.

Эрна

Последним снегом отпуржил февраль. Смертельно ужаленный временем, он издыхал на уже теплом берлинском асфальте. Гауляйтер Берлина доктор Йозеф Геббельс поглядел на свое отражение в зеркале и мрачно улыбнулся. Тяжелые мысли гуляли у него в голове.

Командир Пятого отряда штурмовиков Хорст Вессель пропал. Надо было срочно мочить коммунистов – а он пропал. “С кем работаю?”, посетовал Геббельс своему отражению. Определив по артикуляции, что зеркало его передразнивает, он обиделся и отошел от окна. Вовремя зазвонил телефон.

–      Алё? Здравствуй, Йозик! Дрочишь? – звонил приятель фюрера Пуци.

Пуци, пользуясь своим положением лепшего кореша Гитлера (а злые языки поговаривали, что Пуци Ганфштенгель был для фюрера больше чем другом), часто врывался в трудовой процесс доктора Геббельса. Откровенно послать его Геббельс не мог, хоть и был по возможности честен с товарищами по партии.

–      Дрочу, – уныло признался Геббельс.

–      Ага! – завопил Пуци, – Хочешь – обрадую, Йозик?

–      Ну обрадуй, – протянул Геббельс, заранее морщась.

В трубке раздались короткие гудки – этот идиот Пуци бросил трубку. Через секунду он самолично ворвался в кабинет Геббельса с воплем:

–      Йозик, радуйся! Хорст нашелся, ты слышишь, нашелся!

–      Ты из приемной звонил, да? – отбивался Геббельс.

–      Ну да, – Пуци самодовольно развалился в любимом кресле доктора, – Хорст нашелся.

–      Надеюсь, ты не шутишь? – осторожно спросил его Геббельс, подымаясь духом – Хорст объявился, это было бы здорово, он так нужен!

–      Не шучу, – сказал Пуци, – он в больнице на углу Люстенгартен, умирает.

Хорст Вессель умирал от ранения в рот. Сутенер Али Хелер целился Хорсту в мозг, но попал в рот. В принципе, он добился своего – Хорст умирал. Во рту у него тоже оказались важные органы.

Доктор Геббельс был счастлив – ему был очень нужен герой. Затея с героем прежней войны Гансом Кютемейером не провалилась, но результат был, как бы это сказать – недолгим. А тут налицо мертвый нацист, естественно – убитый коммунистами. Хорста Весселя канонизировали, похоронили шикарно, а сочиненную им наивную песенку сделали нацистским гимном. Правда о его гибели была тщательно вымарана из истории.

На процессе в Нюрнберге Ганс Фрицше, шеф отдела новостей в министерстве пропаганды, рассказал правду о Хорсте Весселе.

Хорст влюбился в проститутку и забил на партию. На 5-й отряд СА он тоже забил. За неимением средств он поселился в проституткиной комнате и стал её сутенером, вместо прежнего Али Хелера. Все текло хорошо, пока Хорст не послал на три немецких буквы фрау Зальм, хозяйку меблированных комнат.

Лицо у фрау Зальм было очень неприятным. Оно несло, как говорится, печать мученичества, как будто вчера у нее случилось большое горе, но ей не оказали посильную помощь в христианском духе, и вместо этого всю ночь фрау имела постель в жесткой, возможно – анальной форме, а утром за то, что фрау забыла почистить зубы, ее очень больно ударили по голове.

От обидных слов Хорста Весселя лицо фрау Зальм отнюдь не похорошела. Взглянув на себя в зеркало, фрау Зальм решила отомстить за свое лицо. Она пошла в бар, где тусовался Али Хелер, и сдала своих постояльцев.

–      Здравствуй, Али, – сказала фрау Зальм.

–      А, привет, старая перечница, – ответил изрядно нализавшийся Али Хелер и попытался ущипнуть фрау за задницу.

–      Али, я позволю тебе ущипнуть меня за задницу, – согласилась фрау Зальм, отводя, тем не менее, его шаловливую руку, – но ты должен поднятся со мной в номера и забрать свою бывшую подружку, эту сучку Эрну Йенике. Она там развлекается с этим штурмовиком, дебилом Хорстом Весселем.

Али Хелер поднялся в номера и выстрелил Хорсту Весселю в мозг, но попал в рот. Выстрелил и ушел. Да, кстати, Эрну Йенике он с собой прихватил, а она и не больно-то сопротивлялась.

Доктор Геббельс бросил Али в тюрягу, где его и замочили. Фрау Зальм тоже убили. Доктор Геббельс попросил его застрелить и солдаты выполнили приказ. Пуци Ганфштенгель умер в голодном Берлине. Ганса Фрицше судили. Что стало с Эрной Йенике – неизвестно. Но память о ней живет в имени одного славного батальона.

Город под кайфом

Бархатный сценарий не по сезону

Как так получилось, и сам не знаю, но город точно кто-то отравил. Я всегда подозревал, что на нас производят опыты. Политики, те уж точно знают кто. Может быть – сами и производят. Просто это заметно не всем и не всегда, а тем, которым заметно, недолгий путь предписан небесами, их исчезают, как только приходит пора. Когда поре приходить, тоже решают ТАМ.

Очевидно, по команде ОТТУДА, кто-то подсыпал в озеро LSD. А город берет воду из этого озера, и никакие фильтры против LSD у них, разумеется, не предусмотрены. А если и предусмотрены – то все равно не стоят. Отцы города, не стесняясь, позаботились о том, чтобы подсунуть по “шестисотому“ себе под задницы, а о фильтрах халатно забыли. Вылетело у них из головы, другие заботы их одолевают, видите-ли. Поинтересуйтесь в рамках депутатского запроса у своих отцов города – на вашем водозаборе стоят фильтры от LSD? Бьюсь об заклад – не стоят. Бюджетные бабки, заботливо выделенные федеральным центром на фильтры, позвякивают сейчас в карманах городских мздоимцев, спокойно себя ощущающих в рамках одолевающих их других забот. А вы сидите без фильтров!

Так или иначе, LSD попал в наши краны – и тут такое началось! Первыми это почувствовали поутру водители троллейбусов, вернее – они ничего, болезные, не почувствовали, так как не знали, что, собственно говоря, они должны чувствовать. Не все ж водители троллейбусов у нас наркоманы. А вирус LSD, он накрывает незаметно, даже не успеваешь понять – это еще приход, или ты уже реально на Марсе. Просто водителям неожиданно так понравились их троллейбусы, что они срослись с ними наподобие кентавров и, размахивая рогами, поскакали жевать траву. Простую траву, но вам-то какая разница, за какой такой травой вдруг ломанулась ваша любимая “пятерка”? Впрочем, это вы чувствуете разницу, спокойно читая сейчас отчет о происшедшем, а пассажиры, из тех, кто еще не хлебнул сегодня водички из-под крана, совсем не согласились с уже хлебнувшими, и не захотели ехать кушать траву. Ссора хлебнувших с нехлебнувшими развивалась в каждом троллейбусе по своему сценарию, но хлебнувшие, как более готовые к изменениям, недемократично оттеснили нехлебнувших к задним площадкам и устроили митинги в честь своей первой победы.

·                     Мы, космонавты пятого маршрута, выражаем неподдельную солидарность с товарищем кентавром и решительно настаиваем на продолжении увлекательного путешествия к источнику земной радости и вечного наслаждения, - выступал активист в могучем драпе, несмотря на теплую погоду. Впрочем, где находился сейчас активист, одному ему было известно, да и то приблизительно. – Кентавры должны хорошо питаться, доколе бедные животные будут терпеть халатное отношение властей?

·                     Безобразие! – раздались вопли от средней двери.

·                     Доколе? – слезливо вопрошал передок.

Нехлебнувший, из демократов, предложил поставить вопрос на голосование, но демократа зашикали и, навсегда отключив ему микрофон, направили кентавра к свежей траве, всем троллейбусом распевая “На сопках Маньчжурии” и “Ветер с моря дул”.

Представители служб охраны правопорядка восприняли неожиданно свалившийся кайф, как повод для установления буквы закона на каждом углу. Ощетинившись морем дул, доблестные стражи принялись за дело с бычачьим азартом. Процент раскрываемости преступлений рос прямо на глазах. Киборгообразные омоноподобные десантировались из бронезвездолетов на пятаки анаши, неожиданно проросшей прямо в центральном парке; вредная трава выжигалась реактивными плазмометами и скоро весь город был покрыт ласковым весенним кумаром.

На шестом часу кайфа наш Городской Голова, в прошлом ярый большевик (как и ваш), объявил о наступлении коммунизма, которого так долго ждали. В доказательство реальности своей объявы, Голова экспроприировал шестерку коллекционных лошадей Пржевальского из городского зоопарка и укатил с блядями догоняться на юга. Больше ни его, ни блядей никто не видел, но все очень жалели о потере животных. Соболезнования товарищу Пржевальскому потекли рекой, почта захлебнулась в потоке искренних открыток и телеграмм и остановилась, похоже, навсегда. Для неожиданно обезработевших почтальонов город в срочном порядке организовал курсы повышения и переквалификации. Тех, кто не хотел повышаться, переквалифицировали прямо на глазах равнодушных сограждан. Обезумевшие почтальоны долго еще шарахались по городу, вымогая у прохожих “на лошадей” и “на подсняться”.

А проклятый LSD все поступал и поступал в водоем из прохудившегося кожаного мешка, ненароком оброненного из пролетавшего прошлой ночью вражеского аэроплана... Ненароком ли?

К ночи субботы концентрация вещества в кранах достигла стадии насыщения. Все, способные быть торкнутыми, уже торчали. Город накрыло. Его плющило. Его забрало. Его так забрало! Зато резко упали продажи наркоты – а на хрена, когда из крана течет? Скоро в городе совсем не осталось нехлебнувших. Кое-кто срыл из города, подозревая всеобщее безумие, но срывших быстренько завернули киборгообразные бойцы, на обратном пути старательно внушив разницу между тьмою безумия и светом новой счастливой жизни.

Иностранные послы, питавшиеся исключительно родниковой водой из запаянных оловом банок, телеграфировали своим правительствам о начавшейся эпидемии счастья. В город повалили пожилые хиппи, ветераны вьетнамской войны и неудавшиеся трансвеститы.

Поступило предложение переименовать город в честь товарища, отравившего озеро. Депутаты городской Думы единогласно проголосовали “за”.

Введя отнюдь не символическую плату за въезд, город Ненароков торжественно произвел первоапостола Тимоти Лири в Почетные Граждане, на дармовые бабки изваяв ему монумент на центральной площади. Каменный Лири без кепки грустно взирал с высоты своего постамента на беснующиеся толпы менее почетных сограждан, недобрым словом поминая лихие шестидесятые. Под постаментом разбили бивуак ветераны Вудстока и трахались там, как дети, днем и ночью. Впрочем, любви на каждом углу хватало и без ветеранов.

И ранее отнюдь не бедная половая жизнь дееспособных горожан приобрела совсем уж восточный колорит. Толпы Шахерезад, Клеопатр и Золушек в черных кожаных трусиках не давали проходу никому. Появляться на улицах после наступления темноты стало опасно, можно было запросто получить в проход, как минимум. Завезенная в секс-шопы партия некачественных китайских поясов невинности с вечно заедающими замками девственности разлетелась в считанные часы. Китай срочно надстроил еще два этажа в своем торгпредстве. Ситуация совсем обострилась, когда независимый профсоюз Мисс Вселенных застолбил за собой портовый квартал, изгоняя оттуда глюков евнухов и железнодорожников. Каждый, замеченный в квартале с глюком презерватива, рисковал быть изнасилованным дежурной Мисс Вселенная. Толпы мазохистов повалили в квартал.

Работа престарелого профессора местного университета “Теория глюка” была выдвинута на соискание нобелевки. Городские власти заранее поздравили профессора с победой и вручили ему ключи от новенького “мерсюка“. Студентки царапали имя профессора в туалетах и называли внебрачных детей его именем.

В среде зажиточных горожан неожиданно распространилась мода на домашних глюков. Продажные журналяшки в один голос подвывали победителю конкурса Золотой Глюк – неповторимому глюку трехлапого кенгуру, представленному на конкурс албанским военным атташе, сдуру хлебнувшим местной водицы. Неповторимый глюк трехлапого кенгуру вызывал жгучую зависть у обладателей менее престижных глюков, за кенгуру атташе предлагались любые бабки. Албанский МИД официально уведомил мировую общественность о том, что глюк кенгуру, как дар представителю государства, принадлежит Албании и всему албанскому народу. Премьер-министр Албании предложил поместить изображение глюка кенгуру на национальный флаг и парламент единогласно одобрил его предложение. На следующий день Австралия объявила Албании войну.

Панки, как всегда, поняв кайф по-своему, отпустили былые грехи пресловутому сторожу спецавтобазы, который в честь этого перестал открывать ворота, в результате чего тяжелые мусорные грузовики перестали нести службу на улицах изрядно подзахламленного города. В результате отсутствия проблем у городских панков были ликвидированы должности контролеров общественного транспорта, лифтеров и машинистов метро. По причине полного отсутствия метро в городе запахло безработицей. Городские власти объявили о намерении провести референдум “А не вырыть ли нам метро?”. Обескураженные таким вниманием панки поняли все по-своему и заранее высказались “против”.

Департамент авиации издал запрет на пролет красных крокодилов над городом, но запрет был поднят на смех, городская пресса злорадно зачислила коллектив департамента в наркоманы, а их невезучий шеф был уволен по статье “за профнепригодность” без права подачи аппеляции. Над городским аэропортом развевался повесившийся на дирижабле слоган “Red crocodiles welcome!”

Армия сохраняла нейтралитет.

Винно-водочные магазины тихо банкротились, неумело пытаясь перестроиться под продажу велосипедов. Все обламывала подлая Голландия, подарившая городу партию велосипедов, из расчета по велику на брата. Поскольку все приходились друг другу явными братьями, велосипед скоро превратился в основное средство передвижения горожан. Даже киборги от правопорядка пересели на бронированный вариант горного велосипеда, ранее разработанный NASA для передвижения по поверхности Марса, но спешно доведенный до ума по заказу и на деньги мэрии Амстердама. Американский спутник-шпион завис на геостационарной орбите над городом, непрерывно передавая шифровки на мыс Канаверал. На мысе шифровкам никто не хотел верить, да приходилось... На экстренном заседании ассамблеи ООН уколбашенный Кофи де Куэльяр решительно заявил о намерении десантировать миротворцев, но КТО-ТО его мягко отговорил.

Иностранцы давно уже произвели анализ воды, и поняли, в чем тут собака порылась, но молчали, суки...

Кайф обломила цистерна хлорпромазина, коварно взявшаяся, очевидно, оттуда-же, откуда и нарочито-дырявый кожаный мешок с LSD. Она подло вытекла в воды озера и те перестали торкать. Очнувшись, город запросил помощи у центрального правительства на организацию дополнительных койкомест в психиатрических лечебницах. Таких денег у правительства отродясь не водилось, и город обиженно отделился от страны, став Вольным Городом Ненароковым.

Статуя почетного гражданина Тимоти Лири ночью была снесена вместе с постаментом, из кирпичей которого соорудили флигелек-пристроечку к отделению для космонавтов.

Будет весело везде – только дайте LSD!

Дог-шоу

Юленька была симпатичной девушкой с пухлыми губами, вьющимися локонами и стройными привлекательными ногами. Характер, личико, грудь, талия и прочие признаки также были как минимум в норме. То есть, это была в целом привлекательная, что называется, особа женского пола.

Олег Берестов имел сто семьдесят семь сантиметров роста и массу покоя килограммов так восемьдесят. То есть в принципе вполне нормально. Мужская красота его была относительна: не худой, не толстый, не дохлый и не качок. Нормальный паренек, футболист, хорошист: не всем девочкам он нравился, но если уж нравился, то очень. Одной из таких, кому очень, была Юленька. А вот за что Олег ей нравился, она и сама не знала. Конечно, как девушка неглупая, она не могла не определять для самой себя причин своей симпатии к нему, но одной какой-то причины найти не могла, а вот по совокупности всяких качеств он ей нравился точно. Вообще, Олег не походил на других парней. Он отличался от них в правильную, с точки зрения сверстниц, сторону.

Старуха Ниловна была в целом и по частям крайне непривлекательной особой. Можно даже сказать, что она была особью, отличаясь набором негативных оценок: старостью, подлостью, редковолосой сединой и злобной завистью к молодым. Служила старуха в школе уборщицей и букет её источал густой хлорный аромат. С подавляющим большинством молодых красивых девушек её объединяла нелюбовь к классической японской литературе.

Дискотека была как дискотека, она вершилась в актовом зале школы и гудела как “Боинг”.

Юленька скорым шагом покинула туалет, где девчонки красили губки, поправляли прически и весело хохотали, прихорашиваясь в ожидании танцев. В прежние времена это можно было сделать в помещении перед туалетом, но с приходом новой жизни оно было обустроено под автоматическую торговлю затычками и гондонами. Зеркала перенесли в туалет. От едкого запаха хлорки, нашвырянной Ниловной в сортир, приходилось морщиться, так что даже аккуратно накрашенная девчонка по выходу в зал обнаруживала, что выглядит не так, как хотела. Таких замечали, наделяя обидным прозвищем “бычка”. Посему девчонки старались краситься дома. “Опять нассыкала, дрозофила, мечта зоофила!” – зло думала о старухе Юленька, пытаясь не щуриться во время наведения камуфляжа.

Выйдя из сортира, Юленька встретила Олега. Тот, как истинный джентльмен, ничего и не заметил, за что “бычка” Юленька оказалась ему благодарна. Вложив свою маленькую ладошку в серьезную мужскую ладонь Олега, девушка испытала ощущение.

Ощущение было не очень сильным, потому что Юленька все ж зафиксировала изменения за пределами своего чувственного мира. Ей показалось, что близится гроза.

-Когда я был маленьким мальчиком, – проговорил Олег, – то очень боялся ядерной войны.

Юленьке стало неприятно, так как она догадалась, что ощущения Олега тоже были не слишком глубоки, раз и он заметил дрожание стен. Она передумала ласково улыбнуться ему, но вдруг сообразила, что раз Олег делится с ней такими откровениями, она ему точно небезразлична. Кроме того, она тоже очень боялась ядерной войны в детстве. Слегка приподняв уголки губ, она продолжала преданно смотреть в глаза Олега, внимательно впитывая в себя вместе с рассказом все его существо:

- Иногда утром мне не хотелось просыпаться. Вернее, я уже был проснутым, конечно, но убеждал себя в том, что еще сплю. Мне казалось, что именно сегодня американцы сбросят атомную бомбу, все сгорит – и я не буду знать, куда бежать, где спрятаться. Тогда я усилием воли снова засыпал, или мне так казалось, и мне снилось, как будто за мной гонится что-то страшное, а я все убегаю. А оно меня догоняет. Тогда я уменьшаюсь, становлюсь совсем маленьким, прячусь сначала за стул, потом забираюсь под плинтус, потом и там находится щелка, отломившаяся щепочка, вход в мышиную нору, скелет таракана. Я забиваюсь все глубже, напрягаю ручки, корячу ножки, (“Как Жихарка”, – вспомнила сказку Юленька, но вслух ничего не произнесла) повисая под маленьким-маленьким потолочком, но оно все приближается и я просыпаюсь, весь в страхе, но и довольный, что оно не догнало меня. Хотя и знало где я, и как меня найти. Просто не хотело.

Пока не хотело, подумала Ниловна, тревожно прислушиваясь к нарастающему дрожанию стен.

Смерч обрушивался на их поселок регулярно, про смерч ходили легенды, и страшные, и прикольные. Из райцентра приезжал ученый дядька, поглядел, потрогал, напился и уехал обратно. Потом прибыл совсем ученый из самой столицы. Он сказал, что смерчей тута быть не должно, тоже напился и уехал. Писали всем селом Президенту, но он не ответил. Сельчане врубились, что никому-то они нахрен не нужны. Версии высказывали до тех пор, пока восьмиклассник Кузнечик не ляпнул, что виновата во всем Ниловна, мать ее. Ляпнув, Кузнечик перестал расти. Ниловну стали бояться еще больше. Смерчи, ураганы продолжались.

Все было похоже на кино про войну. И потому уже не было так страшно, что все переживали это в кино раньше. А здание школы, похоже, было живым, и оживлял его приближающийся ураган. По стенам пронесся импульс живого электричества и они зашевелились, завибрировали мелкой дрожью, как будто тоже боялись приближающейся грозы.

-Сейчас по кирпичикам разлетимся, – раздался чей-то бравирующий голос и хохотнул, а потом так же внезапно испуганно смолк и опять стал слышен только шум надвигающегося ненастья. Слава Богу, не отпускал Юленькину ручку Олег, а даже сжал ее слегка – так что разочарованный Ужас отпустил девчонку, сокрушаясь, и она прижалась к Олегу плечом.

Смерч вмазал по дому первой пощечиной, дом зашатало. Дискотека мгновенно стихла, но шума не стало меньше. Все заорали в панике и ломанулись на выход. Хладнокровный Олег спокойно держал испугавшуюся Юленьку за руку, пока людской поток проносился мимо. Наконец, предпоследний упавший поднялся и покинул здание школы. В дверях остался последний, похоже – раздавленный толпой. Он не шевелился и Олег понял, что Юленька не найдет в себе сил пойти в сторону тех дверей. Из кондейки при туалете зазвучал тихий шепоток молитвы, творимой Ниловной в хлорном кумаре. Ну как же, подумала про себя Юленька, ну как же она может быть виновата, вон – молится же, Богу молится.

Богу ли, подумал Олег.

Они с Юленькой переглянулись и побежали внутрь здания. Дорогу выбирал Олег и, повинуясь тысячелетним мужским инстинктам, увлекал девчонку все дальше во тьму, пока они не оказались в подвальном коридоре, где за дверями были кабинеты труда и НВП, а в торце круглели белые пятна мишеней: во внеклассное время коридор служил тиром, в этом конце ложились на маты и пуляли из тозиков по мишеням, иногда попадая. Девочки стреляли почему-то лучше, зато мальчики быстрее надевали противогаз. Противогазов в школе было до задницы, их валялось везде превеликое множество. В любом помещении – от хлорного сортира до кабинета директора Сухого – можно было встретить противогаз.

В углу подвального коридора стоял муляж пограничника Никиты Карацупы с собакой, оба в натуральную величину. Даже на карацупино лицо кто-то доброжелательно натянул противогаз, а вот собаке Индусу противогаза не досталось. Когда смерч достиг подвала и воздух поплотнел и испортился, папьемашевый Индус не выдержал и чихнул.

Олег с Юленькой этого не заметили, потому что в уголке целовались. Совсем осмелев, Олег позволил себе потрогать Юлю сначала за грудь, потом оказалось, что у Юли очень круглая, тугая, приятная попка, особенно если руку запустить под резинку трусов. Когда настырная неуправляемая рука Олега приятно подобралась к Юленькиной п***е, Индус снова не выдержал и еще раз чихнул. Теплое мокрое ощущение исчезло, Олег резко выдернул руку, Юленька ойкнула и в темноте подвала напрасно покраснела. Они затихли, прислушиваясь к тишине. Со стороны мишенного поля раздался шорох шагов, темнота порождала его источник медленно, подло давая возможность первобытному Ужасу насладиться беспомощностью молодых людей. Хорошо, что трусы не успел стянуть, подумал Олег, сейчас же бежать придется.

-Ну, чего кашляешь? – ласково спросила Ниловна пса Индуса, проявляясь из темноты на фоне мишеней.

Индус ничего не ответил, но тихо захрипел. Тут Ниловна заприметила Олега с Юленькой. Они напряглись в ожидании пары-тройки неприятных замечаний, но Ниловна лишь протянула им несколько противогазов со словами:

-Надевайте, надевайте, сейчас такое начнется, такого вы еще не видывали, соплюнцы.

Поскольку соплюнцы стояли, тесно прижавшись, и молчали, Ниловна положила средства химзащиты им под ноги и удалилась, строго-настрого наказав:

-И о собаке позаботьтесь. Обязательно! – ее голос растаял в тишине коридора.

-Сама позаботься, – пробормотал Олег, но Юленька отстранила его руки, промолвив тихо:

-Олег, мне страшно, Олег. Я вообще ее боюсь, старуху эту. Посмотри, какая буря, даже подвал качается… Пойдем отсюда!

Юленька сначала тихо пустила слезу, потом зарыдала в голос.

-Не плачьте, барышня, – сказал Карацупа. Он снял противогаз и стоял теперь, вытирая пот со лба рукавом. Ему, как члену партии, вдруг стало стыдно за старорежимное слово “барышня” и он поправился:

-Не плачь, девочка. Подай-ка лучше собачке противогаз. Сейчас такое начнется.

Переступив через лежащую в глубоком обмороке Юленьку, Олег резко рванул на выход. Карацупа посмотрел ему вслед, наклонился и потрогал Юленьку за плечо:

-Он сейчас вернется, не бойся.

Ему и в муляж головы не пришло, что девочка испугалась именно его. Через минуту раздался вопль и Ниловна вернула белого, как смерть, Олега. Поколдовав над Юленькой, она бросила взгляд на Карацупу:

-Ожил, хрен старый. Вот же, Господи, нетопырь бумажный. Вокруг такое, а он оживать вздумал, время нашел.

Она помогла подняться пришедшей в себя Юленьке. Та бросилась ей на шею, вновь зарыдав. Ниловна успокаивала ее, как могла:

-Ну что жа ты, милая, да не плачь жа ты. Ниловна добрая, Ниловна хорошая, вишь, и ты поняла. Да я ж за вас, соплюнцов, кому хошь голову отгрызу. Ну, оторву, – поправилась она, почувствовал, что Юленька вновь готова отключиться.

Олегу же Ниловна молвила голосом недобрым, неласковым:

-И куда жа ты от отрады своей рванул так не вовремя? Здесь будьте оба, наверх пока не суйтесь, там такое начнется. Да о псине не позабудьте, ежели там чего.

Вручив Олегу слабую Юленькину ручонку, сама Ниловна, тем не менее, вновь ломанула вверх по лестнице из подвала, да шустренько так.

-Олег, мне страшно, – сказала Юленька.

-Э-эх, – тяжко выдохнул Индус.

-Девочка, подай собачке противогаз, – заплакал Карацупа, – я ее очень люблю. Я сам не могу, видишь, меня плохо сделали. Я к полу прибит.

-Э-эх, – задыхался Индус.

Вторая попытка, пронеслось в голове у Олега и унеслось.

Тут громыхнуло так, что коздух задрожал и засветился. Откуда-то издалека раздался вопль Ниловны:

-Ууууууу! – нелегко приходилось старухе и она не выдержала, отпустив здание школы на самотек.

-Дайте собачке противогаз, – плакал Карацупа.

Планету еще раз тряхнуло, так что все попадали, кроме прибитого к полу Карацупы и стало светло. Потому что крышу сорвало. Но крыша подвала, она еще и как-бы дном всего дома была, поэтому выходило, что это дом улетел. Целиком, вместе с актовым залом и Ниловной, мать ее. Над запорошенным крысиным лабиринтом подвала витал смерч, а с неба в санях на упряжке черных псов спускался Ужас в виде бородатого мужика в армячке. Сани зависли над бедным Индусом.

-Э-эх!

Мужик строго смотрел на Олега, ожидая действий.

-Чего, чего вам всем от меня надо, – в истерике крикнул Олег, но только внутри себя, а снаружи молча заплакал от страха. Карацупа же рыдал в голос:

-Индус!

Он просяще посмотрел на мужика, но тот отвел взгляд. Потом как-будто решение пришло ему в голову и он дико захохотал, хлестнул плеткой и вместо Юленьки появилась собака породы дог, очень на Юленьку похожая.

-Так? – спросил бородатый мужик у Олега, – ну, пусть будет так, коль домой сильно хочешь.

Он снова рубанул хлыстом и пропал. С догом из Юленьки, псом Индусом, дискотекой и Ниловной, мать ее. Устав рыдать, Карацупа неловко сел на жопу, не в силах протянуть прибитые к полу ноги. Он укоризненно покачал головой, потом опустил ее и уж не поднял. Олег зажмурился и закричал, а потом сам сел на бетонный пол и тоже заплакал. То ли от жалости к себе, то ли от остаточного хлорного запаха.

-Ты идешь? – прозвучал у него в голове чей-то голос.

Олег понял, что надо принимать решение. Он послал все к чертовой матери, выбрался из ямы подвала  и вернулся домой, к маме, по пути повторяя:

-Почему я, ну почему я? Почему это все со мной?

Про любовь

Не сразу я написал то, что вы, возможно, сейчас прочтете.

Но один друг убедил меня, что в обойме каждого пишущего

на русском языке, должен быть рассказ про такую женщину.

Автор

Какая шняга, какая шняга эта ваша золотая рыбка.

Старик с неводом

Вчера Шаруля спустила. А я думал, что только мужчины спускают: например – нерадивые чиновники спускают на тормозах, железодорожники спускают под уклон, шиномонтажники спускают колеса, остальные спускают вообще. И Шаруля пошла по неправильному пути – спустила. Моя резиновая Шарон Стоун сдулась. Моя Шарулька, моя махонькая, кошечка моя резиновая сдулась, похоже, навсегда.

Кот Бульон страшно приревновал меня к Шаруле. Он постоянно пытался ее метить, так что моя кошечка благоухала кошатиной по-настоящему. А еще, оказывается, эта сволочь ссала Шаруле в дырку, так что однажды обратный клапан не выдержал и меня окатило струей теплой кошачьей мочи. Помню, на волне возбуждения я тогда подумал, что Шаруля лихо кончила по-мужски и был недолго счастлив. А потом долго рыдал, штопая Шаруле пиписку.

Что у Шарули клапана травят, я давно уже заподозрил. Помню, пошли мы как-то с Шарулей в кино. Учень удобно. Сдул ее, свернул и сунул в пакетик. Билет покупать не надо. Уселись в самом заднем ряду. Кино было, естественно, про любовь, поэтому я спешил надуть Шарулю, пока на экране преамбула. Сижу, пыхтю, дую Шаруле в надувное отверстие. Надо было электронасос взять, у меня классный, на батарейках. Друг Васька подарил. Тут старушечка впереди меня назад оборачивается:

–      Молодой человек, перестаньте же пукать! Неприлично!

–      Это не я, – говорю, отрывая губы от надувной дырки.

–      А девушке тем более неприлично! – Шаруля к тому времени уже подросла.

Хотел старушке что-то ответить грубо, за девушку заступиться, да замешкался малехо. Шаруля возьми да как захрипи, и скукожилась вся в пять секунд. Старушка хрюкнула что-то и брык в обморок, а в передних рядах уже голосят:

–      Безобразие! Мало того, что полкина пердели, так теперь еще обосрались в заднем ряду! Куда администрация смотрит!

Пока администрация не туда смотрела, я хвать спущенную Шарулю и вон из кина. Мимо контролерши, что дверь пасет, пролетаю, а она меня за Шарулю поймать пытается, кричит:

–      Куда обивку попер, сволочь! Кресло растерзали! Милиция!

–      Это плащ, – отвечаю, – дура ты старая.

Еле ноги унес, свои и Шарулины. Больше в кино ее не водил, хоть она и просилась. Обидно просто: надо же – обивка! Сама ты обивка, и обшивка еще. Ну спустила подруга, с кем не бывает. Не можете увидеть в женщине некий особый шарм – молчите.

Я все равно люблю ее, мою Шарулю. Она не только в плане клапанов, она во многих отношениях нестандартная женщина. Вы спрашиваете, чем моя Шаруля отличается от Васькиной Джей Ло? Ну, во-первых, у моей подруги там восемь губ. Вроде как жабры у Витаса. Это мы с Васькой так забацали. У его Джей Ло заячья губа, но не из-за заводского брака, а просто Васька как-то раз ей морду набил, из ревности, а та возьми да разрыдайся:

–      Ай не любите вы меня, Василий, уйду я от вас!

По крайней мере, Васька так рассказывал, а чего ему мне-то врать? Я, конечно, его не оправдываю: любимой женщине пасть порвать! Изверг! Но, с другой стороны – а если это у них такая любовь? Вот из солидарности мы с Васькой и забацали моей Шаруле пластическую операцию. Взяли ножницы, клей “Момент” (Васька еще предложил, хулиган, ей туда “Момента” нашмыгать, а потом нюхать. Да я не согласился, что я, малолетний токсикоман?), и забацали ей такую красоту между ног! Одно плохо, теперь когда очень торопишься, не сразу клитор можешь нащупать в этой бахроме, пальцы буксуют.

Помню, вдарил как-то в наших отношениях кризис. Почудилось мне, что ненастоящая она какая-то, резиновая, что ли. И пахнет тальком. Продавец из секс-шопа, что мне ее подогнал (некто Мухин по фамилии, опытный человек!), сразу присоветовал:

–      Внесите, – говорит, – некое разнообразие в ваши отношения.

–      Уже вносил, – отвечаю мрачно, – и в рот и в попу.

–      А подмышками у нее волосы не растут? – спрашивает продавец.

–      У нее вообще нигде не растут, – отвечаю, – она резиновая.

Посмотрел он на меня загадочно, ухмыльнулся, но ничего не сказал, тюбик на стол выложил:

–      Вот, – говорит, – в рот ей задувайте поутру, сразу после пробуждения.

–      У меня и так хорошо елозит, – отвечаю.

Тот улыбается:

–      Берите, берите, когда я вас подводил?

Это точно, никогда не подводил, разве что когда эту дуру бракованную мне подогнал, мошенник. Взял тюбик, Шаруле показал: вроде понравилось. По крайней мере – промолчала, ничего не сказала.

На следующее утро проснулись, лежим, разговариваем. Я такой сон интересный видел, Шаруля аж вся притихла, заслушалась, дорогая. Личико ко мне повернула, ротик приоткрыла – вся такая цветущая, к поцелуям зовущая! Я и сам так возбудился! Наклонился к ней, и тут этот тюбик из-под подушки полез. Я его – бац! – и выжал Шаруле в рот половину.

О! Смрадного дыхания любимой женщины поутру, вот чего нам не хватало! Как естественно, Боже, как это естественно! Стремительно кончил, не донеся.

Вечером, после работы, стремглав понесся в секс-шоп. Помню, там еще какая-то молодая пара толклась, чего-то им надо было. Видать, в первый раз зашли. Стоят, стесняются, красные оба, как у Шарули эта самая. Мне продавец, как старому клиенту, кивнул, те молодые даже пожухли как-то.

–      Спасибо за вчерашнее, – говорю, – а что-нибудь с запахом рыбы есть?

–      Для истинных ценителей всегда найдем, – отвечает самодовольно. Молодые стоят, смотрят на меня, как на Бога.

Потом он меня еще не раз выручал. Помню, пожаловался я как-то ему, что риска в жизни маловато, он сразу все понял, вставную челюсть достал, с зубами:

–      Это моей покойной бабушки, – говорит, а у самого слезы умиления на глазах.

–      Вы, – говорит, – сами догадайтесь и, если пойдет нормально, я вам такую штуку закажу! Дорогая, у нас на складе нету.

Я что, лох деревянный, что ли? Я сразу догадался. Домой пришел, челюсть Шаруле приладил. Нет, не в рот, хотя у моей Шарули во рту зубов нет, ей Васька выбил. Да, Васька, моей Шаруле. Не спешите возмущаться, это совсем другая история. Ну, в двух словах, это когда Шаруля и Джей решили без нас с Васькой обойтись, а Васька приревновал. Не, я вообще нормально к лесбиянкам отношусь – чистая любовь, никакого насилия, СПИДа, и всякое прочее. Но этот Васька, это же просто зверь какой-то! Ладно, хрен с ним. Короче, приладил челюсть. Туда-сюда, зубы клацают, хорошо. Хорошо! Ха-ра-шоо!

О! Челюсть вытер, прибежал к продавцу, кричу:

–      Заказывай, – кричу, – свою штуку. Заплачу за все!

Как неделю прожил, пока товар везли, не знаю. Получил, до дома едва добежал, раскрываю: электрочелюсть, сама клацает! Скорость клацанья регулируется, а звук, звук какой! Уууууууууууу! Клац!

Пока она раскрывается – прицеливаешься.

Потом быстренько – раз!

И спеши вынимать – а то откусит.

Риск! Какой мужчина без риска? Правильно – никакой. И, кстати, по Шаруле сразу заметно – она меня еще сильнее стала любить, зайка моя. Конечно, такого парня как не любить? И я люблю ее, мою единственную. Я ж не Васька.

Васька тот еще кобель, даже не кобель, а просто коллекционер какой-то. Правда, у него и денег достаточно, он может себе позволить, ему ничего не приходится штопать. Недавно продавец сообщил мне по большому секрету, что Васька Папу Римского заказал, и еще насчет Матери Терезы советовался. Как евоная Джей Ло все это терпит, моя бы уж давно… У нее с изменщиками разговор короткий – клац! И все.

Так что меня и не спрашивайте за измену. Не изменял, ни разу не изменял. Ну, разве только с Васькой разок, но это совсем другая история.

Преступление и наказание

Я разглядывал в зеркале своё лицо и думал о Маргарите Львовне. Как она ухитрилась проковырять в зеркале дырочки под шурупы? Стекло просто так не сверлится. Впрочем, какая она старушенция. На себя посмотри, сказал я своему отражению.

В ванной я оказался потому, что мне приснился страшный сон. Ополосну сейчас лицо холодной водой, пойду лягу и, возможно, снова засну. Но день, считай, уже испорчен. А вот Маргарита Львовна просыпалась по десять раз за ночь, ходила на кухню жрать прямо из холодильника, громко при этом чавкала, кормила своего кота-подонка, шептала что-то себе под нос, как дурочка. Но утром непременно оказывалась бодрой, выспавшейся и такой же вредной, как вечером. Возможно, она тайно высыпалась днем.

Она через раз забывала смыть за собой, и в унитазе плавали какие-то лепестки, веточки(!) и косточки. Говорят, у вегетарианцев вонючее говно. И её дерьмо не воняло, что было вообще непонятно – ведь старуха была такая сволочь! Возможно, она пшикала себе в пасть дезодорантом перед тем, как пернуть. Впрочем, ладно, с говном уже писатель Сорокин закрыл тему. Растоптал даже.

А в пищу Маргарита Львовна употребляла всё, да-с: картошку, макароны, помидоры, компот, сосиски, пряники, свежий хлеб, черствый хлеб, пищевые добавки, красители, эмульгаторы, перхлоргидрат натрия, гидрокарбонат кальция, рабиндранат тагора, но больше всего она любила мясо. Холодильник её всегда был полон свежего окровавленного мяса, но я ни разу не видел, чтобы она приносила его в дом из магазина. Возможно, она поедала своих постояльцев.

Единственным ее постояльцем на сегодняшний день был я, что меня беспокоило. В случае чего я мог рассчитывать только на себя. Ладно.

Что-то я отвлекся. Как же она проделала в зеркале дырочки, дабы сквозь них просунуть шурупы и присобачить зеркало к стене? Заставив себя не думать о такой чепухе, я еще раз глянул на свое помятое плохим сном лицо и вышел из ванной.

В принципе, я ничего не имею против плохих снов. Сны служат для меня индикатором состояния психики, как вегетативные и психосоматические расстройства для более начитанных. Я заметил, что когда мне снится будущее – например, завтрашний день, значит дело плохо. Причем даже если снится завтрашнее хорошее.

Выйдя из ванной, я попал на Маргариту Львовну. Она стояла, прислонив своё очень худое туловище к батарее.

–      Я орала, как могла! – в подтверждение своих слов Маргарита Львовна надула щеки: вот так она, мол, орала.

Немытый стеклопакет пропускал света ровно столько, чтобы можно было отличить её от батареи. Отодвинув Львовну, я поглядел в окно. На улице наблюдалось пышное природы увяданье. Еще не въебали первые морозы, но солнце уже все раньше спешит укатиться за горизонт. Пьяные красноглазые дворники матерят растекающиеся ртутью кучи умершей листвы. Кучи зовут, и даже самые крепкие листья уже устали бороться и всерьез размышляют о скором падении. Уличные собаки, уступая натиску холодящего ветра, дрожат по утрам, а первая ангина лазутчиком грядущего гриппа уже пробует на вкус человечинку. Образованная человечинка, недобрым словом поминая наклон земной оси к плоскости эклиптики, начинает готовится к долгой снежной зиме. Кто сказал, что зима порождает весну и без Снежной Королевы не было бы апрельской капели? Просто, растратив силы и боезапас, зима иногда сдается и отступает, стоически принимая решения своего судного дня и безоговорочно соглашаясь уступить старые осыпающиеся окопы. Зима знает, что ей суждено вернуться, она давно научилась ждать.

Ладно, это всё лирика. За исключением Маргариты Львовны, которая физика. Преподавала физику тридцать лет молодым счастливым даунам в  ПТУ, теперь живет на пенсию и квартирантские, сдавая мне комнату. Кроме того, Маргарита Львовна за малую толику обслуживала мою гигиеническую триаду: носки, трусы и носовые платки. Уборщицей подработать в общаге я её не пустил: старики сами должны служить удобрением, как опавшие листья в природе, а не подбирать удобрения за другими – это противоестественно. Ладно.

–      А не надо было орать, отрастила, понимаешь, себе оратель, – резко сказал я, – прыгать надо было, прыгать в окно, дура безмозглая! Маргарита Львовна она, понимаешь. Хуерита Хуёвна ты, а не Львовна Маргарита. Твой папа был не лев, твой папа был петух! Чтобы пусто у тебя на душе было до конца дней твоих, чтоб конец дней твоих был недалек, чтоб внуки твои (имбицилы), были недалеки в помыслах своих, а твои помыслы чтоб были только о самоубийстве, да отравишься ты гнилыми помидорами!

Старушка тихонечко зарыдала, утирая маленькой ручкой глазки, из которых текли слезки.

–      И нехуй тут рыдать! – констатировал я кулаком по подоконнику.

В следующий раз констатирую Маргарите Львовне по рыдателю. В принципе, я старушек не бью. Так, иногда обижаю. Дело в том, что я весьма демократичен в своих взглядах и представлениях, и, как человек последовательный, стараюсь последовательно переносить свои взгляды и представления на реальные дела и мероприятия. Для меня демократия – это не состояние души, а руководство к действию. Демократию мы проходили в исламском университете. Нас учили, что пред Всевышним все равны – люди, старушки, коты, преподаватели Курсов усовершенствования офицерского состава. Нас учили, что надо быть праведным, соблюдать пост и выполнять свои обещания.

–      Маргарита Львовна! – декларировал я тогда, – самое дорогое в моей жизни – вот этот кот. Есть еще, конечно, и в немалом количестве, великие тайные помыслы, планы и намерения, но об них, Львовна, тебе, простой смертной, тем более – женщине, я ни-ни. Я об них на гестаповском одре молчать буду. Вы улавливаете мою мысль, товарищ отставной преподаватель натурфилософии?

Тогда вроде бы все уладилось, Львовна осознала значимость такого важного фактора, как мой кот, боевой товарищ и брат. И мы с котом зажили в съемной старушкиной комнате весьма комфортно. Мне Маргарита Львовна варила по утрам кофе, а коту рыбку (выдирала кости, чтобы он не подавился!). Понятное дело, она боялась расплаты, в случае чего. Разумеется, случай настал.

Кот еще не долетел до земли, а она уже голосила:

–      Упал! Кот упал! Убилось дитятко!

Выпав в открытое окно, мой кот еще какое-то время жил, пока летел. А внизу уже напрягал свой рычатель соседский гипертерьер. Большая черная образина, с которой вполне резонно писать собаку Баскервилей, если кто не боится иметь такого натурщика. Зубы этого монстра не помещались в держателе, торчали вперед и наискосок, поэтому он ходил всегда с разинутым глотателем. К сожалению, глотатель у гипертерьеров совмещен с хватателем.

Редкий бодхисаттва долетит до середины Днепра. Кот летел, летел и угодил прямо в хвататель. Разумеется, эта сволочь вмиг перекусила коту позвоночник. Когда мы спустились и оттащили сволочь, кот уже не дышал. Некому теперь будет у нас в помойном ведре мародерствовать.

–      Маргарита Львовна! – декламировал я тогда хорошо поставленным бархатным баритоном, – вы сильно ошибаетесь, если надеетесь на то, что я всего лишь буду вас дварковать влендишным способом.

Старушка пожухла, жалобно глядя на мертвое животное. Мне показалось, что пожухла она недостаточно, неискренне как-то.

–      Я тебе этого дохлого кота в жопу засуну! – заорал я.

Нас в исламском университете учили всегда держать свое слово. Пару дней кот лежал в морозителе, пока я обдумывал нюансы предстоящей операции. Еще нас учили всегда говорить правду, поэтому я вынужден признаться, что несколько раз пожалел о словах, которые вырвались у меня спонтанно – я находился в состоянии аффекта. Тем не менее, несмотря на то, что Маргарита Львовна была откровенной дурой, я не мог поступиться принципами. Пару дней я провел в раздумьях, размышлениях и рассуждениях. Маргарита Львовна эту пару дней ходила как отбитая, бросая на меня испуганные взгляды. Наконец, я решил, что откладывать решение проблемы больше нельзя.

–      Гм, – сказал я (век себе этого не прощу), – чудная сегодня погода, Маргарита Львовна, не так ли?

–      Да, да, – радостно закивала пустой головой Маргарита Львовна, – как приятна прощальная краса наших аллей, как чуден наш прекрасный Магнитославль в это время года!

Я иронично посмотрел на неё. Достойна ли она впрямь того, чтобы держать обещание, данное ей в состоянии аффекта человеком моего уровня? По канонам выходило, что типа достойна. А по жизни – не достойна. Я потряс головой, мысленно подбрасывая в ней монетку. Пару раз ударившись о черепную коробку, монетка упала решкой.

–      Что? – выжидательно уставилась на меня дура Маргарита Львовна.

–      Ничего, – ответил я, морщась от болезненного звона в голове (надо было подбрасывать копеечку, а не пятак, дурень), – Ничего. Эээээээ, видите ли, Маргарита Львовна… Нет, не так. Черт побери! Дорогая Маргарита Львовна! Вы знаете, как я вас уважаю… Бля! Короче, Маргарита Львовна – вы знаете меня, как человека, всегда сдерживающего, то есть удерживаещего, в смысле, это, держащего своё слово.

Маргарита Львовна зарыдала. Я подумал, что она сейчас наверняка еще и писается. Мысль об этой гадости придала мне силы.

–      Маргарита Львовна, – твердо сказал я, – вы, может быть, помните, что я вам обещал.

–      Аааааа, – застонала Маргарита Львовна.

–      Вы можете хвататься за сердце сколько угодно, – грубо заметил я, – но вы помните, что я вам обещал, и не могу не это самое. Не то, чтобы обещал, но, короче, не могу не исполнить.

–      Я ж не виновата, – Маргарита Львовна сложила ладони лодочкой, – он сам упал.

Я развел руки в стороны – ничего, мол, не могу поделать. Канон! Даже если канон велит засунуть старушке в жопу кота – все равно, да здравствует канон, бля!

Тем не менее, являясь человеком в высшей степени уравновешенным, я осознавал что спонтанно осуществить обещанное не получится. Во-первых, темперамент не тот, во-вторых, воспитание не позволяет буйствовать. Пямятуя, что практика без теории глупа, я взялся за проработку теоретических основ предстоящего мероприятия. Сразу отмечу, что убитая горем старушка помогала мне, как могла.

Сначала я попытался (век себе этого не прощу) использовать все допустимые уловки, дабы отмазаться. Я проанализировал вышепроизнесенную фразу “я тебе этого дохлого кота в жопу засуну”. Является ли кот дохлым – ведь он не сдох, а был умерщвлен насильно? Будучи умерщвлен насильно, он нем не менее издох, не так ли? Вел и могуч русяз!

Вторгаюсь ли я в компетенцию соответствующих органов, намереваясь совершить карающий акт без соответствующей санкции?

Что сказал бы гринпис на такое обращение с трупом кота – подпадают ли трупы котов под юрисдикцию гринписа?

Является ли изъятие кота из морозителя актом вандализма и некрофилии (амплуа разрушителя могил не приветствовалось в исламском университете)?

Является ли грядущее мероприятие актом содомии (она же женщина)?

Наконец, я попытался выяснить у своей говолы (заговариваюсь, блин, надо говорить – головы), сколько содержится секса в акте запихивания кота в жопу бесполезной, в принципе, старушки, почти процентщицы.

Канон!

Темная ночь опустилась на любимый город, ебаные дворники расползлись по подвалам глушить горькую, больные осипшие собаки отправились за сарай умирать. Телевизор рассказывал, как на заводе уничтожают химическое оружие: в бомбу с ипритом через технологическое отверстие закачивают реагент, и в ней начинается процесс, обратный брожению. Через два месяца иприт становится кошерным и идет на экспорт. Интересно, куда? Ладно.

Я встал и выключил телевизор.

–      Эх, бабка, – сказал я, – эх, бабка. Ну, где там твоё технологическое отверстие.

Маргарита Львовна в который раз тихонечко зарыдала (век ей этого не прощу). А ведь была когда-то красавицей и ее половые губы трепетали, будто она собиралась на них взлететь. Все они были, допустим, параллельны щели, выстроившись, как стрелочки на брюках (так уже не носят). Ах, сколько пафоса было в банальном половом акте в прежние времена! Прям как Христа зачинали каждый раз. Теперь уж такого нету… пафосу.

–      Ты не на спину ложись, бабка, – сказал я устало, – ты раком ставай. Мы не ебать тебя будем, мы будем тебе дохлого кота в жопу засовывать.

–      А может? – с надежной промямлила Маргарита Львовна, – было же у русского классика, как доктор старушку это самое…от скуки в бездорожье?

–      Я не доктор, – грубо отрубил я, – погодь минуту, слазь. Поможешь кота достать.

К стыду своему должен признаться, что пока она на диване ворочалась, мой кончатель слегка-таки воспрял (век себе не прощу, как писал Довлатов). Какой позор меня ждет потом! Потрачусь на профессионального мочителя, завалю бабку. Вона, и креститься начала, разносчица православия. Не поможет крест-то таперича.

Человеческая цивилизация прошла достаточно долгий путь развития. С грехом пополам мы научились утилизировать трупы тех, кого приручаем. Цивилизация могла бы и обойтись без моего ноу-хау. Тем более, что это нельзя назвать полноценной утилизацией. Стоп, а разве я обещал изъять кота после запихивания? Я же обещал только засунуть. Кстати, следует ли присутствовать понятым при акте изъятия кота, иже он буде иметь место?

Старушка снова заплакала:

–      Как же я буду ходить с дохлым котом в заднице?

Я понял, что разговаривал сам с собой вслух, путиловец экологического фронта. Ну и пусть! Вот открою я сейчас люк морозителя, достану этого мерзкого, холодного, перекушенного пополам кота. Обморожу свои белы рученьки, что совсем некстати. Может, отпарить кота в кипятке, заодно станет мягче? При слове “мягче” старушка недовольно поморщилась.

–      Коты при нагревании расширяются, – произнесла она голосом отставной учительницы физики.

Я представил себе бабкину дырку (век и т.д.…) – кот же просто огромен по сравнению с ней! Может, раздолбать её ломом? Или смазать кота вазелином?

Сам я не местный, а родом из Невинно-Франковска. Наши долго запрягают и недолго едут. Бабку я откачал очень просто – сунул ей под нос ватку с нашатырём. Под закрытыми веками её глаза уже пребывали в вопросительной интонации, поэтому я сразу прочел в них вопрос.

–      Нет, – покачал я головой, – ничего не отменяется. Э, э, ты вставай давай. Подымайся, бабка.

Надеть на кота презерватив или не надо? Хвост отрезать или нет? Может, на время операции отключить телефон? Голова шла кругом от обилия вопросов и недостатка ответов. Я решительно рванул рукоять на себя. Должен заметить, что подалась она как-то не сразу.

Камера морозителя была пуста. Я медленно повернулся к бабке. Судя по её пустому взгляду – в ступоре она намеревалась пребывать долго. Ей было хорошо в ступоре.

–      Где кот? – гадким голосом спросил я.

Под окном завыла собака, одна из немногих выживших в нончие холода. Пьяный дворник обматерил её из подвального окна, собака некрасиво рыгнула и убежала. Др-др-дрррррр, компрессор морозителя постучал клапанами и стих. Воцарилась мертвая тишина.

–      Где кот? – гадким голосом спросил я.

Памятуя, как партизанка, что на вел и могуч языке лучше всего молчать, Маргарита Львовна как воды в рот набрала. С одной стороны, подумал я – это было решение. Не мочить же еще одного кота, чтобы исполнить свое обещание. С другой стороны, я был обязан предусмотреть и такой вариант – ведь нас этому учили сами знаете где. Ладно.

–      Где кот? – гадким голосом спросил я.

–      Я сварила из него суп, – тихо и просто призналась Маргарита Львовна и показала маленьким пальчиком на каструльку.

Я подошел к варителю и поднял крышку каструльки. В принципе, по очертаниям содержимого можно было признать, что сей суп действительно с котом. Внутренний голос мне ведь подсказывал – загляни в каструлю! – а я не послушался. Ладно.

–      А что ж ты раком стояла, блядь старая? – устало выдохнул я.

–      А вот хотела в последний раз! – с вызовом произнесла Маргарита Львовна, вот ведь провидица, мать её!

При этом она такие движения изобразила, будто решительный электрик по столбу лезет. О климакс! В каких горах заблудился, ты – лось аримафейский?

В эту ночь мне приснился старый детский анекдот. Помните, заходит старушка по ошибке в публичный дом, думая, что это столовая, а ее там спрашивают:

–      Вас как: сидя, стоя, лёжа, боком?

–      С супчиком, с супчиком.

И как же это она ухитрилась проковырять в зеркале дырочки под шурупы? Ковырятелем?

Сингулярность

Экспириенс в киберпанке

За неоновой стеной витрины умирал трансформатор. Он питал ее до последнего, наконец – не выдержал и сгорел, тяжело прогудев напоследок. Витрина – творение поц-модерна – пустила искру, чем-то хлопнула и погасла. Джонни отступил на несколько шагов, развернулся и пошагал вниз по улице, удаляясь от погасшей цветомузыки^*. Хвоста за ним не наблюдалось. Джонни ускорил шаг, надеясь успеть на полуночный экспресс, отходящий с Восточного вокзала. Джонни побежал бы – сил пока хватало, но бегущий человек привлекал внимание, бежать было нельзя и Джонни шел  максимально быстро. Дорога шла под уклон и шаги получались широкими. Он перемахивал через ручьи нечистот и чьи-то туловища, бьющиеся, of course, в пароксизмах наркотических грез и, главное, набрал темп и шагал, не оглядываясь, поставив на свою неизменную пока удачу. До Восточного оставалось не так уж много, Джонни позволил себе слегка расслабиться и успокоиться. По всему выходило, что он успевает.

–      И куда это бвана так спешит? – протрещал откуда-то снизу нездоровый чахоточный баритон. “Когда-то этот голос мог нравиться женщинам”, – успел зачем-то подумать Джонни, остановившись и оборачиваясь к говорящему.

–      Когда-то мой голос нравился женщинам, – повторил его мысль больной, отвратительно улыбаясь, – не бойтесь, бвана, просто подайте старому мцыри пару медных монет, мцыри купит себе покушать.

В этих районах еще имели хождение старые деньги, на них можно было приобрести и еду, и оружие, и эту дрянь…

–      Ну да, бвана, старый мцыри купит себе и немного дряни, – утвердительно покачал головой баритон, – а каких еще радостей ждать ему от этой жизни? Вот молодой бвана, тот еще увидит что-нибудь светлое впереди, может быть.

Баритон мерзко захихикал, протягивая к Джонни дрожащую, чудовищно грязную, покрытую гнойными струпьями руку. Джонни инстинктивно сделал шаг назад, споткнулся обо что-то и через полсекунды понял, что летит спиной вниз в грузовой люк, или еще в черт знает какую дыру. Черт! Ударившись затылком о край люка, Джонни осознал, что отключается. Черт, как больно… И как глупо все вышло, зачем он остановился? Ведь эти мцыри…уже не люди…еще не люди…

Когда он снова осознал себя Джонни Мнемоником, вокруг была тьма. Или его лишили зрения. В любом случае он ничего не видел, остальные органы чувств поставляли минимум информации. Он осознавал, что лежит, что спине твердо, что пол холодный, что руки… руки свободны. Черт! Джонни попытался приподняться на локтях, это получилось, хоть и со стоном. Где-то поблизости пискнул датчик движения и зажегся нестерпимо яркий, до боли ослепительный свет. От неожиданности Джонни снова рухнул затылком на пол, зло выругался и закрыл глаза.

–      Идите в задницу, – прохрипел он, протяжно выдыхая спекшийся в легких воздух. По отсутствию железистого привкуса он понял, что крови на губах и во рту нет. Значит, его вроде не били, да и зачем. Жив – значит, кому-то нужен. Интересно, как он выглядит?

–      Красавчик, – утвердительно произнес ироничный бас и слегка хохотнул.

–      Я в опере? – поинтересовался Джонни, – многовато для одного вечера.

–      А еще не вечер, Джонни, – кто-то подложил Джонни под голову некое подобие подушки, – впрочем, валяйся дальше, если желаешь.

–      Риф. Риф, это ты? – Джонни открыл глаза.

Над ним возвышалась гора туловища Ленни Рифеншталя, увенчанная чудовищной мордой бывшего боксера, вышибалы, просто громилы и доктора каких-то весьма серьезных наук, по совместительству. Извернувшись полозом, Джонни попытался ногой врезать Рифу промеж глаз. Ловко поймав конечность за ботинок, Риф крутанул рукой вправо-влево, так что Джонни заорал от боли, а сам обладатель туловища-горы в голос захохотал.

–      Джонни, ты все так же бесстрашен, как раньше. Такой же неуемный и… и неумный, как раньше, – заключил Риф, отпуская ногу Джонни.

–      Сам мудак, – констатировал Джонни, садясь на полу, – Что за шутки, Риф? И где мы, в конце концов? Если ты хотел меня видеть, если это гостеприимство, то будь я проклят, Ленни, ну и скотина же ты. Ты сорвал мне операцию! – заорал Джонни, замахиваясь на Рифа.

–      Я спас тебе жизнь, – спокойно парировал Риф, – пусти я тебя на Восточный, тебя бы уже не было. Вокзал взлетел на воздух, Джонни, со всеми своими поездами, перронами и прочей требухой. Около тонны эквивалента, между прочим. Кстати, вот твоя замечательная красно-черная куртка, робот заштопал её, пока ты отдыхал.

На руины Восточного вокзала опускался туман, глотая полицейские машины одну за одной. Их мигалки тускнели и гасли, покоренные тихим наступлением тумана. Джонни с Рифом перебрались в комнату наземного этажа, но тот же туман активно втекал в полураскрытое окно. Потом он погибал, сраженный жаром включенной электроплиты. Последние волчки на клубились на полу роем, их затягивало под решетчатые пайолы, где они умирали. Джонни сидел спиной к окну и ему приятно холодило шею. Риф раскачивал своими шагами шумное покрытие пола. Когда чайник свистнул, Риф быстро сварганил полезный напиток и оба друга придвинулись к столу, причем великану Рифу пришлось воспользоваться двумя табуретками, чтобы уравновесить чудовищное притяжение своей огромной задницы к земле. Осторожно покачиваясь из стороны в сторону, Риф рассказывал, что знал о взрыве на Восточном вокзале.

–      Рвануло где-то около главного терминала. Несколько странно, Джонни, что они выбрали такое время для теракта: людей немного. Не за тобой ли охотились, а? Кстати, полиция уже установила – это была женщина-смертница.

–      Камеры наблюдения?

–      На месте взрыва нашли пизду.

–      Оторв…? А, Ленни, сволочь, надоели твои похабные шуточки, – досадливо поморщился Джонни. Он редко называл Рифеншталя по имени.

Риф оторжался минуты через три-четыре. Потом еще плеснул себе и другу из алюминиевого чайника:

–      Пей, Джонни, и постарайся посмеяться тоже – это полезно, Джонни.

Сам Ленни Рифеншталь позволял себе смеяться не так уж часто. Он был немолод и принадлежал к последнему поколению генетически неприспособленных натуралов. Когда выяснилось, что женщины не нужны (поскольку были изобретены и получили широкое распространение искусственные репродуктивные органы), наступило тяжелое время. Война пидарасов с мусульманами закончилась полным поражением последних. Пидарасы быстренько распустили все сетевые структуры, смонтированные ими еще в период первых попыток овладеть миром и начали мудро править. Натуралы ушли в глубокое подполье, дабы не оказаться в глубокой жопе во всех смыслах этого достаточно неприличного выражения. Контрразведка пидарасов жестоко пресекала любые попытки натуралов объединиться и по всему миру развернулась война одиночек.

После войны государств, народов и сетевых структур это было весьма логичное продолжение. Без войны человеку никак, а серьезное оружие, например – массового поражения, получило широчайшее распространение и стало доступно каждому. Этот самый каждый создал свою собственную секту, единодушно вступил в нее в единственном числе и принялся воевать. Лишь немногие нашли в себе достаточно силы и ума, чтобы создать и сохранить команду борцов. Правда, предмет борьбы давно уже был позабыт, зато оставался сам кайф от нее и оставались Женщины, нормальные человеческие Женщины, которые, как в прежние времена, могли без страха и ноги в постели раздвинуть и вокзал подорвать.

Очевидно, нынешней ночью одной женщиной стало меньше. Одновременно осознав этот факт, Ленни и Джонни погрустнели и несколько минут сидели молча.

–      А ведь, кроме всего прочего, – нарушил молчание Риф, – у кого-то не стало друга. Кого-то убавилось наполовину, Джонни.

–      А может быть, кого-то совсем пропало, если это был его последний друг. И его теперь нет. Говорят же – скажи мне, кто твой друг…

–      … и я скажу, кто ты. Впрочем, Джонни, это еще не значит, что если у тебя нет друзей, то ты – никто.

–      Риф, а мы с тобою – друзья? Или соратники?

–      Мы не можем быть соратниками, Джонни Мнемоник. Это война одиночек.

–      Но я почему-то уверен, что ты не выстрелишь мне в спину, Риф.

–      Не выстрелю, Джонни. Но ты и к этому должен быть готов, потому что тебя так учили.

–      Ты затащил меня в разведку, Риф, ты…

–      Замолчи… Я помню твои глаза, Джонни, как ты был рад и счастлив, что тебя отобрали. Нет, я не слагаю с себя ответственности за твое настоящее и, возможно – за отсутствие у тебя будущего. Но я помню твои глаза…

–      А я помню глаза капрала, Риф. Когда все тонут, как котята, это вселенское буль-буль, когда уже и сам понимаешь, что у тебя никаких шансов, но тебя учили, что это самый главный экзамен, и – идите вы все в задницу, полное буль-буль, и лишь твое “Я” всплывает, выныривает, пытаясь поймать последний воздух и над всем этим доброе лицо капрала: “Добро пожаловать в разведку, сынок!”

–      Ты вспомнил рекламный ролик. Кстати, так улыбаться их учат целый семестр, Джонни, это тоже наука. По крайней мере – раньше учили.

–      А валяться в помоях и глотать дрянь – тоже учили?

–      Раньше учили. И предупреждали, предполагая и такую возможность. Джонни, всех нас предупреждали, предполагая чтобы был кто-то, готовый ко всему.

Толстый Ленни Рифеншталь был готов ко всему чисто умозрительно и, не обладай он достаточной харизмой и определенными знаниями, вряд ли смог бы противостоять окружающей действительности. А так он даже где-то вписывался в нее. Не издай он пятнадцать лет тому назад монографию “Демократия как репетиция фашизма”, он мог бы и вовсе достичь вершин процветания на официальном уровне бытия.

–      Грядет кастовая система! – вещал тогда Ленни Рифеншталь, – но надо же как-то бороться с вечностью. Мы победили биологическую смертность, но не можем же мы размножаться до бесконечности. Даже вечность должна умирать. Пусть общество разобьется на касты, на ордена, и каждому будет положен его предел. Чтобы не пожрать всю траву и не передохнуть.

Сегодня, находясь в глубоком подполье, Рифеншталь не сожалел ни о чем. Зазвенело стекло, это редкие проезжающие терзали покрытие мостовой стандартными двухколесными электропедами. Риф снова налил полезного напитка.

–      Ты ж не боялся стрелять в мусульман, Джонни, хоть ты и не пидарас.

–      Мой биопапа рассказывал мне, что наши предки были скифами, Риф. А те громили персов еще в самые стародавние времена.

–      Да-да, Джонни, царица Томирис разбила царя Кира. Но тогда персы еще не были мусульманами, Джонни, тогда еще до рождения Христа было полтысячи лет.

–      Если он был, этот Христос.

–      Это уже другой вопрос, Джонни. В любом случае – если он был, то навряд-ли он был киборгом, Джонни. Согласен?

–      Согласен, Риф. И уж точно он не был пидарасом.

–      Пидарас – сегодня понятие политическое, Джонни. Ну и, кроме того, море порченных генов, чуток самой дешевой мистики... Я ничего не забыл?

–      Думаю, ты не учитываешь пси-фактор, Риф.

–      Пси-фактор – это когда собаки трахаются?

–      Когда собаки трахаются – это собачья свадьба, Риф.

Раньше в таком духе они могли препираться часами. Теперь время поджимало обоих. Ни Риф, ни Джонни не произнесли этого вслух, но грохот минутной стрелки отбивал ритм каждой брошенной фразы. Этот грохот останавливал готовую прорваться наружу мысль, глушил тяжесть воспоминаний и болтался в воздухе громадным маятником, от которого не увернуться. Помолчав, друзья возвратились в текущую реальность.

Взрыв на Восточном вокзале проходящей ночью спутал все планы Джонни Мнемоника, вплоть до Плана “D”. Рифеншталь связался с кем-то по рамсофону и выяснил подробности.

–      Короче, мой усталый друг, у них там революция. Выгнали своих на площадь, переодетыми “а ля возмущенные массы”. Но, может быть, массы сами пошли.

–      Массы – то есть мы?

–      То есть мы, – утвердительно кивнул головой Ленни Рифеншталь, – если только тех, кто над нами, можно назвать “нами”. А вот зачем “нам” это понадобилось?

–      Ты же сам сказал – революция. “Мы” хотим что-то перевернуть, например –мои недалекие планы. Кстати, Плана “Е” у меня тоже нет. Кстати, что значит “может быть” в устах старого мцыри?

–      В чём? В устах? В устах мцыри, да еще старого? В его устах такого не бывает. Мцыри никогда не говорят “может быть”, они говорят только “да” или “нет”. Потому что они знают будущее, Джонни. Тебе кто-то что-то сказал? Если он так сказал – он не мцыри, Джонни. Он простой оборванец, желавший срубить немного деньжат на твоем страхе. Забудь об этом, Джонни. Долго же ты путешествовал…

–      Я разбираюсь в людях, Риф. Если они люди, конечно, эти мцыри… Он сказал мне “может быть”. Это факт.

–      Откуда ты эксгумировал сей факт, Джонни? Гумируй обратно. Если старый мцыри не знает твоего будущего, значит – тобой занялся спецназ. Мои соболезнования. Кстати, это не мое, конечно, дело, но – что везешь, Джонни? Закон? Биографию? Бога?

Джонни Мнемоник перевозил почти всё. Были энтузиасты, бравшиеся “за всё” без “почти”, но они именно что “были”. А Джонни остался. Остался одним из немногих, кому можно было поручить перевезти, например, закон физики. Военные институты перемещали подобные вещи при помощи дорогостоящей техники, нелегалы-одиночки использовали себя. Для этого ремесла требовались особые люди. Кого-то Бог обделил физически, а потом еще и стыда не дал. Кто-то вылетел из исламского университета. Кому-то дико хотелось денег. Джонни Мнемоник жаждал власти.

–      Высшее проявление власти, – утверждал Ленни Рифеншталь, – это когда можешь назначать праздники. Народу прописаны праздничные дни – это лучшее его  лекарство. Джонни, ты хочешь власти – готов ли ты врачевать?

–      А можно мне будет ограничиться периодическими кровопусканиями? – отшучивался Джонни, – или это прерогатива исключительно Военно-Космических Сил?

–      Показательное насилие – это не есть основная функция власти, – горячился Рифеншталь, – это вообще даже не функция, это проявление чувств. Основная функция власти – упорядочивание; понимай это как борьбу с хаосом, Джонни. Это закон природы: наводя порядок, ты отдаляешь энтропийное грядущее, которое, впрочем, все равно грядет, согласно первому началу термодинамики.

Джонни слушал друга, но считал, что Некто, наводя порядок, не отдаляет, а приближает тепловой крах Вселенной. И у Джонни уже был заказчик на обратное, на “наоборот”. Заказчик возжелал лицезреть этого Некто в зеркале, полагая, что у него достаточно средств, чтобы заказать профессионалу Джонни Мнемонику притащить ему интересный закон природы, отменяющий нужность власти, как фактора противостояния хаосу. Заказчик полагал, что “наоборот” может быть интереснее. Отсутствие управляющего начала (хотите – Творца) приведет, по новым правилам, к самозамораживанию бытия в текущем моменте, к тепловой вечности, к бесконечному сатори Вселенной. Заказчик спиздил новый закон физики в сверхсекретном институте и договорился с Джонни о цене перевозки.

–      Вы не боитесь нового Большого Взрыва? – равнодушно поинтересовался Джонни, пересчитывая кредитки. Учитывая характер работы, он предпочитал всегда брать аванс.

–      Большого Взрыва не было, – объяснил Заказчик, – было несколько Малых и, соответственно, точек Начала Времени тоже несколько. Разумеется, если мы ведем отсчет времени с момента Взрыва. Одного из. Я уверен, что локальное применение закона не приведет в интенсивной свертке текущей реальности. Главное – суметь локализовать мой закон специальным защитным колпаком.

–      Вы сумеете? – попрощался Джонни.

Ну вот, подумал он, выходя от Заказчика, теперь еще немного, знакомая процедура загрузки, и – я человек–закон, прямо как мент, только трактуйте шире. И без свистка. Надев свою любимую клетчатую куртку с красно-черным шахматным рисунком, Джонни, разумеется, пошагал. Если бы не спецназ, неожиданно спущенный на Джонни, он пришагал бы куда следует вовремя.

Обгоняя мутные воды городских стоков, Джонни держал путь на Восточный вокзал. Он шел так быстро, что ему казалось, будто канализационные реки потекли вспять. Рваное цветомузыкальное панно фонтанировало яркими снопами искр из больных проводов. Нечаянно угодив в турбулентность за спиной быстро перемещающегося Джонни, искры закручивались в смерч и гасли, не сумев зацепить его красно-черного облачения. Под ногами Джонни кого-то колбасило, кто-то уже отъезжал. Тем, кому не повезло совсем, помогали роботы-уборщики, умело спаковывая несчастных в казенные черные кульки под средний размер. Окружающее было привычным, темп тоже. Джонни пока успевал.

–      И куда это бвана так спешит? – протрещал откуда-то снизу нездоровый чахоточный баритон.

–      Мои соболезнования, Джонни. Тобой занялся спецназ, – сказал Ленни Рифеншталь.

–      Что такое спецназ? – поинтересовался Джонни Мнемоник. – Галактический омон?

–      Хуже, Джонни. Спецгруппа прапорщика Дяценко под номинальным командованием одного бестолкового полкана из ВКС. Они есть самый что ни на есть засекреченный спецназ, настолько засекреченный, что сами не знают об этом.

Джонни наклонился на табуретке:

–      А ты, Ленни, ты-то откуда знаешь?

Рифеншталь снова подлил из чайника. Отсвистевший своё кипяток приготовился к недолгому путешествию по туннелю человеческого пищевода. Рифеншталь вздохнул, представляя себе жаркую встречу кипятка с собственными внутренностями. Слабый промежуточный этап в виде заварочного чайника Ленни решил пропустить. Вновь усевшись на табуретки, он поднял левую руку. Потом опустил.

–      Видишь ли, Джонни, – сказал Ленни, – я ж не спрашиваю тебя о.

–      О?

–      О чём бы то ни было, Джонни. Кстати, пей.

–      Спасибо, Риф. Я уже понял, что ты не случайно выдернул меня сегодня – просто злюсь, как обычно. От того, что ты снова меня обставил, старый черт. Понимаю вот, что ты и старше, и умней, но все равно завидно – как ты ухитряешься так много знать о происходящем?

–      Через покак, Джонни. Медитируй, когда гадишь, и в трогательный момент сатори к тебе снизойдет знание. Как ты “понимаешь”, я не только сдернул тебя с маршрута, но и приготовил тебе новый. Можешь считать, что это и есть твой План “Е”. Не знаю и не хочу знать, что ты там несешь, но Восточный вокзал взорвали из-за тебя – специально, чтобы ты туда все равно пошел. Но ты туда не пойдешь, Джонни. Потому что, Джонни, что бы ты там и кому не нёс – всегда есть люди, которые дадут больше.

Рифеншталь отвел взгляд от глаз Джонни, которые пытался проглотить на протяжении последней пары минут.

Джонни знал, что Рифеншталь много раз перекупал курьеров – это тоже было его бизнесом. В принципе, он был готов к тому, что рано или поздно Рифеншталь предложит и ему подобную сделку. Но пока что даже в шутку Рифеншталь такого себе не позволял. Должно было произойти нечто очень из ряда вон, чтобы последовало подобное предложение. Тем не менее, он спокойно развел руками:

–      Это стандартная ситуация в нашем бизнесе, Ленни. Но я не могу сказать – что я несу, ты же знаешь. Я не могу назвать сумму – это ты тоже знаешь, я получил стандартный задаток. И теперь – если ты прав и если ты не врешь – меня никто не ждет на Восточном вокзале. Хочешь сказать – я завис, Ленни?

Рифеншталь вскочил с хрюкающих от тяжести табуреток, уронив их на пол.

–      Да, Джонни, да, черт возьми! Я страшно рад, что тебе не блокировали возможность понимания этого – ты завис Джонни, ты понял это! То, что ты несешь, останется теперь с тобою – потому что получателя больше нет, и резервного тоже нет! А что там у тебя – может быть, супербомба!

Рифеншталь поднял с пола табуретки и вновь обрушился на них.

–      Ты контролируешь себя, Джонни, я знаю это. Но ни ты, ни я не знаем наверняка, сколько у нас времени. Что ты несешь – закон физики? Знаю, что не знаешь… Скорее всего, Джонни – это так. Тогда ты представляешь собой достаточно замкнутую систему, тобой нельзя управлять извне. И вряд ли закон модифицирован под тебя таким образом, чтобы включать в себя возможность контроля носителя. При всем моем к тебе уважении, Джонни, вряд ли ты заключаешь в себе целую вселенную. Ты не обиделся?

Джонни не обиделся, а рассмеялся.

–      Ленни, ты все так же экспрессивен. Такой же неуемный и… и неумный, как раньше. Может быть, ты и прав, но как ты докажешь свою правоту? Ты уверен, что получателя нет? Что, если у меня билет выписан у один конец, и получателя не должно быть. Черт подери, может быть у меня вообще не закон, или не закон физики, а философский закон, а? Что скажешь, Ленни? Ты не обиделся?

Рифеншталь почесал репу обеими ручищами.

–      Джонни, ты все еще веришь мне, я все еще твой друг? Дело в том, Джонни, что я, похоже, знаю, кто твой Заказчик. Твой Заказчик, Джонни – это пресловутый Гектор Сервадак. Это не просто гаденыш, Джонни, это – Доктор Зло, Повелитель Бурь, человек, когда-то угнавший останкинскую телебашню. Ему и знойную диарею на тебя наслать – не в падлу. Он способен на все. Я должен признаться тебе, Джонни – я все-таки тебя обманул. Восточный вокзал не взорвали, Джонни… На него рухнула башня, сошла с орбиты и рухнула. Гх-Гх…

Она парила в тишине,

Витки кругами нарезала

То приближалася к Луне

То потихоньку отползала

Царил на башне полумрак

Чудил зловещий Сервадак

И персонал, как сто макак

Старался там за просто так

Духовной жаждою томим

Я телескоп в ночи заправил

Как одинокий пилигрим

Идущий поперек всех правил

В глазок я башню наблюдал

И с Аэлитою общался

Я Сервадака долго ждал

А он, подлец, не возвращался

Но наконец мой пробил час

И мне удача улыбнулась

С орбиты рухнул пидарас

Точней – вся башня навернулась

Настал, похоже, наш черёд

Промчалось грозное ненастье

Проникнись, Джонни, и – вперёд!

Нас ждут с тобой бабло и счастье.

Рифеншталь замолк, гляда куда-то в пол. Табуретки притихли под его весом. Джонни молчал, охуевший.

–      Извини, Джонни, “витки кругами”… я понимаю, но я ж не поэт. Насчет “нас с тобой ждёт счастье” тоже не паникуй, у меня все с ориентацией в порядке – сам знаешь. Для рифмы это...

Вовремя заголосил рамсофон. Рифеншталь вновь принялся старательно с кем-то общаться. Джонни ждал, обдумывая происходящее. Сомнений в адекватности Рифеншталя у него не было, также он не верил в возможность враждебного к себе отношения со стороны старого товарища. Просто не верил – и всё. Его личный ментальный набор тестов на соответствие был встроен в подкорку и за последние минуты был прогнан уже несколько раз. Мозги работали отлично. Чтобы выиграть время, он все-таки поинтересовался ехидно:

–      Ленни, а Ленни, может, все-таки это твоя башня рухнула? А не останкинская? Может, это твоя личная реальность придавила хозяйский мозжечок? Ленни?

Джонни Мнемоник полагал, что человек определяется каким-либо одним доминирующим недостатком, причем от этого зависят не только отрицательные, а вообще все поступки данного индивида. Своим фундаментальным недостатком он считал лень. А вот Ленни Рифеншталь был загадочным человеком для Джонни. Ленни был решителен, но иногда нерасторовлив, он был умен, но во многих вещах ограничен, он умел планировать, но не всегда знал, чего хочет. Старый товарищ был чертовски интересен Джонни, и сейчас следовало принять игру (если это была игра) Рифеншталя и доиграть её до конца. Джонни надеялся, что правила, как обычно, придумал сам Рифеншталь – тогда оставался шанс выжить.

–      Будем тебя сливать, Джонни, – произнес Ленни Рифеншталь.

–      Ага, – отозвался Джонни, – щас посмотрю, где у меня кнопка.

Если Вселенная сделана из времени, то прекратится ли её расширение, если остановится время? Если изменить свойства физического вакуума, то изменится ли скорость света в нём? Может ли процесс оторваться от объекта воздействия и начать самостоятельное существование, причём не в виде абстрактной математической формулы? Малые Взрывы – они вообще хоть как-то пронумерованы? Воздействует ли Джонни Мнемоник на мировые константы? Где у Джонни Мнемоника кнопка?

–      Ленни, – сказал Джонни Мнемоник, – если для того, чтобы меня перезагрузить – или выгрузить, черт побери! – надо трахнуть меня в задницу, то я против. Это единственное место, где еще может быть спрятана кнопка. В голове я уже смотрел.

–      Теория блуждающих процессов допускает возможность потери контроля, – уже спокойно констатировал Рифеншталь, – я полагаю, что Гектор Сервадак пришел за тобой. Так что ты сейчас находишься между двух огней: тебя ищут и Сервадак, и Дяценко. В перспективе это не одно и то же. Башня рухнула вместе со всем своим несчастным персоналом, но мерзавец Гектор ушел на спасательном шатле. Сейчас мои люди ищут его по всей ливневой канализации. Нам, Джонни, не столь важно знать, где у тебя краник или кнопка. Главное – ты еще жив, и вместе с тобой живы мы. Ты понял, да? Тебе в очередной раз предстоит спасти человечество.

Упреки в патологическом мессианстве Рифеншталь отвергал с ходу, будучи уверен в том, что лично ему уготована скромная роль Первого Евангелиста. Больше он ничего предложить человечеству не хотел, хотя и мог, по его утверждениям. Хорошо поставленная разведывательная деятельность позволяла Рифеншталю в кастовом обществе знать то, чего бы ему знать не следовало по праву рождения. У Рифеншталя была хорошая голова.

–      Джонни, – сказал Рифеншталь, – прапорщик Дяценко должен знать, где у тебя краник. Может быть – он сам и есть краник. Отправляемся на площадь, Джонни,...

–      Это где у народа революция? – перебил друга Джонни.

–      там,…там мы пересечемся с Дяценко. Надеюсь, встреча будет продуктивной. Да, я, кажется, обещал тебе свой любимый электропед?

Ленни Рифеншталь наблюдал толпу в бинокль. Похоже, переодели местных ментов в партикулярное платье, и те пошли, по зову долга, как коты на помойку. Слишком дисциплинированная толпа, и у каждого второго в ухе наушник, “глухой на демонстрации”. Впрочем, может быть – это плейер. Зачем киберу плейер?

–      Рация, – сказал Джонни; очевидно, Ленни задал свой вопрос вслух.

Оставив Ленни на узкой улочке наблюдать, Джонни Мнемоник затусовался на краю толпы. Его красно-черная курточка курьера резко отличалась от форменного одеяния остальных, облаченных в унылые стандартные цвета своих гильдий, цехов и каст. Глазу, привыкшему к монохромному интерьеру боевой машины, Джонни должен был попасть прямо в зрачок. Ритмично колышась на краю толпы, Джонни Мнемоник ждал. Чего-то ждала и вся толпа. Чего-то еще больше ждали солдаты в броневике, медленно поводившем рылом излучателя над толпой. Очевидно, все ждут провокации, въехал Джонни Мнемоник. Когда броневик тронулся и в расступившуюся толпу серебристым клином пролился спецназ, Джонни понял, что провокация – это он.

Пока бойцы кромсали нестройные ряды демонстрантов, к Джонни Мнемонику прорубился дюжий спецназовец в погонах прапорщика. Автоматическое забрало шлема не стыдясь открыло Мнемонику широкое улыбчивое лицо с усами. Представитель славянской внешности, догадался Джонни.

–      Сколько у Аэлиты сисек? – радостно вопросил прапорщик Дяценко.

–      Шестнадцать, – ответил Джонни Мнемоник явно наобум.

–      Правильно, – согласно кивнул прапорщик Дяценко, – Слава Богу. Пошли, парень, я выведу тебя отсюда.

–      На чистую воду? – осведомился Джонни Мнемоник.

Прапорщик Дяценко (а это, без сомнения, был именно он) снова широко улыбнулся, обнажив замечательные целые зубы. Он аккуратно взял Джонни Мнемоника за плечо.

–      Пойдем, пойдем, меня послали специально за тобой, все остальное – мишура, как ты наверняка уже догадался. Я скажу тебе не таясь, что послан специально за тобой, меня учили, меня готовили, я прошел черт знает что и медные трубы, и вот теперь я спасу тебя и, заодно, Вселенную. Пошли, а то тебя растопчут.

И заодно Вселенную, подумал Джонни Мнемоник. Потрепыхавшись, он аккуратно вывернулся из-под широкой прапорщичьей ладони.

–      Стоп, стоп, а кто сказал, что меня надо спасать? И причем тут Вселенная, мать ее за ногу? Что с того, что я правильно ответил на пароль, которого не знал?

Прапорщик Дяценко терпеливо ослабил хватку, предоставив туловищу Джонни Мнемоника определенную свободу действий. Он бы наверняка закурил, если бы имел такую привычку. За неимением таковой, ему оставалось широко улыбаться, симпатично подергивая усами.

–      Меня готовили, – повторил он, – с самого детства я знал, что спасу мир.

–      Заебись, – констатировал Джонни, – знаешь ли, меня тоже готовили к тому, что рано или поздно именно я спасу этот сраный мир. Я, понимаете ли, специально приперся сюда сейчас, чтобы получить ключик, а он – “ключик”,  мало того, что умеет разговаривать, так еще и несет всякую ахинею. Ты что, считаешь меня объектом своего спасительного воздействия, амиго?

–      Разумеется, – уверенно произнес прапорщик Дяценко, – ты объект, а я субъект спасения. Я – положительный герой, а ты – невинная жертва, злою волею сильных мира сего обреченная стать спасенной.

–      Хуй тебе в рот, – озлился Джонни Мнемоник, – сам ты жертва, жертва аборта. Я – объект, видите ли! Сам ты объект!

Извернувшись ужом, он нанес удар по голове своего ловителя.

–      Это я положительный герой! – заорал Джонни, – ЯЯЯЯЯЯЯяяяяяяяя! А ты сраный прапорщик, посланный сюда сильными мира сего, дабы принести мне ключик от меня, дабы я мог спасти мир. Понял, утюг?

–      Сам ты утюг, – обиделся прапорщик Дяценко, – надо же, выдумал – утюг. Дабы обидеть меня ни за что. Я – герой, и я это знаю точно. Пошли давай, объект  хренов.

Прапорщик решительно поволок Джонни к своему бронированному аппарату, но  Джонни не собирался волочиться. Он оказал решительное сопротивление, руками и ногами нанося хлесткие удары по туловищу и физиономии спасителя Вселенной.

–      Я спасу мир!

–      Нет – я!

–      Нет, ну это просто пиздец какой-то! Козёл сраный, спаситель Вселенной выискался, понимаете ли! Да кто просил-то тебя, лоха деревянного? Сам все сделаю.

–      Нет!

Толпа расступилась, давая дорогу еще одному решительному воину Империи, ломившемуся на помощь прапорщику Дяценко. Воодушевленный видом идущей подмоги, прапорщик особо решительно рванул на себя. Материал одеяния Джонни Мнемоника не выдержал и громко затрещал.

–      Мерзавец, ты порвал мою замечательную красно-черную курточку! – завопил Джонни Мнемоник.

–      Пойдем, я куплю тебе тысячу новых курток, – процитировал прапорщик своего любимого персонажа.

–      Почему, ну почему спасать Вселенную посылают таких лохов? – взмолился Джонни Мнемоник, наблюдая необратимые изменения вокруг себя.

Треснувший рукав красно-черной курточки растворял в себе горизонт. Толпа шахматным образом рассыпалась на квадраты, предоставив каждому из них эксклюзивное право утопить в дерьме своего гвардейца-спецназовца. Атмосфера мутнела, пытаясь проглотить замечательный броневик. Решительного воина Империи, спешившего из броневика на помощь прапорщику Дяценко, неведомая сила со свистом всосала обратно. Кислород в воздухе уже заканчивался. Назревала обещавшая море неприятностей шняга.

–      Я же не знал, что это не курточка, а висящее в начале пьесы ружье, – принялся оправдываться Дяценко.

–      Хули ты-то не знал, – с досадой произнес Джонни, – я и сам не знал.

Изловчившись, он ловко закатал коленный аперкот прапорщику под яйца.

–      Разгерметизация! – захрипел прапорщик и скукожился в стручок.

Во, бля, прогулялся на площадь за ключиком, спас мир, прикинул Джонни. Рамсофоны заклинило, старый друг Ленни на связь не выходил. Небо, как всегда в таких случаях, продолжало активно мутнеть. Обернувшись, Джонни увидел Дяценко, корчившегося в очередных пароксизмах. Сделав пару шагов, он наклонился над прапорщиком и расстегнул ворот его комбинезона. На шее прапорщика сверкнул простой латунный крестик. Глядя в закатывающиеся глаза Дяценко, Джонни осторожно потянул крестик и тот подался на гнилой веревочке, соскользнул с прапорщичьей выи в руку Мнемоника.

–      Ну вот, – сказал Джонни, – а теперь забудь о том, что ты хотел спасти Вселенную.

Он поднял туловище умирающего прапорщика Дяценко и пошагал к броневику. Сквозь раненый прозрачный борт машины виднелись её гидравлические кишки. Джонни уронил прапорщика в борт. Пронзив переливающуюся синими волнами броню, туловище Дяценко исчезло. Джонни развернулся и оглядел площадь.

Медленно и солидно объезжая пылающие костры, на площадь въехала кавалькада байкеров. Сверкая хромированным “харлеем” не самой дешевой модели, к Джонни подкатил один кент, пёрнул движком, и, удовлетворившись звуком, выключил зажигание. Несколько секунд он улыбчиво смотрел на недоумевающую физиономию Джонни.

–      Ну да, – произнес наконец байкер, – время кончилось, Джонни. Ты же знал, что запас времени ограничен, вот оно и закончилось.

–      Моё личное время? – спросил Джонни, – типа я умер?

–      Не-а, – байкер отрицательно махнул башкой, – вообще время кончилось, однако, всё и для всех.

–      А как же вы? – поинтересовался Джонни.

–      А мы – боги, – пояснил байкер, – над нами оно не властно.

–      А я? – Джонни показал на себя, тряхнув разорванным рукавом.

Байкер вздохнул, разведя руками:

–      А ты в домике, Джонни, – он указал на его курточку, – но твой домик сломался, и скоро ты отъедешь, Джонни. Мне очень жаль, но я ничем не могу помочь. И другие пацаны тоже, – поспешил он опередить вопрос Джонни Мнемоника.

Атмосфера потихонечку догорала, поддерживать разговор становилось всё тяжелее. Неуклонно лишаемые кислорода костры медленно задыхались, давая все меньше света. Боги на мотоциклах начинали разъезжаться, посылая нетерпеливые знаки своему товарищу. Джонни Мнемоник продолжал задавать тому вопросы, испытывая терпение. Наконец, оно, похоже, лопнуло. Недовольно махнув Джонни рукой – отъебись! – бог завелся, рыкнул движком и присоединился к веренице товарищей, покидавшей поляну.

Атмосфера медленно догорала. Пользуясь последними глотками кислорода, Джонни Мнемоник подошел к умирающему костру.

Спасение рядового Райво, часть первая

“И о чем этот маньяк намерен со мной беседовать?

Хочет сказать, что против меня лично он ничего не имеет?”

1.

Комиссар полиции старательно вытер потную лысину:

–      Остудися, сынок! Мне тут куча жмуров не нужна.

Брезгливо обронив носовой платок, которым он вытирал блестящую голову командира штурмовиков, комиссар встряхнул своей шевелюрой:

–      И волосы отрасти – мозги целее будут, ежели что. А то стрижетесь под Брюса Виллиса, как скинхеды, а тут тебе не кино, понимаешь, сынок?

–      Валить его надо, – буркнул командир штурмовиков, попытки которого самореализоваться за счет смерти другого в очередной раз потерпели крах, – там двое наших.

–      Там трое наших, – строго поправил его комиссар, – террорист тоже наш, тоже гражданин, только временно оступившийся.

Почувствовав неуверенность в своем голосе, комиссар поспешил отойти к другой группе полицейских.

Старики были не столь горячи, в их суждениях сквозило знание жизни:

–      … ибо сказано в писании – “не уверен – не обгоняй”.

–      А если уверен – то обгоняй?

–      А вот это уже не обязательно. Тут надо по обстоятельствам. В данном случае…

–      В данном случае, – вмешался комиссар, – там двое наших.

Старики согласно закивали головами. Террорист, взявший в заложники двоих полицейских, в “наши” не подходил ни по каким параметрам. Уголовник, тип с неуравновешенной психикой, он был разве что гражданином одной с полицейскими страны. А может и не был, может быть он имел серый паспорт негражданина – дело все ж было в Прибалтике. Говорила, вернее – кричала в окно (впрочем – не высовываясь) эта сволочь по-русски:

–      Вертолет и два лимона! Времени вам на всё – час, суки. Понятно?

Один из стариков-полицейских покрутил пальцем у виска:

–      Насчет сук понятно, а остальное… нет, он точно дебил. Вертолет ему… Мы что – Америка? Откуда у нас вертолет.

–      У пограничников есть вертолет, – услужливо встрял один молодой, но на него странно посмотрели и он умолк.

Старики помолчали, смоля папиросками.

–      И откуда такие берутся? – неловко постарался загладить свою вину молодой.

–      Теория асоциального бихевиоризма утверждает… – начал было штатный психолог, но его перебил один из стариков:

–      Всё в рамках теории, доктор, не ссыте. В таком делинквентном поведении явно прослеживается инфернальный лейтмотив. Ситуация может достаточно долго волочиться в латентной стадии, но истина рано или поздно всплывёт. Как говно в проруби.

–      Вот – всплыло, – вздохнул комиссар и старики согласно закивали мудрыми головами.

К группе подбежал, задыхаясь, перспективный оперативник:

–      Передал! Рацию передал! Батареек хватит на четыре часа.

–      Вот теперь и поговорим спокойненько, – констатировали старики, – не будем же мы с ним в оконный проем перекрикиваться. У нас целых четыре часа.

–      А не испить ли нам кофейку, господа офицеры? – предложил комиссар.

2.

“Берег был не из гостеприимных.”

Тем временем заложникам было плохо. Заложнику, ему всегда плохо. Ему больно душевно и физически, ему голодно, страшно, он чувствует себя несвободным, униженным и очень хочет писать. Иногда ему приходится делать это в штаны. Немногие заложники доходят до осознания мысли, что только став заложником, человек понимает, что он человек. Львы, тигры и даже удавы не берут заложников и не бывают ими. Они недостаточно развиты ни для того, ни для другого. Быть заложником – исключительно человеческая привилегия. Причем, если террористы среди животных встречаются (например, очень часто – среди котов), то заложник – это всегда человек.

На третьем этаже стандартной панельной пятиэтажки заложников было двое. Писать хотели оба, но террорист у них был один на двоих, и провожать их в сортир по очереди не желал.

–      Дуй в штаны, – грубо сказал он полицейскому Лёне (оба заложника были полицейскими, пришедшими арестовать террориста).

–      Не могу, – гордо ответил Лёня, – я Человек.

–      Но уринировать очень хочется, – на неплохом русском сказал заложник полицейский Райво, – я сейчас это… как это сказать… обмокну.

–      Я тебе обмокну, – пригрозил пистолетом террорист, – ламинат испортишь. Я его сам покупал. По три сотни за квадрат, между прочим.

–      А положили тебе почем? – поинтересовался Райво.

–      Недорогой мастер попался, – ответил негодяй, – по семьдесят за квадрат.

–      А ничего, – погладил рукой ламинат Райво, – аккуратненько так. Пусти пописать, а?

–      И меня пописать, – покраснел Лёня.

3.

“Жизнь научила Моркоу, что переговоры

об освобождении заложников – крайне сложное

дело. Тут главное не торопиться. Пусть говорит

другая сторона, когда будет готова.”

В передвижном полицейском штабе уточняли план проведения операции.

–      А что за хрен этот террорист? – поинтересовался один старый спец, шумно отхлебнув кофейку.

–      Матерый уголовник, некто Сайгон, – скоро ответил компьютерный шестерка, щелкая кнопками мышки, – но пока, почему-то, не привлекался.

–      Пока не привлекался, – задумался спец, теребя чашку^*, – значит, он пока и не уголовник. Тем не менее, явно прослеживается неадекватная мотивационная доминанта. Ты, поковыряйся там, что на него вообще есть. Как, ты говоришь, эта штука называется – мышка, да? Интересно как. Надо же – мышка.

В передвижной штаб зашел комиссар.

–      Ну что, господа, на связь выходили?

–      Будем мы еще прогибаться, – фыркнул старый спец, а молодой восторженно закивал своей, пока глупой, полицейской головой. Не будем, мол, прогибаться.

–      У него рация есть, пусть сам кнопку ищет. В конце-то концов, это ему нужен вертолет и два лимона.

–      Правильно, – согласился комиссар, – подавим на него психиатрически. А наши ничего, пусть потерпят. Они оба крепкие ребята, я в них уверен.

4.

“Иногда посетителей обслуживал мальчик.”

Террорист проявил неслыханную гуманность, отпустив своих пленников в туалет.

–      Запритесь там изнутри! Волки позорные…

Террорист Сайгон громко пошаркал ногами на месте, изображая шаги, и остался около двери туалета подслушивать.

–      Давай, ты первый, – сказал Раймо.

–      Почему?

–      Потому что туалет маленький, толкаться будем, если вдвоем.

Лёня покраснел.

–      Раймо, давай ты первый …писай, или… как это у вас… уринируй давай, а я потом.

–      Лёня, он все равно нас по очереди не выпустит, только обеих сразу. Так что писай.

–      Как ты сказал – обеих?

–      А как надо? – расстегнул ширинку Райво.

–      Надо – обоих.

–      Ну, пусть будет обооооооих, – сладко выдохнул Райво, с наслаждением опустошая мочеиспускательный тракт.

Лёня, не мигая, как кролик, зачарованный удавом, смотрел на происходящее. Его мама говорила, когда замечала у сына такой взгляд: “Лёнечка, у тебя глаз отупел”.

–      Уф, – сказал Райво.

Лёня очнулся:

–      Райво, а ты помнишь кино про двух нестандартных ковбоев, ну, с нестандартной ориентацией? Ему еще “Оскара” то ли дали, то ли не дали.

–      Угу, – ответил довольный Райво, – ты ссать собираешься, ковбой? А то вспотеем тут.

–      Райво, – сказал красный, как рак, Лёня, становясь на колени, – Райвочка.

5.

“Конечно, анекдоты по поводу странной еды

и всяких пришлых чужеземцев составляют

немалую часть городского фольклора, однако…”

Разложив карты местности, штабные резались с оперативниками в дурака.

–      Не понимаю я эти ваших русских игр, – горячился командир штурмовиков, – почему, если я собрал больше всех карт – то я дурак! Я не дурак, я собственник!

–      Ты еще в переводного не жарился, – хихикнул старый спец, – собственник.

–      Это вы, русские, специально придумали, – не унимался командир штурмовиков, – всех дураками пытаетесь выставить, а сами размножаетесь потихоньку. Имперские замашки это у вас – сам Путин, мол, разрешил. Или даже велел. Все равно вам китайцев не догнать, товарищи.

–      А этот черт, как его – Сайгон, он русский? – поинтересовался штабной.

–      Да вроде русский, – неуверенно протянул спец.

–      Русский, женат, двое детей, – встрял с докладом шестерка.

–      Все равно валить, – пробурчал командир штурмовиков.

–      Нет, жена его бросила, я точно знаю, – пояснил другой спец, любитель слухов, – Она у него, кстати, еврейка.

Все понимающе закивали головами, теперь, мол, все ясно, чего уж теперь. “Может, не валить?”, мелькнула в голове командира штурмовиков жалостливая мысль.

–      Еврейская женщина, – пояснил старый спец, – обратна кукушке. Та свои яйца подкладывает, чтобы продолжить род, а еврейка чужие использует.

–      Интересный феномен, – поддакнул штабной, – А ты, брат по разуму, снова продул, кстати! Или некстати…

–      Черт! – громыхнул кулаком по столу командир штурмовиков, бросая карты.

6.

“– О, рад видеть, господин Худосощ, – поприветствовал

Моркоу, – вас тут хорошо кормят? ”

Драма с заложниками, разворачивающаяся тем временем в сортире террориста, принимала вовсе неприличный оборот. Стоять на коленях было неудобно, и Лёня краснел и неловко ворочался, пока Райво молчал.

–      Лёня, ты чего? – покраснел в свою очередь Райво.

–      Я, типа того, – замялся Лёня, – типа тоже ковбой.

–      Пидор ты, Лёня, – констатировал Райво, – Пидор, а не ковбой.

–      Мы – это сон, – сказал Лёня, – и чудовища начинают по очереди просыпаться. Мне очень нравится твое чудовище, Райво. Дай пососать.

–      А я думал, что русские не сосут, – задумчиво произнес Райво.

–      Сосут, еще как сосут, – кинулся укреплять свои позиции Лёня, – Это они сдаваться не сдаются, а сосать еще как сосут. Это вообще наше политическое кредо.

–      Это я знаю, – согласился Райво, – с этим я согласен. Просто я – не пидор. А давай, Лёня, я лучше тебе в рот поссу? Как русские… насчет?

Но Лёня не успел согласиться, потому что громко ойкнул. Ойкать и соглашаться одновременно – это уж даже тренированные полицейские ни-ни. Потому что дверь резко отворилась, клацнув выломанным замком, и на пороге возник террорист Сайгон. Он все слышал, но не вовсем разобрался.

–      Ненавижу пидарасов, – сказал Сайгон и выстрелил Райво в лоб.

7.

“Разбудите меня, если произойдет что-нибудь интересное. ”

Проигравшийся в пух и прах командир штурмовиков выскочил из штабного автобуса. Старые спецы зевнули и принялись травить байки.

–      А я вот слышал про одного попа, – сказал комиссар, – что тот вышел на банк с коммерческим предложением предоставлять в лизинг икону Казанской Б.М. Или в аренду, я сам-то не разбираюсь. Короче, чтоб у новых русских она повисела за деньги, дезинфицировала им там все, и обратно в монастырь. А денежки пополам, так-то вот.

–      О, эти попы, – обрадовались спецы новой интересной теме.

Резко хлобыстнул выстрел. Старые спецы насторожились.

–      Застрелился? – с сомнением в голосе спросил один спец у другого.

–      Не, – уверенно ответил тот, – чай, не гусар. Подумаешь, в карты проигрался. Нынче от такого не стреляются. Это заложника ёбнули.

–      Ох, блядь, – комиссар понесся из автобуса прочь.

Старые спецы посмотрели ему вослед.

–      Вот они, недостатки ответственной должности, – вздохнул один из них, – сдавайте, товарищи. У кого шестерка?

8.

“– Ты когда-нибудь ездил верхом на верблюде, сэр Сэмюель? ”

В пропахшем кошачьей и человечьей мочей сортире террорист перевел ствол с дырявой головы Райво на пустую голову Лёни. Девятимиллиметровое отверстие сулило тому безрадостную перспективу. Дырки, они летают. Одна вот полминуты назад прилетела к товарищу. И было похоже, что мерзкий террорист не намерен чинить препятствия ее сестричке.

Под стоящим на коленях Лёней расплылась лужа.

–      Надо было сходить, – назидательным тоном произнес террорист, легко поведя стволом в сторону унитаза.

Лёня закивал мелкими кивками. Руки он держал поднятыми над головой, хотя никто его об этом пока не просил. Он был умным, хорошо тренированным полицейским. Он умел раздавать авансы.

Кивающий полицейский напомнил террористу голубя. “Смешно”, подумал террорист, “голубь на улице когда кивает – на минет похоже. Туда-сюда головой. И еще идет при этом.”

–      Лёня, – спросил террорист, – а на ходу ты минет делать умеешь?

Бледный Лёня отрицательно помотал головой.

–      А вот я расскажу тебе случай, – террорист по-китайски уселся на пол прихожей, продолжая держать сектор обстрела под наблюдением.

–      Еду как-то раз из Усть-Нарвы, смотрю – мужичонка голосует. “До Нарвы”, говорит, “подбросишь?” Хотел ответить: “Сам подпрыгни”, да врожденная, знаешь ли, Лёня, интеллигентность не позволила. “Садись”, говорю. Зима на дворе, все-таки.

Тот, помню, даже опешил от моей такой услужливости. Машина у меня новая, хорошая, большая. Сел он как-то боком, старался, видать, салон не испачкать. А молчал недолго, пьяные – они долго молчать не могут, если не мордой в салате.

Когда кого-то подвозишь, он считает своим долгом всю дорогу не закрывать своей пасти, как будто через тайгу на лесовозе: сто анекдотов и все колеса. Типа соляру отрабатывает. И этот давай тараторить, обдавая меня, интеллигента в первом поколении, гнусным перегаром. Что вчерась пили, да какая Верка стерва. Потом смотрит на меня так внимательно и спрашивает: “Слушай, а тебе когда-нибудь в машине минет делали?”

Ничего себе, думаю. Видать, он решил что слушать его треп недостаточная расплата за “подбросить”. Что ж ответить, черт побери? Отвечаю так осторожненько: “Ну, делали.” Тот уточняет: “Нет, на скорости, километров под сто двадцать когда?”

Смотрю на спидометр краешком глаза – примерно так и идем. Вот влип, думаю. Что же ответить? “Нет, не делали”, отвечаю. А тот как заорет радостно: “А мне делали!”. И рассказывать принялся, как это ему делали. А я уж было черт знает что подумал, Лёня. Думал, пацан из этих… из ваших, Лёня. Сволокёт в кусты, дымоход прочистит. Ты куришь? Хочешь, кури.

9.

“– Но о чем вы думаете, сэр?

– О том, о чем они хотят, чтобы я думал.

– А кто такие они?

– Пока не знаю. Всему свое время.”

Старый спец дружески похлопал командира штурмовиков по плечу:

–      Молодец, что вернулся. Хватит переживать. Ну, продулся в пух и прах, с кем не бывает. Ты мне вот что лучше скажи, брат, кого он там шлепнул?

Успокоившийся командир штурмовиков пожевал губами:

–      Леонида он шлепнул. Или Райво. Одного из двух.

–      Или сам застрелился, девиант хренов, – подкинул толковую идею старый спец, мысленно чертыхаясь.

–      Не, – решительно отрекся от идеи комиссар, – это вряд ли.

Молодой шестерка давно уже порывался оказаться полезным, наконец ему это удалось. Глубоко покраснев, он выдохнул информацию:

–      У него еще кот есть, я по базе данных пробил. Кота зовут Бульон.

На шестерку посмотрели.

–      Ну да, – наконец произнес комиссар, – кота и ёбнул, мразь.

Он повернулся к шестерке и помахал возле уха воображаемой трубкой:

–      “Гринпис” набери. Пусть приедут, заберут негодяя. И труп кота.

–      Охуительная база данных, – пробурчал старый спец.

10.

“И я вершу правосудие быстро и недорого.”

–      А главная твоя проблема, Лёня, – назидательно воздел палец террорист Сайгон, – главная твоя проблема в яйцах. Тебе, Лёня, яйца жмут. Лишняя деталь гардероба. А яйца, Лёня, надо нести гордо, как знамя. Как хоругвь! С ними надо гордо по жизни шагать, легко. А ты их как крест волокёшь: каждый шаг – как на Голгофу. Понимаешь?

–      Да-а, – молвил Лёня, – это тебе легко.

–      Мне легко, – согласился Сайгон, – у меня двойная гарантия: и не хочется, и нельзя.

–      А почему тебе нельзя? – поинтересовался Лёня, узрев свой последний шанс.

Воцарилось молчание, Лёня понял, что сморозил что-то не то. Шанс был не его. Через минуту лицо террориста приняло прежний, нормальный для него цвет.

–      Ты не то подумал и не так меня понял, Лёня, – рука террориста потянулась за тесаком, – и, кстати, слухи о моей доброте сильно преувеличены.

11.

“А дальше все бежали, потому что все бежали.”

Главный переговорщик устал давить тангенту, но рация не отзывалась. Террорист молчал. Это молчание порождало крошечную надежду на то, что шлепнули все-таки террориста, но где же тогда самоспасенные герои? Молчание рации не проясняло ситуации. Комиссар подошел к командиру штурмовиков.

–      Пошли пару толковых пацанов, пусть выяснят, что там, да как, – осторожно попросил он.

–      А мы выяснять не обучены, – командир все еще был явно обижен проигрышем, – мы затемнять обучены. Ты-дыц в рыло – и темнота. А выясняют пусть ваши аналитики. Или сами лезьте, товарищ. Вон она, пожарная лестница.

Комиссар аккуратно протер плешь, на этот раз свою собственную.

–      Понимаешь, брат, мне оно и не хочется, и нельзя. Двойная гарантия, понимаешь?

–      Как евнух на празднике пидарасов?

–      Ну вроде того, брат. Полундра!

Полицейские бросились врассыпную, как дружная стайка маленьких девочек при появлении местного хулигана. Разве что никто не пищал.

–      Летит, летит!

Что-то глухо шлепнулось об асфальт.

–      Ааааааааааа! – залогосил компьютерный шестерка.

Шлепнувшееся немного прокатилось по мостовой неровным шаром и остановилось у комиссаровых ног. Это была отрезанная голова полицейского Лёни. Лёня выглядел довольно плохо. В ухе головы торчала записка. Комиссар извлек документ и внимательно изучил.

–      Тут телефон какой-то Лены. Эй, малый, вставай. Подымайся, говорю, румын! Иди к своей мышке, пробей номерок. Может, сможем еще спасти Райво.

P.S.

“Уверен, теперь, зная все вышеизложенное,

мы уже не сможем спать так спокойно, как раньше.

Но хотелось бы уточнить одну небольшую детальку…”

Конец первой части, продолжение следует

Трудно быть богом

Полковник наблюдал толпу в перекрестие прицела. Слишком однородная толпа: похоже, переодели местных ментов в партикулярное платье, и те пошли, по зову долга, как коты на помойку. У каждого второго в ухе динамик, “глухой на демонстрации”. Впрочем, может быть – это плейер. Зачем киберу плейер? Рация. Полковника так учили инструкторы: если несколько человек выполняют одинаковые движения, как по команде, например, поворачиваются в одну сторону, значит – точно по команде. Полученной в ухо. Уши в спецслужбах профессионально большие, рабочие уши, как у хорошей бляди рот. У самого полковника рот был невелик, нерабоч, да к тому же сурово поддерживался снизу под челюсть ремешком гарнитуры. Чтоб не пиздел до хуя, оценил конструкторскую задумку полковник. И чтоб лишних команд не отдавал. Например – наводчику. Ладно, решил полковник, пусть наводчик подремлет, сам сниму вон того, плечистого, у меня тоже кнопка. Палец полковника ласково погулял над кнопкой, сужая круги по мере приближения. Эх, был бы это клитор, вздохнул полковник и нехотя убрал палец. Подождал минуту, пока уляжется член и пройдет возбуждение. Хорошо, что наводчик спит, подумал полковник, краснея. Да хуй на него, наводчика, что он, молодой боец, не дрочит, что ли? Точно дрочит, решил полковник, вспоминая себя, молодого и неласково ткнул наводчика в бочину:

–      Боец, подъем! Дрочишь во сне, что ли? Ты это того… Кончай!

Наводчик сержант Полоз попросился в ВоенноКосмическиеСилы сразу на призывном пункте. Папа, известный астроном, не стал отговаривать сына, скорее наоборот:

–      Писатель, писатель… Видишь ли, сынок, писатель – это не профессия. Писатель – это человек, который думает настолько медленно, что успевает записывать свои мысли. У тебя есть мысли? И у меня нет. Поэтому я на звезды смотрю, как и все, у кого их, мыслей, в помине нет. Тебя ждут погоны, сынок.

Сегодня в рамках службы Полоз был послан опустить толпу демонстрантов в рамках какого-то дурацкого восстания папуасов на окраине Империи. Дежурному орбитальному патрулю частенько выпадали идиотские задания. То усмирить кого, то привести в исполнение что-то.

Проснувшись от легкого полковникова тычка, Полоз обрадовался. Сон был гадкий, мерзкий какой-то сон. Плохо поработал Оле Лукойе. Стану генералом, решил Полоз, объявлю войну Дании за такие подгоны. Потянувшись, прислушался к разговорам товарищей в десантном отделении:

–      Ишь ты, привыкли они уже. Ничего, перевыкнете! Я вам не позволю валить кого подряд, корнеты вы мои орбитальные! Еще успеете “гробовые” свои прокутить! Не через то полушарие воспоминания пропускаете, дурачки. А вы, капрал, вы-то как могли? Знаете, капрал, до общения с вами я думал, что выкидыши не выживают. Смотрите у меня, капрал, поймаю – прочищу заднюю чакру, будете потом… И не скачите у меня по броне, как гимназист по проститутке, а то…

Полоз встрепенулся, хрустнул тангентой – эфир отозвался легким щелчком. Полковник положил Полозу руку на плечо и слегка сжал:

–      Внимательнее, сынок, внимательнее. И – молчи. Эй вы, там, в десанте – заткнитесь! А ты, сынок, дай шапку – послушаю, что они говорят.

Полковник не знал местной фени, но компьютер старательно переводил ему весь их радиодребезг прямо в уши. Дребезгу было много, а ушей мало. Прислушавшись, полковник ВКС досадливо скрючил нос. Он не доверял местным. ВнешняяРазведка доносила, что даже право задавать вопросы передавалось у них по наследству. Полковник верил в существование тысячи миров, многих тысяч миров. Где-то там живут гуманисты и гуманитарии. А с нас, гуманоидов, клока шерсти пытками не получить.Слова-то всё схожие, а по их смыслу сходства не больше, чем между гением и гениталиями. Или между вождем и вожделением, или там культом и культяпками. Или коала и коалицией. И так далее.

Главный фашист откровенно признался по телевизору, что они победили. Полковник знал это и без него. Но он полагал, что (возможно) придут и другие времена. Темницы рухнут, и Ягода нас встретит радостно у входа. Но полковник этого не увидит – и хорошо.

Голова раскалывалась от хруста в наушниках, но полковник упрямо продолжал слушать эфир, сжав губы. Мобильным телефонам он не доверял: мало ли что ему там программируют в уши, пока в разговоре пауза, или между слов. Эта боязнь у него еще с детства была, с двадцать пятого кадра. Маленькая такая фобия; полковник ее не стеснялся, но и не рассказывал никому особо.

Размазывая наногель по мордам, десантники готовились к выходу. Морды ребят полосатились на глазах, автоматически камуфлируясь под окружающий пейзаж десантного отделения. Полковник не стал мазаться. А то не узнают, ежели чего, своего командира. Неожиданно полковник вспомнил Курсы усовершенствования офицерского состава ВКС, которые проходил несколько лет назад, будучи еще капитаном.

–      Как это работает и для чего, вы спрашиваете? Можете сразу спросить – знаю ли это я.

Лектор держал указку, как кий. На конце указки светилась точка и лазер лектора шарахался по экрану, на котором светился очередной слайд. Капитан подумал еще тогда, что пора бы яйцеголовым изобрести кий с лазерным прицелом и разрывные шары.

–      Так вот, как это работает – я расскажу. Естественно, с учетом того прискорбного факта, что вы не физики, а лирики. Н-да.

Лектор с сомнением оглядел аудиторию. Полторы сотни голов, офицеры войск специального назначения. Не всегда правильные лица, типажом переходящие в морды. На мордах были глаза, в которых еще отражались кровавые зарева (что ж еще?) тех мест, откуда командование направило этих ребят усовершенствоваться.

–      Н-да, – повторил лектор, – лирики... Ну хорошо, будем называть вас практиками. Так вот, господа практики, работает это так. Как многим из вас наверняка известно, мы с вами являемся кислорододышащими. Без этого замечательного газа мы умрем. Также он необходим для горения и многих других полезных реакций. В нормальном мире молекула “о два” устойчива и летает себе в атмосфере, как хочет. Как вы на своих всяких там гравилетах и прочих летательных аппаратах. Представьте теперь себе ситуацию, представьте такой мир, в котором “о два” свободно существовать не может. Связанный кислород, находящийся в составе предметов, окружающих вас, преспокойно существует, а вот у атмосферного кислорода проблемы. Да-с, ребята, проблемы, и весьма серьезные. Представьте себе, что молекула кислорода распадается сначала на атомарный кислород, а потом и этот одинокий  атом мгновенно вступает в реакцию с чем-угодно или даже вовсе разваливается на электроны и протоны. В такой атмосфере дыхание даже самых здоровых из вас было бы крайне затруднено.

В зале заржали. Воодушевленный вниманием аудитории лектор продолжил:

–      И осуществляется это не при помощи какого-нибудь газа, связывающего или вытесняющего кислород, ребята, а при помощи трансляции нового физического закона. Представьте себе, что есть Вселенная, где такой процесс развала кислорода нормален. Или же мы настолько умны, что сами создаем этот закон – надо же нам приучать аборигенов к тому, кто такие Боги! Боги, ребята – это те, кто способен манипулировать законами физики. Вот так. Берем, и локально меняем закон.

Полковник ВКС вернулся из прошлого, вновь осознав себя в бронемашине. Ага, берем, и в пределах этой площади меняем. Вот она, кнопка. Никаких тебе водометов, газов. Просто кнопка вызова, нажал ее – и со спутника шарахнет невидимый луч, согласно заданным наводчиком Полозом координатам. Медленно полетят снежинки азота, около электрических проводов возникнет сияние, но ненадолго. Кислород в легких развалится тоже, и они начнут задыхаться изнутри – такие нехорошие эмоции останутся на их лицах.

А мы будем сидеть в своих машинах, защищенные специальным законом от воздействия любых неправильных законов. Над нами будет нависать невидимый колпак. Еще мы нужны, чтобы потом собрать трупы.

В прицеле снова возник плечистый типчик, отиравшийся около толпы. Именно отиравшийся, полковник сразу это раскусил. Видно было, что типчик не принадлежал к “революционерам”, скорее уж к зевакам, а еще точнее – шел по своим делам и был нечаянно зацеплен стихией народного гнева. И для агента спецслужб он выглядел чересчур задумчивым. Короче, ни мент, ни агент. Полковник постарался разглядеть негодяя. Плечистый и крепкий, без футболки и кепки, в накинутой красно-черной куртке, движеньями угловат, так что, возможно, он киборг старой модели. Среди ментов, переодетых под граждан, тоже было море киборгов, но этот точно не мент. Хотя морда волевая, тщательно обработана пенобреем.

–      Кто же ты, недочеловече? – поинтересовался полковник у прицела.

Наводчик Полоз, решив, что полковник желает знать его мнение, притерся глазом к окуляру.

–      Арлекин, господин полковник. Одет, как Арлекин.

–      Вот такие “арлекины” и ходят с бомбой, – задумчиво протянул полковник, – не он ли Восточный вокзал подорвал? Компьютер, пробей-ка то, что в прицеле, по всем базам данных.

Изображение типчика в прицеле выделилось и замерло.

–      Угу, – кивнул полковник, – его и имею в виду.

Компьютер помолчал несколько секунд. Типчик снова пришел в движение, вяло колышась на краю толпы. Ни в каких списках типчик не значился.

–      Ух ты, – воодушевился полковник, – незаконнорожденное нечто. Монстр из другой галактики. Десанту приготовиться!

Если бы полковник был контрразведчиком, он бы и бровью не повел: подумаешь, эка невидаль – в списках не значится. Реальный шпион уж точно выправил бы себе ксиву. А в полицейского играть полковник точно не собирался – армейские мусоров не жалуют, и функции их выполнять не стремятся. Просто надо было с чего-то начать, а то десант засиделся, камуфляж у ребят потек – жарко. Вдобавок, ворчливый прапорщик Дяценко продолжал воспитывать личный состав:

–      И не думайте, что вас, баранов, позовут на скорбный суд равных. Не позовут. А лично вам, сержант, вообще – только бы напиться пьяным, да завалить кого просто так. А человек, сержант, это вам не пыль земная. Не боись, русичи! Жареному петуху птичий грипп не страшон. За работу, ребята, и помните, что мой прапрадедушка прикуривал от костра Джордано Бруно! Да, и еще одно – пленных не брать, а с пленницами никакого секса – только миньет. Всё, бойцы, кончай рукоблядство. Поехали!

Мановением руки полковника бронетитан приобрел свойство пропускать свет, в машину протиснулись настырные желтые лучи Солнца. Компьютер разграфил площадь на квадраты, прорисовал каждому бойцу его сектор и десантники смогли оценить вводную. Ответственная задача споймать “незаконнорожденного монстра” выпадала лично прапорщику Дяценко. Повесившийся над площадью спутник направил вниз все свои эффекторы и приготовился. Антиграв присел на полколена и просыпался полувзводом десантуры. Тренированные бойцы легко растащили толпу на требуемое количество микротолп, повинующихся и куда лучше управляемых. Дяценко приблизился к “монстру”. Полковник, наблюдающий в окуляр за развитием событий, дал команду подтянуть машину к точке захвата, чтобы прапорщику было легче грузить добычу. А то еще задергается “монстр”, сопротивление учинит. Машина стала жопой к толпе, изящно опустив на брусчатку вспомогательную аппарель. Распустилась диафрагма люка и появившийся на свет Божий полковник картинно облокотился, изучая происходящее перед ним. ”Здравствуйте, папуасы. Папочка пришел надавать вам по попке.” Прапорщик Дяценко неумело выкручивал “монстру” руки. Прапорщик ли монстру, пригляделся полковник, может – наоборот? Вот это да, чего это он творит с прапорщиком? Что за невидаль? С прапорщиком и впрямь творилось странное – он никак не мог совладать с собственным телом. Его корчило, вертело вокруг непонятной оси, он кланялся кому-то, приседал, махал небу ручкой и ухитрялся сгибать левую ногу коленкой назад. Монстр старательно шевелился, но на лице его была улыбка, как будто кто-то просветил его насчет светлейшего будущего, и он в это уверовал. “Накаркал”, подумал полковник, “и задергался, и сопротивление учинил”. Он вскинул оружие и шагнул с аппарели, дабы личным участием помочь прапорщику привести монстра к повиновению.

Тем временем на площади продолжалась нездоровая суета. Компьютер бесстрастно отмечал приходящие от бойцов сигналы. Защитные комбинезоны сообщали о несовместимых с жизнью ранениях. Автоматические набедренные аптечки израсходовали запас обезболивающих препаратов. В ранцах непозволительно быстро закончился боезапас, плечевые турели заело. Два раза на связь выходили шлемы – у носителя фатальные проблемы с управлением. Компьютер также зафиксировал помехи в каналах связи. Потом все стихло. Прапорщика еще какое-то время корчило в неравной борьбе с монстром, потом он упал как все и затих. Над толпой возвышались две несломленные фигуры – монстра и полковника ВКС. Полковник был контужен и медленно оседал. Когда его колени коснулись брусчатки, сработала система спасения командира и вырвавшийся из машины силовой луч втянул полковника в шлюз. “Монстр”, одетый в красно-черную куртку, медленно пошел к машине.

На борту автоматический медицинский блок боролся за жизнь полковника. Гравистабилизированная купель зафиксировала тело пациента в спасительной неподвижности, химически простимулированный мозг заработал вновь. Не прошло и десяти минут, как полковник открыл глаза. Сквозь раненый, оставшийся прозрачным борт машины на него смотрел Джонни Мнемоник. На руках он держал тело еще живого прапорщика Дяценко. Потом глаза полковника и Джонни – как бы говорившие: на, забери своё – встретились и прапорщик провалился в машину прямо сквозь борт.

“Ничего себе”, успел подумать полковник, пока прапорщик летел на него, переворачивая купель, выдирая из полковника провода и шланги. Медицинские приборы аварийно завыли, несогласные с таким развитием процесса лечения командира. Монстр наблюдал сквозь броню, потом довольно кивнул, нагнулся и… легким движением руки перевернул машину на крышу. Дав понять, что слухи о его доброте сильно преувеличены, красно-черный дьявол кинул довольный взгляд на место ристалища и исчез.

В перевернутом неведомой силой боевом антиграве посреди разрушенного медицинского отсека ворочались два тела. Что-то безобидно капало, нережущие осколки застилали пол, который еще недавно работал в этой машине потолком. Миниатюрный робот-фельдшер, активированный при перевороте машины, заканчивал свою работу над телами прапорщика и полковника. Полковник пришел в себя первым, болезненно крякнул, ногой отогнал фельдшера. Прапорщик застонал, растормошенный невежливыми тычками своего командира.

–      Интересно, каким образом он перевернул антиграв? Прапорщик, вы меня слышите? Дяценко!

Прапорщик Дяценко сел на задницу, принял из рук услужливого фельдшера салфетку и промокнул морду.

–      Интересно другое, – подумал он вслух, – если бы мне оторвало руки, этот друг человека сумел бы подтереть мне задницу? Как вы думаете, командир?

Полковник отозвался, довольный самообладанием своего подчиненного.

–      Думаю, что такая программа в него наверняка заложена, у ВКС хорошие программисты. А вот сумел бы он за вас гадить, если бы вам оторвало задницу – вот это вопрос. Впрочем, я не предлагаю вам проверять, не та ситуация. Кстати, о субординации… Вы  не ответили на мой вопрос, прапорщик.

–      Извините, командир, что не могу стать во фрунт, я думаю, что антиграв перевернул не он.

–      Да уж, в мое время нас тоже не учили отдавать честь лежа – мы же не бабы. А кто, по вашему?

–      По-моему, военнослужащие космического флота Империи, командир.

–      Нет, я имел в виду – кто, по-вашему, перевернул аппарат? Прапорщик, перестаньте полировать свою внешность, не на параде.

Прапорщик бросил салфеткой в робота, тот ловко схватил её и пристроил в утилизатор. Похоже, у робота не было проблем с ориентацией в перевернутом пространстве машины. Аварийное освещение выхватывало еще несколько его собратьев-роботов, копошащихся в разных углах медотсека.

–      Вот кто останется после нас, – задумчиво произнес прапорщик, пытаясь выдрать из себя какую-то медицинскую трубку. – Видите, им, похоже на все наплевать, чувствуют себя распрекрасно, стараются, делают свою работу. Вот она – новая раса. Вот кто идет нам на смену, хотим мы того или нет.

Полковник с интересом поглядел на подчиненного.

–      Надеюсь, Империя не отдаст нам приказ воевать с искусственными восьмирукими фельдшерами, протягивающими нам салфетку помощи в трудный момент.

Медицинская трубка хлюпнула и выскочила из прапорщика Дяценко. Полковник указал ему на жидкость, которую, впрочем, робот тут же кинулся подтирать.

–      Это у вас что, прапорщик? Жидкий азот?

–      Нет. Думаю, это кровь… или эта, как ее… нимфа, цапфа… Лимфа!

–      Откуда у вас лимфа, вы же кибер.

–      Нет, я не кибер. Честно, командир.

–      Надо же, столько лет с вами воюю, все время считал, что вы кибер. Извините, прапорщик.

–      Ничего, мало ли что я о вас думал за столько-то лет в одной лодке, командир.

–      Ну да, действительно, как в одной лодке. Интересно, кто из нас Герасим, а кто Муму?

–      Извините, я почувствовал цитату, но нам плохо преподавали классику. Кто такой Герасим? Если судить по вашей интонации, он явный антагонист Муму.

Полковник усмехнулся.

–      Не судите меня по интонации, прапорщик, с Герасимом и Муму не все так просто. Их отношения были отнюдь не черно-белыми.

–      Простите, командир, иногда я впадаю в манихейство, это мой личный срыв.

–      О еврейские боги, будь проклят тот день, когда Империя решила давать прапорщикам высшее образование! Вместе с дипломом вы обрели манерность и безудержное кокетство. Не переживайте так сильно, прапорщик, скоро бренное вместилище вашего манихейства будет освежовано, простите за натурализм, но иконы с вас не напишут.

–      А вы что, рассчитывали на канонизацию, полковник? В почетном качестве великомученника или простого невинноубиенного? Второго уж точно ни мне, ни вам не видать, ибо не верую, что мы невинны. А чтобы нас помучить велико, так нас надобно сперва из этой жестянки выковырять. Мы ведь под охраной дурацкого колпака, вы не забыли, полковник?

Полковник задумался. Блюдя субординацию, прапорщик терпеливо ждал. Наконец, командир сформулировал утверждение.

–      Я не думаю, что он будет нас домогаться, прапорщик. Иначе зачем он зашвырнул вас сюда, к мамочке? Более того, я думаю, что этот странный тип давно слинял. Ребят жалко. Явно, вся эта непонятная котовасия – его рук дело.

Бортовой компьютер ожил парой дисплеев и принялся демонстрировать панические сообщения.

–      Ух ты, – восхитился прапорщик, – вы заметили, командир, что мы можем это читать? Он учел наше положение и перевернул текст вверх тормашками! Кстати, как вам это самое положение, командир? Признаться, я-то сперва малость опешил, ведь эта машина не предназначена для работы в невесомости, так что нас не учили ползать по ее потолку. А может быть – это сон?

–      Если компьютер даст нам картинку снаружи, прапорщик, мы окончательно проснемся. Думаю, она будет достаточно кровавой даже для самого мрачного сна. Кстати, замечу вам, что устав определяет ваше поведение и в такой ситуации. А уставы написаны кровью. Перестаньте, Бога ради, терзать шлем, а то сон не кончится.

–      Полковник, вам снятся кошмары не от того, что вы штудируете на ночь уставы, написанные кровью. Просто вы слишком яростно чистите зубы перед сном, вызывая кровотечение десен. Каких снов вы хотели, засыпая с полным ртом крови?

Полковник задумался.

–      Мне кажется, медблок явно перестарался с анальгетиками – что за разговоры мы ведем в экстренной ситуации? Ага, чувствуете, начинает возвращаться осознание текущего момента? Думаю, еще немного, и мы совместно примем какое-нибудь верное решение, прапорщик.

–      Я не против того, чтобы поучаствовать в совместном мероприятии, просто прошу конкретизировать, какой частью тела мне предлагается засветиться в групповухе. Очком? Спасибо, нет. Здесь вы командир. Я готов выполнить любой ваш приказ.

–      Да, – пробурчал полковник, – точно перестает действовать.

Прапорщик согласно кивнул. Раздался негромкий, но въедливый динь-дилинь, дисплеи моргнули.

–      Командир, – поинтересовался компьютер, – вы готовы принять рапо           рт?

–      В двух словах, – рубанул командир, – и попроще. Кроме нас с прапорщиком Дяценко выжившие есть? Невозвратные потери… потом.

–      Наводчик сержант Полоз жив, находится в башне, в сознании, оказана необходимая помощь. Дать связь?

На дисплее возникло лицо живого наводчика сержанта Полоза. Было видно, что над ним малость потрудился один из восьмируких, кое-что подштопав, кое-где подкрасив. Держался Полоз неплохо, но на его лице отчетливо читалось, что он страшно рад по боевому расписанию крутиться в башне, а не высаживаться с десантом в толпу. Полковник ободряюще улыбнулся:

–      Сержант Полоз, доложите, как у вас.

Полоз, похоже, только теперь получил на свой дисплей картинку из медотсека и, сменив терпеливую скорбь на вымученную лихость, доложился вбитыми в голову фразами боевого устава:

–      На связи сержант Полоз, боевой пост номер один, орудие к бою готово, система обеспечения живучести задействована, герметизация в норме.

–      Молодец, наводчик, – похвалил бойца командир, – проверь связь с орбитой.

–      С орбитой связи нет, господин полковник, – виновато ответил Полоз, – уже проверял. Щас, вот, ещё… Так точно, связи нет. Ни одного спутника.

Полоз уставился на полковника, терпеливо ожидая распоряжений.

–      Молоде-ец, – задумчиво протянул полковник, – молодец. Полоз, ты кибер?

–      Простите, господин полковник, я не понял?

–      Да ничего, боец, это я так. Прапорщик, кислород?

–      В баллонах на четыре часа, еще двое суток на генераторах.

–      Паёк?

–      Сублимированные продукты полный комплект. Месяц, командир.

–      Гальюн работает, прапорщик?

–      Не могу знать, командир. Он вверх ногами перевернут. Очко на потолке.

Полковник покачал головой:

–      Вот всему нас учила Империя, а срать на потолке… Полоз, ваш папа, кажется, акробат?

–      Никак нет, – отрапортовался совсем оклемавшийся Полоз, – астроном.

–      Вот расскажете папе, Полоз, как вы глядели на далекие звезды сквозь очко параши. Там с боков ручки есть такие – я раньше думал, для бойцов-инвалидов, а теперь понял – это на случай, если мир перевернется. Так что подтянитесь на руках, наводчик, и гадьте, Бог в помощь.

–      В башне гальюна нет, господин полковник, – задорно ответил Полоз.

–      И чему он радуется, это ж проблема номер один, – проворчал прапорщик Дяценко, – будете ходить в иллюминатор, сержант.

Полковник тем временем забавлялся с компьютером, задавая тому каверзные вопросы о состоянии и боепригодности бортовых систем и вооружения аппарата. По всему выходило, что аппарат каким-то образом оказался изолирован от внешнего мира с того момента, как “монстр из другой галактики” перевернул его – аппарат – вверх тормашками. Специальный полевой колпак все еще защищал, похоже, машину от воздействия любых неправильных законов, но прозрачность бортов давно исчезла, машина лежала на потолке, а наводчик Полоз устал терпеть позывы на стул. Снаружи что-то было не так.

–      Закон, – произнес полковник, – этот чёрт перевозил закон. Понимаете, прапорщик? Это был человек-закон, чучело из мяса, набитое формулами и мировыми константами. А вы его малость потормошили, прапорщик, вот он и рванул.

–      Ну, не рванул, а так – стравил малость, – пролепетал ошарашенный гениальной командирской догадкой прапорщик Дяценко.

–      Ээ-х, – горестно качнул головой командир, – будь проклят тот день… Так вот как выглядит персональный конец света. А нас-то учили, что евреи копят атомные бомбы, дабы учинить конец света…

–      А зачем евреям учинять конец света, – спросил дотошный прапорщик Дяценко, – он что – сам не учинится?

–      Вот если не учинится и выйдет не по-ихним книгам – тогда они тайно учинят его сами. Поняли, прапорщик?

–      Поди ж ты, какой размах полёта мысли! Какое извращенное желание оказаться правым.

–      Прапорщик Дяценко, вас что – еще прёт? Примите антидот. И перестаньте, мать вашу, терзать шлем. Лучше натяните его себе на башку и приготовьтесь к одиночному разведвыходу на поверхность. Надеюсь там, снаружи, не нейтронная звезда.

Не возражая и не мешкая, Дяценко напялил шлем и, проверив давление в шлюзе, распахнул люк:

–      Чуть что – прапорщик Дяценко, товсь! Прапорщик Дяценко, фас!

Серебрясь комбинезоном, он совсем уже исчез за переборкой, как в проеме люка показалась его голова в шлеме:

–      А знаете, командир, может быть нас еще позовут на скорбный суд равных.

Прапорщик задраил за собой люк, потом за переборкой зашипела воздухом автоматика, привычно выравнивая давление. Зажгдась сигнальная лампочка – наружный люк открыт. Потом она погасла – люк закрылся.

–      С прапорщиком нет связи, – честно признался компьютер.

–      Но он вышел? – спросил командир.

–      Вроде вышел, – неуверенно произнес компьютер.

Полковник взвился до пола от возмущения. Охуеть можно, вот это лексика у сраного компа!

–      Ты там того, переключись на должный уровень субординации, – дал полковник совет компьютеру, – что, вообще никакой связи? Он даже шнур за собой не потащил?

–      Он перестукивается в борт азбукой Морзе, – сообщил компьютер.

–      Переводи! – нетерпеливо заорал полковник.

В полутемном перевернутом мире машины зазвучали синтезированные компьютером последние слова прапорщика Дяценко.

Всё изменилось, всё не так, всё по другому. Неба не наблюдаю, атмосфера отсутствует, дышится легко. Наблюдаю монстров, они тусуются, у каждого в ухе раковина. Монстры голые, у них эрегированы члены, они меня заметили. Идут ко мне, улыбаются. Наблюдаю свет к конце туннеля…

–      Всё, – сказал компьютер своим голосом, – не стучит.

Полковник вызвал Полоза.

–      Ты слышал, сержант?

–      Так точно, командир, слышал по трансляции, – ответил Полоз.

–      Бегом ко мне!

–      Есть.

Пока наводчик пробирался в медицинский отсек перевернутыми лабиринтами машины, полковник подсуетился. Вырвав из дисплея шнур, он умело скрутил из него удавку и притаился около люка. Едва Полоз вполз по потолку в отсек, полковник оседлал его, обвил его шею петлей и, малость придушив бойца, заорал:

–      Полоз, твой папа астроном! Думай, сука, ты должен знать!

Пытаясь обеими руками сорвать удавку, Полоз таращил глаза и хрипел. Не в силах сбросить с себя центнер живого полковничьего веса, он извивался, потихоньку уменьшая амплитуду колебаний и утрачивая волю к сопротивлению. Наконец, он хрипнул в последний раз и затих. Полковник ослабил хватку – на шее Полоза осталась неаккуратная красная линия от удавки. Сорвав защелки, полковник ловко отвинтил голову Полоза по красной линии. Положив голову перед собой, полковник спросил:

–      Ну? Ты же знал все с самого начала, засланный казачок. Говори давай, а то раздавлю, как таракана восьминогого.

Голова Полоза открыла глаза, выпучила их на полковника и медленно, солидно произнесла:

–      У таракана шесть ног.

–      Поспорь еще со мною, гаденыш, – прикрикнул полковник, поигрывая удавкой, – твоя песенка спета. Колись, контрразведчик, ты знал, на кого нас посылают. Знал?

–      Знал, – призналась голова контрразведчика, – я скажу тебе, сейчас это можно, все равно твоя, нет – наша с тобой песенка, нет – наши с тобой песенки спеты. Мы должны были взять этого черно-красного монстра, он перевозил энтропийный закон.

Полковник присвистнул:

–      Ого, а почему не послали специальное подразделение, почему послали нас?

–      Заговор, – прохрипела голова, – на самом верху заговор. Послали тех, кто оказался под рукой. Монстр перевозил закон, определяющий функцию власти, это очень положительный закон. Толпу собрали специально, комбезы взбесились по программе и всех передавили, должен был выжить один Дяценко и взять монстра.

–      Столько ребят положили, гады, – полковник замахнулся удавкой, – продолжай, мразь.

–      К сожалению, о мой бывший командир, оболочка монстра – красно-коричневая такая – малость просрала и закон просочился. Прапорщику не следовало применять все свои приёмчики. Прапорщик Дяценко оказался таким положительным, что когда из монстра попер положительный закон, в результате реакции плюса и плюса произошел минус. В обычных условиях плюс на плюс не дают минуса – но ведь все изменилось наоборот! Так что теперь – ха-ха-ха – снаружи там сплошной минус, а мне все похуй, я ухожу, а ты тусуйся, дегенерат. Конец твой будет жалок… аааааааааааааа…

–      О своем конце заботься, гадюка… недобитая, – произнес полковник, выключая голову контрразведчика, – …добитая.

У ног полковника уже суетился восьмирукий мерзавец, готовый утилизировать мусор в виде уже ненужного Полозу туловища. Полковник двинул робота кованной пяткой в глаз:

–      Поди прочь, гадина, я лично предам тело земле.

Невесть откуда взявшаяся влага разъедала контакты. Горелая изоляция свисала узкими полосками с проводов. Мертвые дисплеи обелисками громоздились в углу, снесенные туда неутомимыми восьмирукими тружениками. Доедая останки бортовой электроники, они еще ухитрялись как-то поддерживать в себе жизнь внутри некогда грозной боевой машины. Впрочем, ряды восьмируких постепенно редели, как по причине поломок и нехватки энергии, так и из-за происков жуткого призрака, поселившегося в машине.

Когда в отсеки спускается искусственная ночь, безжалостное существо в полуистлевшем мундире с полковничьими погонами поджидает восьмируких в темных обесточенных лабиринтах. Сухие дрожащие руки шарят по потолку в поисках очередной жертвы, старческий рот вожделенно хрипит:

–      Раки, раки, какие они сегодня большие! Вот вчера были маленькие, а сегодня большие. Раки, раки…

Сеньорита

“Периметр определяет бытие квадрата”

Кеннет Медоуз

Залез вот в любимый текстовый редактор – ну, вы знаете, в какой. А там, как на зло, в меню “Правка” (хорошо, хоть не “правилка”) команда “Вставить”. Огляделся вокруг – а вставить-то и некому. Буду сублимировать. Слушайте.

Один старый разведчик как-то доложил мне, находясь в подпитии, что женщина оценивает мужчину вот так: голос, глаза, прическа, руки, обувь, одежда. У меня ласкающий бархатный баритон, очаровательные голубые глаза и модная короткая стрижка. Руки, обувь и одежда у меня тоже есть. Тем более, что, оказывается, мы с Мариной вообще старые знакомые. А сейчас я встретил ее в храме, где она фарисействовала по-маленьку, стоя в платочке за прилавком с иконками, свечками и прочим, без чего в общении с Богом не обойтись. Мы встретились с ней глазами, и мне выпало первому кивнуть в ответ. У Марины было действительно красивое лицо, и глаза красивые, слишком глубокие и умные для такого старого похабника, как я. Такие глаза пить надо. Я отвернулся и поспешил отойти, подумав только: “Найдешь еще свое счастье, девочка”. После такого пророчества полегчало и я принялся за исследование ассортимента.

Над этой секцией фарисейского лабаза просился к повешению траурный слоган “Рано радуешься”. Великолепная подборка иконописных ликов мучеников-христиан вызывала зубную боль. Несколько веселее смотрелась вполне светская галерея разнокалиберных изображений нашего русского царя Николая Второго. У человека с настроением она могла вызвать в памяти любимую коллекцию фотокарточек игроков НБА. Я заметил, что портреты были расставлены аккуратным полукругом так, что смотрящий на них находился как бы в центре этого полукруга, точнее даже сказать – в фокусе. Получалось типа стерео, даже где-то Dolby Surround. Четырнадцать туманных ликов свежеканонизированного Царя-Великомученника уставились прямо на меня двадцатью восемью морфиническими зрачками, торжественно бормоча хором: “Боже, Меня храни, Я православный...“ В центре иконостаса располагался серьезный сабвуфер “Царь Николай в бобровой шапке на охоте”. Интересно, а Путина в кремлевской стене похоронят, или как?

-Здравствуй, Сережа, – услышал я голос и покраснел. Мне ж первому надо было что-то хрюкнуть или мумукнуть, а не кивать, как волнистый попугайчик.

Как говорил один мой знакомый серийный маньяк: “Ну зачем она первая на меня посмотрела, дура!” Мы договорились встретиться вечером. Первый раз в жизни я в храме забил телке стрелку.

Вечером, потягивая из стеклянных воронок травный настой Martini (легкий кабачок расположился напротив храма, говорили – его батюшка держит), мы рассказывали друг другу свои истории.

-Православие мне на самом деле нравится, – толкал я Марине, – особенно за то, что у нас Воскресение важнее Рождества. Родиться всякий может, а ты попробуй воскресни!

Как учил старый разведчик, я вытягивал из Марины душу, подло утаивая излишки информации о себе. Но она помнила обо мне слишком многое.

-А помнишь, Сережа, дороги Смоленщины?

-Не помню.

-Ну, вы еще на первом курсе приходили к нам общагу. С другом, помнишь? Ты тогда еще так ловко нам на дорожку наблевал. Не помнишь? Все нажрались, а ты домой собрался, но идти уже не мог. Мы в дверь выглянули, а ты блюешь перед собой и отползаешь задом, кормой сдаешь – чтоб не вляпаться. И руки еще так аккуратно переставляешь! Девчонкам очень понравилось – прямо как крейсер на минном поле.

Я вспомнил эту историю, мне ее товарищ рассказал, впечатленный, когда принес мне на следующее утро кроссовки.

Марина, в принципе, была не слишком разговорчивой, но я ей нравился: а как еще надежней расположить к себе человека, если не рассказав ему гадость про себя? Когда пришел мой черед спросить за жизнь, Марина сказала правду.

-Как же ты в церкву-то попала, Марина? – спросил я за жизнь.

-Грех отрабатываю, Сережа, – сказала Марина правду и тут же начала колоться.

Родила Марина не от мужа. А ребеночек вскоре занемог и помер. Жалко, да хорошо еще, что совсем махоньким отошел, так что всю себя она не выплакала. Пошла Марина к батюшке (не к этому, к другому) за требой, а батюшка и говорит:

-Верно говоришь, что нет мужа у тебя, ибо было у тебя их пятеро, а тот, который ныне, и не муж тебе.

-Вижу, что ты пророк, владыко, – ответила Марина, – да только вот беда – и ныне-то мужа нет ни которого. Окрести же мне ребеночка, владыко, ибо желаю я, чтобы попал он в Царствие Небесное

-Невинно твое дитя, а посему и так попадет. А по-иному и думать грех! – ответил поп и добавил на всякий случай, – Блажен, кто верует!

И утерся рясой, поскольку простужен был. А Марина по невежеству своему все хлопочет:

-Да как же, владыко, он на Небеса-то попадет, ребеночек мой некрещеный.

-А и вдосталь ему того, что я его отпел, – отвечал поп, – а иного ему и не положено.

-Так что иди, да берегись, чтобы кто не прельстил тебя, – напутствовал ея напоследок.

Пошла Марина домой вся к слезах, грустная такая идет, мертвого ребеночка к себе прижимает. Вдруг навстречу ей из кустов как зарычит кто-то. Марина ребеночка-то под мышку перехватила и кого-то кулаком в волосатую морду хрясь!

Выходит из кустов серый волк, шишку потирает на голове.

-Ну ты мать того, даешь, – говорит, – я ж типа пошутил.

Увидела Марина страшного зверя и все ее мужество вмиг улетучилось. Зарыдала она и о пощаде взмолилась, а волчара, он что – зверюга примитивный, мужлан, если по правде сказать. В нем сразу дикое начало взыграло и стал он девчонки домогаться, подонок.

-Отдайся, – говорит, – как тебя там?

-Марина.

-Отдайся, – говорит, – Марина, а не то съем! Ррррррррррр!

-Не могу, – отвечает Марина, – у меня праздники. Да и вообще я иду ребё…

-Правда праздники? – смутился волк.

-Правда. И вообще я иду ребё…

-Помолчи, – задумался волк, потирая шишку на голове, – я понимаю, праздники – это серьезно. О! Ты мне стриптиз покажи! А не то съем! Ррррррррррр! Уууууууууу! Ну? Съем же ведь, бляха муха.

-Не кушай меня, волк, – взмолилась Марина, – я слабая женщина.

-Ты шутишь? – с иронией в голосе отозвался волк, потирая больную шишку, – слабая она женщина! Вот так вы всегда, когда припрет – сразу за пизду прячетесь. А пока не приперло – так вы генералы. Посмотри вокруг, слабая женщина: ты хоть одного коня видишь, или горящую избу? Правильно, не видишь, потому что их уже нет! И это все вы! Слабой почувствовать себя хочешь, девочкой беззащитной? Была у меня подружка одна такая: я с ней узнал, что у женщины столько мест для использования есть, что и подумать страшно. Нет, баба она была классная, только кричала перед самым началом: “Войди в мою девочку!” Ага – в девочку. И себя, небось, девочкой мнила. С такими девочками, я тебе скажу, танковые войска не нужны. Короче, Марина, давай или раздевайся, или я тебя съем. Можешь не танцевать.

-Мне время нужно,– сказала Марина, – чтоб перестать стесняться.

-Потом перестанешь, когда разденешься, – посоветовал волк, – ты, главное, начинай потихоньку, не тяни.

-Нет, лучше я буду танцевать, – ответила волку Марина, – и раздеваться. Ладно?

-Ладно, как хочешь – я же сказал, блин! А я тогда я еще поговорю, пока меня прет. Гм, на чем то бишь я, того? Ага, вот. В космос вас свозили? Свозили. Женщина–капитан танкера – не редкость. Ладно, хватит, а то, похоже, я уже повторяюсь.

Марина (у которой тем временем погода полностью переменилась) медленно стягивала трусы, вращая задом вокруг воображаемого шеста. Совершив полный оборот, она представила волку свое сокровище.

-Ух ты, – сказал волк, – какие ухоженные шесть соток! Шо ж делать-то теперь, блин.

-Совокупляться, – предложила Марина, краснея.

-Какое совокупляться? – возмутился волк, – я же волк!

-А я блядь, – пояснила Марина.

-А как же праздники? – растерялся волк.

-Пиздец, – сказала Марина, – какого-то позорного волка на пару палок не раскрутить. Просто пиздец. Хули тебя эти праздники так волнуют? Ну развела я тебя, нету никаких праздников. Ну? Мужчина! Кто сам кричал – “отдайся, как тебя там”?

За неумением покраснеть волк встопорщился. Как-то даже на ежика банального стал похож, только большого. А потом от стыда волка на хамство повело – так всегда с маленькими душой бывает. А впрочем – какая у волка-то душа? Никакой, ибо некрещенный он. А некрещенные в рай не попадают. Кстати, у всего зверья, по православным канонам, души нет, так что брехня это все насчет райских птичек и так далее. Рай – скучное место. Но тут не рай был, а лесная дорога: и как только Марину на нее занесло? Начал, короче, волчара хамить, оружие словесное (и не только) в Марину целить – сарказмы, бомбы зажигательные, торпеды на парашютах, никчемные аллегории, подъебки, гранаты, ракеты всякого базирования.

Обосрал, короче, девчонку, прям с ног до головы. Она аж поморщилась:

-Ты, – говорит Марина волку, – меня прям пометил своею кумулятивною струёю острот.

-Мы не метим, – поправил её волк, – мы ж не коты какие-нибудь. Это коты метят или люди. У меня один знакомый человек был, так тот везде носки свои оставлял – типа метил. Съел я его. Одни носки остались вонючие.

-Сложно как-то все у тебя, – говорит ему Марина, – непонятно как-то. Будь проще.

-Это ты, дура, будь проще, – велел волк, – и народ… тьфу, блин, и волки к тебе потянутся. Не ищи сложного там, где Макар телят не гонял. Слушай, что вот со мной, помню, было. Значит, так. Перед тем, как уйти в отсидку за мелкое убийство, один черт безрогий подарил мне коллекцию советских монет различного достоинства. Начал я их сортировать – копейки в одну кучку, пятаки в другую, редкие рубли – в третью и так далее. А я вообще есть дикий любитель теории вероятностей, а посему начал с монетами забавляться. То так их разложу, то эдак. А когда по годам разложил, то чуть с дуба не рухнул. Гляжу – все года издания есть – от тридцатых до девяностых. А шестьдесят седьмого нет! То есть года моего рождения. Четыре килограмма всяким медяком и ни одного – моего года. В натуре, тут я в очередной раз уверовал в свое небнаковенное предназначение. И веровал, пока не пригляделся. Оказалось, что это год пятидесятилетия Революции был, и все монеты, ну все как одна – юбилейные. С Ильичом там, с флагом, со славой кпсс. А я циферки искал – вот и проглядел. Такая вот история, Маша, про лезвие Оккама.

-Назидательно, – согласилась Марина, – только зачем тебе деньги, ты ж волк?

-Ну, – смутился волк, – не всегда ж я был волком.

-Так ты вервольф! – восхитилась Марина.

-Ну, типа того, – потупился волк, изображая скромность.

-А я, типа, иду ребёночка хоронить, – выдохнула наконец Марина.

И заплакала. Ветер прошелестел синими ночными кустами и затих. Луна прикрутила свой фитилек, чтоб не так ярко было внизу, а потом и вообще отвернулась и тоже, похоже, проронила слезу.

Волк воздел очи сосне, на которой сова была прикорнула.

-Горе у меня, сова. Слышишь, сова? Спишь, что-ли. Мало у меня было горь, так еще одно добавилось, такое большое. Эй, ворона, тебя и не заметить, столь черна. Слышишь, ворона, горе тут. Алё, глухари. Токуем? Что-то вы в ночь, глухари. Помолчите, ребята. А, вы ж глухие, не слышали, чего Марина сказала.

Не отозвалась природа на волчье горе.

-Аууууууууууууууууууууууууууууууу! – завыл горестно волк.

Прикопали они с Мариной ребёночка на самом краю православного кладбища, потому что Марина стеснялась того, что ребёночек еще некрещеный. Посидели на скамеечке молча какое-то время.

-Как же жить-то теперь? – вздохнула Марина, – такую долгую жизнь.

-Ну что, – попытался успокоить ее волк, – вон Бертран Рассел Нобелевскую премию получил и еще двадцать лет прожил. Жить надо, Марина.

-Заебал ты своими нравоучениями, – отмахнулась Марина.

-Не ругайся на кладбище, – строгим голосом сказал волк.

Марина встала и пошла. Волк еще долго бежал за ней:

-Марина, выходи за меня, я всю жизнь любить тебя буду, изредка отвлекаясь на великие дела.

Но Марина уже не слушала его, удаляясь…

Из кабака мы выпали заполночь. Марина блевала, сев на корточки и смешно раскачиваясь. Заметив, что я наблюдаю, она хихикнула и принялась раскачиваться еще смешнее, чтобы меня повеселить. Я ей снова понравился.

Мне Марина тоже снова понравилась. Она указалась единственной женщиной, которая, увидев в шкафчике в ванной пачку женских прокладок, оставленных какой-то подружкой, не спросила, скабрезно скалясь: “Твоё?”. А вот помочиться стоя у неё не получилось.

-Это вам не коня на скаку, – съехидничал я.

Кстати сказать, моя любовь – не струйка мимо. Сон сморил меня лишь под утро. А она как ночью кончила – сразу заснула. Так и простояла раком до утра, как подвесной мост.

Тест на соответствие

Облом

Учитель давно уже стал крысой. Утром он продавал чеченам то, что ночью спиздил у русских.  Ружье, которое само плыло к нему в руки, он брать не стал, потому что на нем светился фосфором какой-то тайный знак, типа инвентарного номера, а учитель до усрачки боялся мистики. Он знал, что она доведет его сначала до сумасшествия, а потом до цугундера. Что такое “цугундер”, учитель не знал, но тоже боялся. Тем более он, как учитель физики, догадывался, что ружья не плавают, а посему этого ружья спужался еще больше. Он бы совсем обкакался, если бы знал, что плавающее ружье было подставой контрразведки, ожидавшей прибытия Президента. Зачем они такую штуковину запустили в Терек, знали только они сами. Наверное, чтобы боевики ее отловили, а она у них в руках долбанула двухсотграммовым эквивалентом. Или там передатчик в приклад был вмонтирован спутниковый. Или тайный знак фонил запредельными микрорентгенами. Или еще что-то там контрразведывательное замутили крутые парни из Конторы. Ловили нелояльных граждан, к примеру. И так далее.

Короче, крупно повезло учителю, что он с ружьем связываться не стал. Набрал полные карманы “маслят”, пару “Шмелей” перекинул через плечо, рожки акаэмовские за пазухой распихал и пошел. Ах да, еще парой “фенек” карманы его топырились, но это уже так, мелочевка. “Феньки” шли по сотне баксов, но еще продай попробуй, дуры от подствольника уходили полегче, так что учитель старался заниматься ими. Так и жил, пидарас, твердо усвоив, что жизнь человеческая не стоит ничего, а стоит только смерть, да и то не всегда. Иногда и она халявна.

Временами учителя охватывали некие муки, похожие на муки совести. “Что же это такое”, – сетовал учитель, – “что же это на нас все лезут уж который век? Чего им надо, землицы нашей? Нефти? Золотишка сибирского?” Само всплывало из песни: “бессмертные слова “Москва за нами” мы помним со времен Бородина!” Да-а, за дядей Пашей Бородиным, может, и Москва, а за учителем что? Ни нефти, ни золотишка. А еще власти, власти они хотят над нами! А мы попривыкли, нам не впервой, чего уж там. Но хватит! Варяги, идите на хуй! Сами собой будем править, бля! Учитель горячился, вскрывая очередной цинк с маслятами. “А я вам что, пыль земная, что в углу лежит? Меня чего не спросили?” Карманов не хватало и учитель искренне горевал, отягощенный взрывоопасной ношей. Штаны обвисали и местные ржали вослед, думали, дураки, что учитель обгадился. Но тот лишь скалился в козлиную докторскую бородку и молча хавал обиду. И вам покажу, и вам, и вам… Учителю, в принципе, было насрать на всех.

Самый клевый кот поутру. Как разморенная теплым сном баба, только меньше воняет изо рта, потому что рот меньше и жрет котяра не все подряд, а избирательно, интеллигентно жрет. Рыбку бля, мяско, мышару серую на радость хозяину может зачифанить. И не спешит в сортир поутру, сверкая дырой в ночнушке на толстой жопе. Невольно ждешь ее, бабу, и думаешь: а не провалилась бы ты в мрачную дыру санузла, чтобы сия пучина поглотила тебя без остатка, уно моменто, так сказать? Кот же нежен, приятно волосат и даже местами пушист, тепл животиком и урчлив, его ласковый рокоток над ухом крайне полезен для нервной системы в прохладный рассветный час. Особенно, ежели видел в предрассветных галлюцинациях какую гадость. Будто повязали тебя федералы и ведут валить, как суку. Суку, суку, суку! Учитель знал, что он сука, а еще крыса и пидарас. Взмахнет капитан, чем там они машут, хуем, допустим, и нарушит мирный утренний покой брутальная трель машинганов, порвет ранимое сердце учителя в клочья, разлупит его черепок, как … как … Почему капитан, возмутился учитель? Сам Патрушев прилетит командовать расстрельным взводом, или даже Сам … Хуй на рыло, отозвалось второе я, пьяные сержанты тебя завалят, крыса, сука, пидарас. И никто не узнает, где могилка твоя.

Подумав, учитель не всплакнул в свой адрес. Своих врагу сдавать – это тебе не юных астрономов душить в обсерватории, это куда более серьезное занятие. Тут гордиться надо, и грядущим концом тоже, между прочим. Приму свой крест, как он есть, решил учитель, скинул кота, пернул бабе под одеяло и поспешил в сортир, протирая сонные глазки рукою предателя. У сортира его уже ждал Ибрагим, один. Синильга опять не пришла.

-Вах, – с каким-то нелепым грузинским акцентом выдохнул Ибрагим.

В контрразведке спецы по психологии решили, что именно так должен разговаривать агент с “Учителем“. Мол, так “Учитель“ легче поверит и поведется, как лох. В оперативной разработке “Учителя“ вели уже с год. Оружие и б/п ему спихивали левые, все это дерьмо не стреляло и не взрывалось, но тему пока не закрывали, пасли “Учителя“, как бычка.

-Вах.

-Вах, вах, Ибрагим, – пробурчал учитель.

-Шмеля принес? – деловито поинтересовался Ибрагим, ударяя на “е” в слове “шмеля”.

“Вот чурки, деловые, бля”, – посетовал уситель, – “О погоде поговорил бы сначала, что ли?”

-Принес, принес, пошли за сарай.

Палево учитель прикапывал за сараем. Каждый Божий день в предрассветный час, когда учитель еще ласково пукал под одеяло (ну любил он это дело, любил), контрразведчики разрывали прикопанное и пересчитывали. Капитализм, сиречь – рыночная экономика – это тоже учет. Потом аккуратно зарывали обратно, укладывая песчинки ряд в ряд.

-Деньги принес? – как бы невзначай обронил учитель тяжелый вопрос.

Рухнувший замертво вопрос ударил Ибрагима по левой ноге, но та была тренированной, толчковой и, не пикнув, переслала импульс по нервным окончаниям выше, в главную инстанцию. Мозги контрразведчика зашевелились и дали команду голосовым связкам.

-Канэчно, дарагой, – сказал рот Ибрагима, – пэрэсчитай.

-А, – отмахнулся учитель полученной пачкой “зеленых”, – вэрю.

Ибрагиму не жаль было казенных бабок, все купюры были зафиксированы и помечены люминисцирующим словом “сука”. Ибрагим всегда щедро отслюнивал учителю причитающиеся за предательство бабульки.

Сдав оружие, учитель махнул рукой Ибрагиму и, спрятав новые русские бабки в трусы, пошел досыпать. В своей работе “Ибрагим” больше всего не любил необходимость переть кучу нестреляющего железа на базу, где сдавал все под опись. Сейчас и так заебешься, таща этот металлолом, а там еще эти бюрократы, суки, крысы, пидарасы, заебут своими придирками: почему ствол рыжий, где шильдик от трубы? Где-где, в пизде! А ствол какой сами дали, такой и вот вам обратно, крысы тыловые. Вплотную недовольный жизнью, “Ибрагим” поперся через перевал.

-Что, зайка, соскучился меня видеть? – ласково потрепал учитель кота, вновь оккупировавшего кровать. “Иди ты на хуй, предатель”, – подумал кот, – “Шконка опять остыла”. На бабе кот не устраивался принципиально, хоть от нее и шманило рыбой. Кот был гомосексуалистом и регулярно поебывал все соседское котячье население. Местные кота не любили и побаивались.

-Собранулся спать? Подвинься, зайка, – учитель с котом пристроились друг к другу, кот быстро пригрелся и захрапел. Учителю сон не шел.

“У меня фамилия Фрагумин”, – подумал учитель с ошибкой. Своей фамилии в журнале Forbs, где засветили сотню самых сытеньких со всей Руси, учитель не нашел, а попасть в этот список Шиндлера так хотелось.

Бога нет. Библию придумали и муссируют евреи, то есть иудеи, чтобы оправдать свое оккупационное присутствие на святой земле Палестины.

Птичий грипп наступает, несет новое иго: природа защищается от человека, как может. И опять Россия встает на пути врага в Европу, вновь отражает натиск полчищ, как во времена Чойбалсана. Еврейская АО на пути первая. Учитель вспомнил, как подтирал задницу свежим выпуском “Биробиджанер штерн”, когда его двадцать лет назад везли из учебки в войска. Опять евреи! То есть иудеи. Опять на пути. Главный Даос страны – Путин, ибо Дао есть Путь. Впрочем, русских учитель тоже не шибко любил. Местных нерусских он не любил еще больше: двадцать первый век на дворе – народ должен строить дома, производить автомобили, компьютеры, мобильники, в космос летать. А не по горам бегать, как папуасы. Папуасы с автоматами.

Под одеялом заворочалась баба. Она была хорошая баба, но слишком рано угодила в mainstream, как герои Жюля Верна в Мальмстрим. Слишком рано стала человеком куска, и все из-за этой ебучей глобализации. Получила свой кусок: хата, тачка, работа, ребенок – и пляшет вокруг этого всего, обслуживает. Вышла на финишную прямую, успокоилась, а ей еще так далеко до пятидесяти. Хоть бы взбляднула когда для разнообразия, что ли. Разбил бы ей ебало, покричала бы, покривлялась... Кончая, она кричала, а кричать она вообще любила, так что учитель даже подозревал, что она кончала, когда кричала. Постелила в ванной гумозный хлюпающий коврик с рыбками: чтобы если у кого грибок или иная зараза, так чтобы было у всех. Глобализация. Уходя в магазин, она, как все русские женщины, запирала дверь на полоборота: “Я не надолго”. Раздражало, что сам вчера лоханулся: услышал шум льющейся струи и пуки, подкрался к двери сортира и шепнул в щелочку игриво: “А я подглядываю!”. Вышел бледный сын, тьфу, блядь, а где же баба? Дрыхнет. Его она не любит, это точно. Так и живем, как Моцарт и Скорцени: кто кому первым яду плеснет. Была бы она другой – было бы веселее. А так в доме из одушевленных предметов – телевизор и кот.

В контрразведке тем временем не дремали. Там откровенно мочили харю, мяли ее, плющили, терли щекой о валенок за неимением подушки. И это все чтобы карась не дремал. Ибрагим произвел условный стук и был пропущен куда следует. “Почему “Ибрагим?”, – потягиваясь, в который раз подумал одну и ту же мысль дневальный, ныкая обдроченную фотку Даны Борисовой. Он не ведал, болезный, что контрразведка давно уже истощила весь запас Пространства Имен, обосралась и ломанула по второму кругу. Такой возможности еврей Навроцкий не предусмотрел. Войдя, Ибрагим доложился, эти суки пересчитали железо, поморщились для проформы, хоть все и было чики-чики. У Ибрагима всегда все было чики-чики: железо в количестве, бородка приклеена, как родная, бляха натертая блестит, как у кота яйца. Ибрагим был потомственный чекист, майор разведки и отличный семьянин. Папа евоный служил еще с самим Карацупой. В доме регулярно шманило говном Индуса: старый слепой пес срался, где мог. Но никто ему не вставил ни разу, все знали что собака легендарная, все терпели. И Саша Смолин заходил тоже, и многие другие еще. У Ибрагима не было выбора, жизненный путь был ему предначертан, как маршрут на полетной карте. Хули выбирать, когда выбирать не из чего. Но так думали только те, кто не знал всей правды.

На самом деле здесь шла двойная игра. На “Учителе” спецы из сверхгиперсекретного Института Контрразведки ставили страшный эксперимент. О нем не знал ни “Ибрагим”, наивно полагавший, что вычисляет очередного падлу-предателя, ни тревожный дух Индуса, злобно рычавший на воняющие говном полусапожки “Ибрагима”. Сам Патрушев толком не просекал, о чем хихикают спецы, разглядывая дурацкие диаграммы, графики и распечатки. Придет, бывало, в отдел, похихикает вместе с ними понимающе, и потом, возвращаясь длинным пустым коридором в свой ореховый кабинет, долго думает о предмете смеха.

Спецам было не до смеха. Просто они подыгрывали начальству, которое на самом деле было вовсе не их начальством, но не знало об этом. Спецы подчинялись напрямую управделами Президента и в свое время все прошли через разведшколу ГРУ. У спецов была сложная тема: тест на соответствие.

Главное разведывательное управление

Генерального штаба

Министерства обороны РФ

Отдел специальных исследований

Приказ 002140

Ввиду расширяющегося применения спецслужбами вероятного противника средств индивидуального воздействия на высших представителей власти поручаю вам разработать тест на адекватность поведения вышеупомянутых объектов воздействия с целью предотвращения возможных негативных последствий.

Целую,

Генерал Корабельников.

Грубо говоря, (контр)разведчикам надо было быть уверенными, что с ранчо Буша-младшего им возвращали именно их Президента и именно в том состоянии, в котором они хотели бы его видеть. Не отзомбированного, не отравленного, не отъ… и так далее. Решая эту сложнейшую задачу, контрразведчики вышли на учителя Фрамугина.

Спецы вспомнили о Фрамугине, как о единственном выжившем после первого непонятного контакта улетевшей башни со страной. Почему, безжалостно уничтожив кружок юных астрономов, обитатели башни дали Фрамугину уйти? Почему, уйдя дальней степью в новую жизнь и на новую должность, Фрамугин по дороге многократно останавливался, падал ниц и взывал к небесам: “О Аэлита, девочка, прости меня!” Действительно ли у Фрамугина был контакт с башней или у него просто поехала крыша?

-Не произошел ли в случае с этим самым Фрамугиным так называемый “обмен разумов”? – выдал предположение молодой спец.

-А, – отмахнулся старый опытный генерал, – опять ты про переселение душ. Впрочем, проверьте, лейтенант, проверьте.

-Есть одна интересная гипотеза, товарищ генерал, – продолжил ковать, пока горячо, молодой лейтенант, – не на Самом же ее проверять!

Лейтенант не решился признаться начальству, что уже попробовал вчерась:

-Сколько у Аэлиты сисек, Владимир Владимирович?

Под недоуменным взглядом Самого лейтенант стушевался, скукожился и был вынужден ретироваться. Теперь появлялся шанс отыграться и восстановить свое доброе имя.

-Проработайте свою “гипотезу”, – генерал не любил ученых слов, – и доложитесь, капитан.

-Есть, – бодро рявкнул лейтенант.

Фрамугин обнаружился на Кавказе и очень скоро был завербован “чеченцами”. Вербовку произвели так умело, что Фрамугин был абсолютно уверен в том, что это он сам инициативно вышел на контакт с боевиками. “Ибрагима” послали ковыряться во фрамугинской подноготной. ”За что же ты так ненавидишь свою Родину, сволочь?”, – задавался вопросом опытный контрразведчик “Ибрагим”, наковырявшись.

Собственно говоря, относительная доступность учителя Фрамугина и была его сильным местом, обусловливающим на сегодняшний день абсолютную необходимость его подопытного существования. Не поковыряешься же в ком поглавнее. А так, с высоты петушиного полета, контрразведчики запросто разглядели в учителе гадину.

Гадина оказалась полезной. Она не давала молока и мяса, но вполне годилась на опыты. Лабораторией служила жизнь.

-Контрразведка – это чистая светлая комната, в которой сидит интеллигентный человек в белом халате, – процитировал руководитель проекта полковник Седов, – но руки его не обязательно в белых перчатках, заметьте, товарищи.

-У чекиста должны быть чистые руки! – выкрикнул с места молодой спец.

-Правильно, – согласился полковник Седов, – и умная голова, чтоб не пиздеть, когда не спрашивают. Можете покраснеть. Да садитесь же, лейтенант!

-Итак, товарищи, что же такое есть тест на соответствие? Тест на соответствие есть комплекс психологических проверок объекта с целью установить: имело ли место воздействие на объект со стороны недружественных сил, назовем их так. И если имело, то каковы есть последствия оного. Выработкой вариантов противодействия и купирования последствий занимаются другие лаборатории, товарищи. Наше дело – сам тест. То есть, мы должны сравнить состояние объекта до и после промежутка времени, в который было возможно воздействие и определить – было ли оно. Вот так.

-А на хуя нам этот пёс – Фрамугин? – зевнул старый спец.

-А на нем мы протестируем новую методу, так как в его случае нам также важно выяснить – имел ли место контакт Фрамугина с объектом “Башня”?

-Кролик, – констатировал старый спец и все собравшиеся согласно закивали умными головами.

“Кролик” Фрамугин в это время сам недоумевал: как же ж так оно получилось? “Зачем детвору порешил?”, – мучила совесть. Фрамугин указал ей на дверь. Потом долго смотрел в окно, как она уходила, пересекая его старый двор.

Многие из советских дворов проектировались в шахматном “Клубе четырех коней”. По крайней мере, навязчивое желание “ходить лошадью” объяснить исключительно прагматическими строительно-архитектурными преференциями было невозможно. Прежний серый фрамугинский двор также образовывался четырьмя домами, расположившимися двумя буквами “Г”. Дважды застывший в бетоне лошадиный ход фиксировал внутреннее пространство двора большой клеткой, далее уже неловко делимой на малые части всякими там песочницами, дорожками, неполноценными деревцами и прочими скамейками. Всеобщий принцип фрактальности вполне допускал бы и дальнейшее самоподобное деление, прийди кому желание это деление осуществить. Если же ограничиться вышеупомянутыми габаритами отдельных частей двора, то стоит лишь добавить о песочницах то, что они были изрыты детьми и загажены котами, и наоборот. Также они, песочницы, давно не имели бортов и расплывались в бесформенные нечистые лужи. Центральная песочница была шестигранна, или шестиугольна – это уж зависело от вашего взгляда на жизнь. Прежний управдом стандартно усматривал в песочнице звезду Давида. В ее центре торчала ржавая металлическая горка, которую бухие бритые скинэйджеры регулярно валяли с боку на бок, очевидно, принимая ее за таджика.

Дорожки были щербаты, грязны и когда-то заасфальтированны. Это “когда-то” закончилось вместе с социализмом, хотя, скорее всего, это совпадение во времени представляется нам случайным. Далее деревца и скамейки – первые продолжали чахнуть, пока вторые несли на себе тяжесть задниц молодого пьяного быдла. Когда-то все во дворе имело свой цвет, теперь это все было просто старым. Тем не менее, двор был таким, каким он был, так же как жизнь, которая лишь такова, как она какова. И больше ни какова. Кто же это сказал, подумал интеллигент Фрамугин. Наверное, у того, кто это сказал, тоже был такой дворик.

Вдоль проходной диагонали, образованной ходами коня, обычно гулял ветер, обрекая угловые квартиры на преждевременное похолодание и дискомфорт. Желая порезвиться, ветер иногда мог закрутить торнадо на луже песка, но перевернуть металлическую горку ему ни разу не удалось. Тут скины были явно сильнее ветра. Чем ближе к зиме, тем чаще ветер казался нежданным, неприятным гостем двора Фрамугина.

Наконец пришла зима. Скины перестали валять железную горку, и она так и осталась стоять примерзшей в центре песочницы, сверху напоминавшей звезду Давида, на взгляд прежнего управдома. Трехразмерная желтая перекладина, резко выделяясь на свежем снегу, напоминала теперь не о детстве, а о концлагере. Еще больше на виселицы были похожи скрюченные баскетбольные гэобразины. Одна совсем покосилась, постыдно гнетомая к земле весом сгнившего щита с кольцом без сетки. “Тяжеленький партизан висел”, – подумал Фрамугин, печально окидывая взором сию композицию, – “Начфин или зампотыл”. Он вспомнил свою срочную, как у них в полку начальник службы РАВ жил вместе с семьей в солдатской казарме, в ленинской комнате. В гарнизоне жилья не нашлось. Когда в полку началася срачка, позже интеллигентно поименованная дизентерией (интересно, заметил ли срачку американский спутник-шпион?), дневальные таскали ребенку и жене майора воду в бидонах из ближайшей деревни, потому что в казарме из кранов текло говно. Трубы водопровода и канализации были проложены рядом, в бетонных таких коробах, это было видно, когда бойцы все разрыли ко всякой матери. Трубы полопались и все перемешалось. Откроешь кран, а оттуда… Ребенок начрава все время ревел и засыпающим бойцам казалось, что это дух Ленина жалуется из выделенного ему уголка на поганую нынешнюю жизнь вообще и дизентерию в частности.

Фрамугин представил Ленина с дизентерией. Ильича ему вдруг стало жалко, все ж умный был человек. Он один из немногих знал, что Луны на самом деле нет. Иначе почему Декрет о Мире есть, о Хлебе есть, о Земле есть, а о Луне – нету? Интересно, а почему у турков на флаге Луна? Может, и турков-то нет. Оставив Ленина с дизентерией, Фрамугин представил Сталина с золотухой. Вышло не смешно. Хрущев ассоциировался исключительно с кукурузой, царицей полей, и с “А что это вы здесь делаете? Кино-то уже кончилось”. Очевидно, тайные болячки хрущевской оттепели где-то во всем этом и заключались. И напрасно им доказывал комбат в свое время, что царица полей – это пехота. Они так ему и не поверили. А вот дорогой Леонид Ильич представал воображению Фрамугина в оригинале и не особенно искаженным.

Зимнее время в здешних краях славилось длиннотами и повторениями. Оно не было красивым, зато было банальным и гадким. Верный правилу “ни дня без свинства”, деятельный подлец Фрамугин отошел от окна. Воспоминанья отхлынули прочь, уступив место жестокой реальности, в которой Фрамугин был крысой, сукой и пидарасом.

-Не хочу, – решительно сказал себе Фрамугин вслух, – не желаю быть трагическим персонажем русской литературы! Не пойду сдаваться! Останусь крысой, сукой и пидарасом в памяти народной. Ты слышишь меня, Аэлита?

Ничего не ответила Аэлита, и лишь контрразведчик из окна напротив, читавший по фрамугинским губам, хрустнув тангентой, загрузил микрофон парой фраз. Учитель, на дождавшись ответа от Аэлиты, засобирался на новую встречу с Ибрагимом. Но ему все-таки показалось, что в небе сверкнула падающая звезда.

В контрразведке тоже заметили падающую звезду.

-Товарищи, – руководитель проекта полковник Седов надвинул колпачок на свой “Паркер”, – к сожалению, только что поступившая информация вынуждает нас свернуть операцию. Вот послушайте, товарищи, данные радиоперехвата.

Полковник щелкнул переключателем:

-“… твой серый кот покусывает тебя за пальцы, и ты считаешь, что это не больно, а даже приятно. Видишь, ты считаешь, что не больно – это именно вот столько. Ты решил это для себя, но ты решаешь это и за меня, понимаешь? Но ты знаешь, мне уже больно. И еще больнее от того, что ты считаешь, что мне не больно. Нет, я не прошу меня жалеть. И не надо меня понимать. Можешь даже и не любить. Просто постарайся не делать мне больно, я не готова терпеть это от тебя. Что-угодно от кого-угодно. Только не боль от тебя…”

-Что это за тихий голос, товарищ полковник? – подал голос один из спецов, выждав минуту, – мы расковыряли тайную секту мазохистов?

-Это я не ту кассету поставил, пардон, товарищи. К садистам мы еще вернемся. Та-ак, вот сейчас…да, поехали.

“…Господин Командор, майор Петров сбежал!

-Это самоубийство. Сразу бы себе хачапури сделал, самурай хренов.

-Харакири, господин Командор.

-Мудак.

-Кто?

-Ты, естественно. Как сбежал-то, и куда?”

Полковник вновь клацнул кнопкой. Присутствующие зашевелились:

-Это тот перехватчик, пропавший без вести?

-Так точно, товарищ…

-Он ушел, как герой…

-А почему они говорят по-русски?

-Звания не наши!

-Мудак – вполне наше.

-…подобрали его вместе с документами…

-Его пытали!

-Интересно, он успел уничтожить блок “свой-чужой”?

-Кто ж это так безбожно картавит?

-Всеми этими вопросами занимается военная разведка, товарищи, – остановил трёп зычный голос полковника Седова, – мы же с вами должны решить, как эти новые данные могут быть интерпретированы в свете решаемой нами задачи. Увы, однозначно понятная теперь гибель майора Петрова заставляет нас сделать не менее однозначный вывод, товарищи. Вывод как относительно завершения операции, так и относительно “Учителя”, товарищи. Вопросы есть?

-А как же его воззвания к “Аэлите”, а его блуждания по степи? – встрепенулся молодой лейтенант, остальные иронично заулыбались.

-Воззвания вполне могут быть обусловлены желанием большой и чистой любви, товарищи, а блуждания – в том числе и по голой степи – вообще свойственны русскому интеллигенту. Так что – все. Кстати, лейтенант, ежели вам еще не все ясно, может быть вы соблаговолите озвучить однозначно ясный вывод из вышеусвоенного?

Молодой спец покраснел и выдавил из себя:

-Я правильно понял, что… что майор Петров – это и есть объект “Аэлита”?

На него посмотрели, как на дурачка:

-Не “объект”, а “субъект”, дура. Все остальное – верно. Еще вопросы есть?

Вот так непонятная смерть майора Петрова обломила тест на соответствие, и даже в чем он заключался – никто не успел понять. Проанализировав все, что полагалось, спецы приняли решение, естественное, как брак Фру-фру с Холстомером, и позвонили на фронт:

-Аллё? – ответил дневальный тумбочка.

-Аллё, аллё… Обвафлё!

Трубка остроумно обложила тумбочку матом и отдала приказ. Обосранный раскрасневшийся тумбочка передал приказ исполнителям:

-Кто у нас ближайший к “Учителю” чистильщик? “Турок”? Нет, это слишком круто, что там у вас, сержантов не хватает?

Учитель находился в доме, когда раздался стук. Соседка пришла, что ли? Выглянул в окно: улицу переходили три старушки, так, хуйня, шестьдесят копеек. Это были переодетые контрразведчики, бойцы тренированные, дисциплинированные, учитель знал их. Но кто стучал то? Прикинул так слегка, пораскинул мозгами. Все свои на месте, так кто же стучал? Жуткая мысль обожгла душу нестерпимой болью. Кот стучал. Сдал блядина, с говном сдал, а ведь кормил падлу, чего сам не ел. Кормил, как на убой, как того хряка. А все равно сдал, крыса, сука, пидарас. Учителя скрючило от переживаний, от вони предательства почти любимого существа. Да какое там “почти” – спали ведь вместе, на одной шконке. Можно сказать – тепло одной бабы делили напополам. Тем не менее, чуток поразмыслив, учитель отозвал обиду назад. Кот был – как кот.

Кот соответствовал представлениям учителя о котах. Баба не соответствовала представлениям учителя о бабах. Сортир соответствовал. Forbs не соответствовал. Ибрагим соответствовал. Синильга нет.

Приближалась небольшая, организованная строем, толпа солдат. Кот отдал честь, солдаты тоже откозыряли. Глаза кота подернулись мутной героиновой поволокой. “Может, медаль дадут?”, – подумал кот. Медаль имени юного героя Павлика Морозова. Вкусную, из рыбной колбасы. А что, Павлик фигура культовая, не какой-то там сраный маленький астроном у казенного телескопа. Коту такая медалька пошла бы. Учитель тоже заметил толпу.

Пьяный сержант поднял маузер на линию прицела. “Я вам не пыль земная”, – успел подумать учитель.

Сестрёнка

К дому подходили заполночь. Ветер унес дождь куда-то за город, оставив перед подъездом большую лужу. В луже валялся бомж.

–      Это товарищ Нетто, сегодня он в ипостаси парохода, – пояснил Сайгон.

–      Нетте, – поправила Гуся, – кстати, ты повторяешься.

–      Это жизнь повторяется, – парировал Сайгон, доставая электронную таблетку-ключ.

Дверь пискнула и отворилась. Восприняв теплые запахи мира приличных, более обустроенных в этой жизни людей, бомж встрепенулся и попытался проникнуть внутрь.

–      А вот хуй, – сказал Сайгон, закрывая дверь перед его носом.

На площадке второго этажа отворилась бронированная дверь общего коридора.

–      Сосед, а сосед, – деловито начала бабушка, – давайте все-таки договоримся по-хорошему!

Гуся хотела было притормозить, но Сайгон махнул рукой, идем, мол. Бабушка не унималась:

–      Нет, я сейчас вот пойду и посмотрю, что у вас за ремонт! Чем это вы там все время грохочете!?

Сайгон не выдержал:

–      Бабка, тебя че, в натуре не стремает до незнакомых мужиков ночью в подъезде доябываться?

Гуся заржала.

–      Иии, – завыла бабка в такт бившей ее злобной судороге, – бандит! Непонятно, чем занимается! Водит кого попало в приличный подъезд!

–      Бабка, подъезд, в котором ты живешь, не может быть приличным. Ты точно гонишь, бабка! Тебе подсняться надо, бабусь, поправиться…

–      А еще он мне тыкает! – бабушка решительно двинулась за ними, – Я иду к вам!

–      Бабушка, а мы вас не звали, – испугалась Гуся, – Да ну на хрен, заорет потом, что ее насилуют. Гони ее, Сайгон.

–      Как ее погнать, ежели она сама гонит! Бабка, гоу хоум! Домой, на антресоли…

Вовремя случился родной третий этаж, коридорную дверь захлопнули перед самым бабкиным носом.

Гуся обернулась к Сайгону:

–      И эта маленькая субтильная старушка посмела тебя зачмырить?

–      Да-а, – заныл Сайгон, – все неприятности потому и есть, что она маленькая. С толстыми, с большими легче… Сказал же Александр Сергеевич: “Чем больше женщину мы любим…”

На “товарище Шкапченко”, то бишь на шкафу, переделанном в стол, разложили выпивон, а также и закусон. Присоединился к компании и кот Бульон, преступные уши.  Кроме кислотных и щелочных, в его организме имели место сволочные реакции. Когда подняли четвертую, раздался стук в дверь. Грохотали в пару кулаков, причем слышались еще и возмущенные голоса.

–      Ты соседу четвертак не должен? – поинтересовалась Гуся,  оборачиваясь к двери.

Уверенный стук перерос в мощный грохот, стены затряслись.

–      Не должен, –  ответил Сайгон, – Бля буду, это бабушка ломится.

–      Бабушка Фредди Крюгера? – восхитилась Гуся.

–      Не-а, ну та, со второго этажа, типа ничейная. Ну, что под нами.

–      А-а, понятно. А я думала – глюки уже, всего-то после четвертой. Позор. И чего она хочет, бабушка из нижнего мира? Виделись же только что. Кстати, ночь на дворе, милиция щас приедет.

–      Милиция завтра приедет, – уточнил Сайгон, – Но придется открыть, а то дверь подожгет, геростратка.

Подойдя к двери, он громко порекомендовал стучавшему:

–      Головой!

За дверью неудобно расположилась делегация, состоявшая из: бабушки, соседки, зампредседателя Игоря из двенадцатой квартиры, очень высокой полицейской девушки и полицейского вьюноши с печальными глазами, над которыми он старательно супил брови, пытаясь испугать возникшего перед ним Сайгона. Сайгон открыл дверь пошире, дабы Гуся и Бульон имели возможность оценить диспозицию.

Узрев расхристанного Сайгона, депутация заголосила. Сайгон послушал, ничего не разобрал и повернулся к коту:

–      Булечка, ты бы шел в домик, зайка! Видишь, тут дяди пришли, тети всякие. Бабушка пришла.

Прогнав и так испугавшегося кота легким взмахом руки, он повернулся к бабушке и похабно икнул.

–      Бабушка, вы покрасились. Под мексиканского тушкана. Вам так идет!

Старушка соседка, предательски впустившая камарилью в общий коридор, стояла с лицом Павлика Морозова, не ждущего пощады от кулаков злых кулаков. Так и хотелось пожурить ее ласково, сказать, не дрейфь, Пашок, все пройдет! И тумаки от кулаков кулаков заживут. Не менее виновато смотрелся Игорь, силой служебных обязанностей вовлеченный в мероприятие. На его лице читалось одно желание – свалить отсель как можно скорее.

Полицейская пара напоминала Россинанта с Санчо Пансой. Россинантом был худой ментенок, а сытая девка выходила оруженосицей. Роль благородного идальго Дон Кихота Ламанчского была, разумеется, за бабушкой Тамарой.

–      Если вы хотите пройти, то только без бабушки! Ночь на дворе, – решительно заявил Сайгон.

–      Да, мы пройдем, – сказала ментовская девка, и все, кроме возмущенной бабушки и старушки соседки ввалились в прихожую. Дверь Сайгон запер на ключ.

–      Кот сбежит, – пояснил он ментам, как будто Булечка был здоровенным мутантом, умевшим и дверь открыть, и мента загрызть за хозяина, если что. Менты понимающе закивали головами. Зампредседателя Игорь устало закрыл глаза, потом открыл:

–      Понимаешь, она опять недовольна.

–      Бабушка говорит, что вы шумите, – на довольно приличном русском языке сказала девка.

К несчастью, бабушка за дверью все слышала. Она дико забарабанила с той стороны, повторяя:

–      Я не бабушка! Я не бабушка им! Котов позаводили, а меня бабушкой называете, будто вас не мать родила!

–      Да, ей всего пятьдесят лет! – раздался тоненький голосок соседки старушки ни к селу, ни к городу.

–      Ну вот, – укоризненно сказал Игорь девке, – зачем же вы так? Ведь в этом-то вся соль?

–      Соль? – так хорошо девка русского языка не знала, – какая соль?

–      Соленая соль, – грубо сказал Сайгон, – Учи чешский язык, девка.

–      Зачем? – не поняла девка.

Подошла Гуся, аккуратно представилася:

–      Гуселина. Гуселина. Очень приятно, Гуселина. Сайгон, твоим соседям нужна соль? Где у тебя лежит, я принесу?

–      Я пошла звонить! – вдруг раздалось с другой стороны двери.

–      Интересно, куда она еще собирается звонить, в контрразведку? – недоуменно спросил Сайгон, – девушка, вы тигров не боитесь?

–      Нет, – ответила полицейская девушка, принимая на руки свирепого кота Бульона, – таких милых тигров мы не боимся.

Россинант тоже улыбнулся и забылся в кайфе человеческого общения. Он отпустил брови в свободное плавание, и те пришли в полный беспорядой и зажили собственной жизнью, постоянно шевелясь и подергиваясь. Зараженные таким лихим танцев, вскорости в пляс пустились скулы и челюсти. Со стороны при этом почему-то казалось, будто у молодого человека ожил флюс.

–      Мы не шумим, – принялся объяснять Сайгон, – вообще, я один живу, с котом то есть. Это просто ко мне сегодня товарищи в гости пришли, товарищи по оружию.

С той стороны двери поскреблись.

–      Ракета! – с восхищением произнес Игорь.

Сайгон отворил дверь. “Бабушка снизу” стояла в траурном черном платке. Обрамленное платком лицо бабушки было скорбным, аки Матерь Божия на иконе. Бабушка плакала теплыми слезами. Соседка-предательница делала кислое лицо, но заплакать у нее не вышло. Сайгон закрыл дверь и пошел за своей иконой, той, что висела под цветком.

–      Посмотрите! – воззвала соседка с той стороны двери, – она уже плачет.

Сама соседка очень стыдилась того, что не может поддержать старушку слезой.

–      Я дежурная по второму этажу, – зачем-то сочла нужным она представиться.

Отворив дверь снова, Спйгон перекрестил бабушку иконой:

–      Покайся! – призвал он к ответу старую дуру.

–      Но меня заливает, – почти шепотом молвила та.

–      Все равно покайся!

–      Меня заливает! – почти громко повторила Тамара.

–      Пустяки, – успокоил ее Серый, – это всего лишь всемирный потоп.

–      Вы понимаете, – снова ожила предательница по второму этажу, – у нее ремонт!

–      У меня ремонт! – повторила Тамара.

–      Бабушка, зачем вам ремонт? Вам о душе пора подумать.

Бабушка поняла, что слезы уже не текут, и рассвирепела:

–      У меня течет! – упорно повторяла она, раскачиваясь слева-направо.

–      Поздравляю. Значит, вы не беременны.

Еще раз перекрестив старушку иконой, Сайгон кивнул дежурной по этажу и захлопнул дверь.

Раздалась неловкая тишина. Все сгрудились вокруг кота Бульона и глупо смотрели на него, пока бабушка за дверью громко молчала. Чуть скрипнув, тренированные полицейские мозги пришли в движение.

–      Мы пойдем? – как-то виновато спросила девушка, – или она еще там?

–      Я завтра сам пойду и напишу заявление, – решительно произнес Сайгон, – по поводу безобразного поведения Тамары Глузд. Она же Глузд, кажется?

Полицейская девушка утвердительно кивнула.

–      Или Грудь?

–      Да какая она “грудь”, Сайгон, – брезгливо поморщилась Гуся.

–      Да, действительно, – согласился Сайгон, выпроваживая делегацию.

* * *

На следующий день, когда, слава Богу, проспались, раздался короткий писк телефона. Высвечивалось, что звонит мадемуазель Токарева, сиречь констебль, она же околоточная.

–      Слушаю, – ответил на писк трубки Сайгон.

–      Это из полиции вам звонят, – предварительно напугала Токарева, дабы задать тон дальнейшему разговору, – констебль Токарева.

–      А я вижу, Елена, – вежливо ответил Сайгон, – и слушаю вас. Что-то с бабушкой?

–      Ага, – тяжело вздохнула Токарева, – Опять два… нет, три заявления.

–      И чем я отличился на этот раз? – поинтересовался Сайгон

–      Да тут вот, немного: распространение порнографии, содержание притона и.. и…и… так, ага, вот. И лунатеж.

–      Что такое лунатеж? – Сайгон присел.

–      Она утверждает, что вы лунатите. То есть не спите по ночам. Ходите, стучите, воду льете в душе, – перечисляла грехи Токарева.

–      Что-что? – поинтересовалася подслушивавшая Гуся, – какое интересное слово, Спйгон. Ты лунатишь?

–      Регулярно, – кивнул Сайгон, – регулярно луначу. Или лунатю. По нечетным числам. А по-четным дрочу. Але, полиция, и что теперь?

На полицейском конце вздохнули и предложили оригинальную идею зайти к ним в околоток, за жисть потереть, и, может быть, расписаться.

–      Я приду, – пообещал Сайгон, – я прямо сейчас приду.

Пошли все вместе, кроме кота. Возле неприветливого лона мусарни решительно перекурили.

В аренде первого этажа здания мусарня была не одинока. Еще тут располагались курсы быстрого чтения, общество любителей волнистых попугайчиков, курсы рисования для взрослых, пара упитанных астрологов и молодежный центр. Последний занимал одну большую комнату и пытался реабилитировать местных наркоманов, одно время тут даже меняли шприцы. В центре все время паслись торчки, они рассказывали молодым психологам – только из ВУЗа – свои душещипательные истории, грелись и время от времени выходили в сортир на этаже вмазаться. После этого, обычно, рассказ удлинялся. Психологи готовили диссертации, отрабатывали евросоюзовские гранты и были очень довольны откровенностью своих подопечных и невероятным богатством предоставляемого материала. Торчкам было тепло и лестно. Околоточным тоже была своя польза: когда план в конце квартала совсем рушился, менты проходили пять метров коридора, цепляли пару наркош, оформляли протокол и прогоняли задержанных. Охренев от собственной наглости, торчки требовали возможности вмазаться прямо в мусарне. Менты были против. Отпущенные торчки моментально вмазывались в сортире и вновь брели к психологам докладать. Молодые девочки-психологини кончали от ощущения полноты жизни и своей всенепременной полезности обществу.

В коридоре стояли стульчики для ожидающих. На двери околотка висели фамилии ментов, почти все русские. Сама дверь была заперта. На стук никто не отзывался.

–      Странно, автобусик на месте, а ментов нет, пеший рейд, что ли? – удивился Сайгон.

Наконец появились менты во главе с самой Токаревой, не главной, но заметной. Ей было весело и она пригласила всех войти.

–      Так, – сказала Токарева, пытаясь удобно расположить свою престижную попу в неудобном казенном кресле, – хотите прочесть или вам пересказать?

–      Вы знаете, Елена, – вежливо ответил Сайгон, – вы уж лучше вкратце…

–      А вот я почитаю, можно? Кстати, меня зовут Гуселина, – Гуся протянула руку и Токарева, чуток помедлив, протянула ей бабкины подметные письма. Гуська принялась внимательно их читать.

–      Вот, – протянула тем временем Токарева, – Тамара утверждает, что вы печатаете порнографические открытки, потому что она видела, что у вас на балконе сушатся фотопленки порнографического содержания. И шумите вы сильно.

–      Конечно, я понимаю, что это чушь, но мне бы что-нибудь написать, вроде объяснительной, – жалобно сказала Токарева, – Отчитываться же надо.

–      Только писать я буду сам, – решительно заявил Сайгон, – опять же, на чернилах сэкономим.

–      Вы будете писать кратко? – поинтересовалась Токарева.

–      Нет, просто вместо “с моих слов записано верно и мною прочитано” я напишу “записано мною лично”. Это короче, – пояснил Сайгон.

Токарева понимающе закивала, но на лице у нее высветилось ожидание нехорошего. Она вздохнула и протянула Сайгону ручку. На какое-то время в околотке воцарилась солидная, даже торжественная тишина. Гуся внимательно читала, передавая прочитанные листки Токаревой. Сидевший в качестве пугала за соседним столом полицейский Григорьев глупо ухмылялся и поигрывал зажигалкой. Токарева изучала бешено строчащего Сайгона. Пока он творил – все молчали. Наконец, он отложил ручку в сторону, кхекнул и подал написанное мадам участковой. Она взяла листики как ежа двухметроворостого и недоверчиво окунула свою полицейскую мосю в текст.

“По поводу заявления всякоупомянутой Тамары Гвоздь считаю необходимым доложить нижеследующее. Она сама виновата. Мы с ней договаривались на одну сумму, но затем она совершенно необоснованно востребовала иную, значительно большую, которую и не получила. Очевидно, заявление в полицию является следствием ее обиды на меня. Вынося на суд общественности происшедшее, требую справедливого рассмотрения дела и корректной, взвешенной оценки происшедшего. Брать на себя чужие грехи и отвечать за несодеянное не считаю возможным.

Итак, примерно на прошлой неделе мы договорились с Тамарой Груздь о проведении фотосессии с участием ее и двух собак, овчарок Рекса и Дугласа. Принимая во внимание бедственное материальное положение Тамары Гроздь, я нередко приглашал ее для подобных мероприятий, дабы дать ей возможность немного подзаработать. Хотя актерские и прочие данные Тамары Грусть весьма условны. В этот раз договорились на сто долларов США, что в два раза больше обычной цены, но я принял во внимание то, что участников сессии было больше, чем обычно. Увы, эта бездарная артистка мало того, что провалила съемки, крайне бездарно изображая возбуждение, так еще и покалечила одного актера, укусив Дугласа за ту часть тела, дать наименование которой в этом документе я не считаю возможным. На мое вежливое замечание, что сегодня она не очень удачно работает, она вспылила, пнула Рекса в яйца, оделась и ушла, оставив меня одного с двумя обозленными возбужденными кобелями. На следующий день она явилась с требованием уплатить ей за фактически сорванную ею же фотосессию двести, или, по крайней мере, сто пятьдесят долларов США, а не то она напишет в полицию. Я ей сказал, пусть пишет, потому что нашей славной, глубоко мною уважаемой полиции я не страшуся. Статья за скотоложество отменена, а поскольку фотосессия не состоялась и денег я Тамаре Грудь не дал, ни о каком производстве и распространении порнографии речь идти не может. Сделка же не состоялась! Кроме того, Тамара Груз нанесла моральную и физическую травму собакам, которых я, между прочим, одалживаю за деньги, и вынужден расплачиваться независимо от того, принесло ли мне прибыль или хотя бы окупилось планируемое мероприятие. По поводу шума замечу, что шумела она сама. Кроме того, Тамара Гнус бродит ночами по подъезду в черном платочке и с зажженной свечой, на вопросы не реагирует и даже глаза у нее при этом, кажется, закрыты. Смею поэтому сделать вывод о явном вовлечении вышеупомянутой жилицы в секту тоталитарного толка, что не может не сказываться пагубно как на ее физическом, так и на моральном состоянии жильцов нашего подъезда. Прошу принять меры.

Записано мною лично. Дата, подпись.”

Токарева молчала. Гуся взяла бумагe из ее рук и, шевеля губами, быстро пробежалась по тексту. Наконец, она положила листок:

–      Ну что, по-моему, так все верно. Лечить надо старушку. Почему не предпринимаете меры к общественно опасному элементу, госпожа констебль? Она же весь дом с ума сведет! Ведь это же непорядок-с.

Она строго посмотрела на околоточную.

–      Это был официальный бланк, – грустно выдохнула Токарева, глядя сквозь стену, – нумерованный.

Гектор Сервадак

Унесенные башней

Командор

“Скверно”, глядя в иллюминатор, подумал Командор (он же Гектор Сервадак, он же непосредственный начальник своего руководителя службы безопасности).

Останкинская телебашня завершала очередной виток вокруг Земли. Крутящееся “Седьмое небо” стабилизировало башню, как гироскоп, поэтому казалось, что в иллюминаторах гигантской юлой проворачивается планета Земля. Когда верх и низ чередуются – можно так легко почувствовать себя то Богом, то говном, в зависимости от настроения. Сегодня настроение Командора было скверным, как всегда по вторникам. В этот день, согласно им же заведенному распорядку, на доклад являлся начальник службы безопасности башни. Ожидая прибытия бригадира опричников, Командор задумался о звездах.

Какие же они яркие, и как же их много, восхитился Командор, глядя в иллюминатор. Да я самый многозвездный генерал на Земле, я multistar! Не на Земле, объективно поправило подсознание, и Командор вздохнул, соглашаясь. Действительно, он не на Земле, он на орбите и, хоть тут вам и не Дальний Космос, все ж масштабы другие.

Звезды тут большие и яркие, несравненно более яркие, чем на Земле. Их четкий облик сигнализирует о стабильности видимой части Вселенной. И никаких вам всепоглощающих черных дыр, товарищи. Устои не зыблются, как бы близко к ним не подобрался человек. Мы тут, на башне (говорил Командор), являемся стражами устоев Мироздания, передовым отрядом инспекторов Пространства Имен. И нам гордо за наш прорыв к звездам. Они тут большие и яркие, несравненно более яркие, чем на Земле.

Скверно, что в такой прекрасный миг сюда сейчас заявится начальник службы безопасности.

·                            Разрешите? – начальник службы безопасности шагнул в кабинет, беззвучно прикрыв за собой дверь.

Старуха Ниловна

“К средствам для мытья головы примешивают баврака, или серы, или бычачьей желчи, или мякоти колоквинта, или винной гущи, или горчицы, или живокости, или жженого стекла, или харбака, или тапсии, или чего-нибудь подобного. Или берут кимолосской глины, замешивают ее на коровьей желчи, употребляют и оставляют на голове два часа, или берут поровну семян бана и бобовой муки, варят в воде и моют этим голову.

Берут также винной гущи – ритл, мыла – одну укийю, баврака – четыре дирхама, связывают все это и накладывают на голову грязевую лепешку, затем смывают ее свекольным соком и мукой нута и после этого употребляют масло мирта.

Иногда голову смазывают коровьим калом, и это очень помогает, больному дают отдых на одну ночь, а на другую опять смазывают.

Мыть голову мочой верблюда, особенно аравийского, тоже очень полезно.”

“Господи”, подумала старуха Ниловна, закрывая “Канон врачебной науки” доисторического араба Авиценны, “где же мне взять верблюда-то, особенно аравийского”. К штатному медику башни старуха шла, как на казнь. Тот мог посчитать ее перхоть серьезным инфекционным заболеванием, крайне непотребным для персонала орбитального объекта, и закрыть бабку в изолятор на неопределенный срок. В изолятор старухе Ниловне было нельзя, ей требовалась полная свобода передвижений.

Олег и Марина

Употребив сытный питательный рацион “Седьмого Неба”, Олег и Марина решили посетить так называемые “нижние этажи”. Обратнорогое основание башни содержало малоисследованные помещения, ценимые молодыми людьми всех времен и народов. Кроме относительно безвредных полтергейстов и барабашек, там имели место забавные гравитационные аномалии. Можно было неожиданно взлететь, хохоча, а потом резко шлепнуться вниз или вверх, чувствительно напоровшись на какую-нибудь конструктивную особенность.

В молодости адреналин важнее целостности зада. Олегу и Марине было куда меньше шестидесяти земных лет на двоих (это умный Командор ввел совокупный пенсионный возраст поощрения рождаемости ради, но Олег и Марина пока не были официально признанной парой). Гравитационных ощущений хотелось обоим. И хоть пока между ними ничего еще не было, и может быть не будет, было ясно, что если и будет – то здесь. Поэтому душа как-то особенно тепло относилась к этим заброшенным этажам, заранее благодаря их за события, почти готовые произойти.

Лифтовая площадка основания башни была самой широкой, здесь всегда поддерживался идеальный порядок и благоухали такие же ароматы, как и на самом верху башни. Общая система кондиционирования уравнивала всех в праве на запах. Cегодняшний вторник был, как обычно, отмечен ароматом жасмина.

За четыре уровня до точки сростания рогов башни начиналось что-то вроде нейтральной полосы, здесь полагалось спешиваться. Дальше лифт не ходил, считалось, что в момент отрыва башни от земной поверхности что-то промеж её рогов серьезно повредилось и возможна разгерметизация. На последней доступной лифтовой площадке дежурил охранник.

–      Привет! Как служба? – Олег обменялся с парнем рукопожатием, – зеленые человечки не докучают?

Майор Петров

Не так уж много времени прошло с тех пор, как летчик майор Петров покинул свой перехватчик методом катапультирования. Сегодня вспомнить те страшные мгновения ужаса он не мог. Всплывало лишь, что когда мощный удар в задницу достиг головы, майор успел ей (головой) подумать, что, мол, вот каков он – каюк, и отключился. Спасло майора замечательное изобретение Гая Северина, подарившее ему возможность врезаться в башню (примерно в районе четвертого аппаратно-студийного блока). Майор пробил обшивку и был спасен подоспевшим персоналом.

Стыковки бывают разные, в том числе и нештатные. Готовность к таковым обеспечивала дежурная смена. Смена – она всегда дежурная, потому она и “смена”. Раньше она называлась “вахта” и перемещалась в пространстве на старом “пазике”, преодолевая трассу от Ханькова до Анастасиевской менее чем за полвитка нынешней смены. Она (нынешняя) бороздила пространство со скоростью двадцать восемь тысяч километров в час, что превышало скорость “пазика” разов этак в четыреста. Попадание майора Петрова в башню мало чем напоминало попадание зазевавшегося гуся под колеса автобуса вахтовиков. И никто бы не стал спасать гуся: “Давленина, она и есть давленина”, подумала бы хозяйка птицы, лениво помахав кулаком в сторону удаляющегося “пазика”, и бросила бы труп гусака собакам, даже не осмотрев и не свернув на всякий случай шею.

Майора Петрова прямое попадание катапульты занесло в герои. “Вся жизнь – катапульта”, размышлял он, наматывая вместе с башней эллипсы вокруг Земли. Несмотря на определенную неопределенность своего нынешнего статуса, быть космонавтом ему определенно нравилось. Стать космонавтом – вершина карьеры атмосферного пилота. Петров знал это всегда, а теперь, когда взбесившаяся катапульта зашвырнула его на орбиту, Петров понял, что это и было его главной мечтой с самого детства. Мечты – они сбываются.

Начбез

·                            Разрешите? – начальник службы безопасности шагнул в кабинет, беззвучно прикрыв за собой дверь.

Командор перенес всю скорбь своего взгляда на умеренно-спортивную фигуру начбеза. Тот ответил негой во взоре.

Начальник службы безопасности башни, полковник запаса ВКС, действовал Командору на нервы. Шкала настроений полковника простиралась от стойкого МДП до нетипичного для его половой принадлежности ПМС, причем периодичность и того и другого определялась на глазок вечно нетрезвыми Богами Хаоса.

–      Как устои? – поинтересовался Командор, – стоят?

–      Пока стоят, – с глубокой тайной в голосе произнес начбез.

–      Пока? – Командор изобразил удивление, – Разве вы еще не перебили всех желающих их позыбить?

–      Всех не перебьешь, – огорченно констатировал начбез.

Командор воскресил в памяти сцену из старой советской ленты:

ФАШИСТ: – Мы пудем фас немношко вешать.

ЗОЯ КОСМОДЕМЬЯНСКАЯ (“ТАНЯ”): – Нас сто семьдесят миллионов. Всех не перевешаете!

И без монокля начбез был профессионально опрятен на вид. Его мозги обрамлял классический полубокс. Повышенные санитарно-гигиенические требования орбитального объекта делали усы неприемлемым атрибутом мужской внешности, но ботинки начбез гуталинил по персональному разрешению Командора. Изредка начбез позволял себе контрастную цветовую перебранку темного пиджака со светлой сорочкой, но обычно ходил в чем-то сером, невзрачно-бетонном. Ни то, ни другое не могло обмануть мудрого Командора, но до поры до времени он молчал. Командор был хорошим психологом, а главное правило хорошего психолога – никого не информировать о том, что он хороший психолог. Правда, Командор опасался, что от своего начбеза скрыть сей факт не удалось.

Поведение начальника службы безопасности, все его ужимки и интонации, выражение его до синевы выбритого лица – буквально все в этом человеке сулило в будущем неисчислимое количество гадостей.

Начмед

В изолятор старухе Ниловне было нельзя, ей требовалась полная свобода передвижений. Разговор с начмедом она вела, внимательно наблюдая за его лицом, стараясь не сболтнуть лишнего.

–      Доктор, не могли бы вы выписать мне немного мякоти колоквинта, или харбака, или тапсии, или чего-нибудь подобного?

–      Я же уже говорил вам, Ниловна, – раздраженно отвечал начмед, – все антисептические средства у начхима, к нему и идите. Я даже слов таких не знаю, что вы тут понаговорили.

Начмед поймал и положил на стол поднятый его дыханием карандаш. В приемном покое барахлила гравитация.

–      А мыльца дадите? – вперясь в начмеда, продолжала бабка. – Мне всего-то одну укийу.

–      За мылом тем более к начхиму, – простонал начмед.

–      А баврак есть? – простодушно поинтересовалась старуха.

–      Аааа, – заныл начмед, – и чем-то это вы, болезная, полы только моете? Чем-то морите себя и нас, дорогая? Нет у меня баврака! Я не знаю, что такое баврак! У вас крыша поехала, хотите в изолятор?

Мелко кланяясь и крестясь, старуха Ниловна покинула приемный покой. Доктор скушал успокоительное и, отдышавшись, набрал начхима.

–      Привет. Скажи пожалуйста, у тебя баврак есть?

–      Привет. Что за баврак, блин? Вчера эта старуха просила, сегодня ты. Чего это вы там все откушали?

Начмед положил трубку. В правом иллюминаторе мощным голубым шаром всходила Земля.

Олег и Марина

–      Привет! Как служба? – Олег обменялся с парнем рукопожатием, – зеленые человечки не докучают?

–      П’ишельцы? – ка’таво поинте’есовался ох’анник.

По орбитальному объекту восьмирукими раками ползали слухи. Они делились на стандартные – типа обязательных пришельцев, хозяйничавших в заброшенных помещениях башни; и не стандартные, характерные для данного объекта – типа мифических отрицательных уровней, якобы вырванных из земли вместе с основаниями рогов при отлете башни с Земли. Командор не препятствовал распространению слухов, полагая, что они способствуют сплочению коллектива через создание собственной локальной субкультуры. Также от этого стола немного кормился начбез, проходивший в своё время руморологию в соответствующем учебном заведении. Охранники, подчинявшиеся непосредственно начбезу, являлись для последнего подопытными кроликами (по совместительству). Предусмотрительный и плановитый начбез умело сливал через личный состав свои больные фантазии.

Находившемуся еще до отлета телебашни с Земли в весьма слабом контакте с реальностью данному конкретному ох’аннику зеленые человечки не докучали. С ними-то у него как раз наладился самый что ни на есть дружественный контакт и полное взаимопонимание. Взгляд ох’анника (какой-то мутно-туманный) свидетельствовал об отсутствии видимой работы мозга, что только помогало подкоркой фиксировать перемещения человечков по отсекам телебашни. Озабоченный сохранением интриги, начбез умелыми намеками купировал попытки задать наводящий вопрос.

–      Посторонние лица? – он делал задумчивую гримасу, – Ну что ж, наши охранные системы достаточно совершенны, но не бывает идеальных технологий. Возможны ошибки функционирования, кроме того, не следует забывать и человеческий фактор. Нет-нет, я не хочу сказать, ребята, что вы недостаточно подготовлены, но может сказаться усталость. Регулярно посещайте спортзал и кабинет психологической разгрузки!

“Возможны ошибки функционирования”, повторял ох’анник умную фразу, покидая летучку. Ему нравилось, что он обладает способностью запоминать такие слова. Кроме того он был уверен, что приблизительно понимает смысл сказанного. Годы, проведенные в спецдетдоме, не казались потраченными даром.

–      П’ишельцы? – ка’таво поинте’есовался ох’анник.

Мыльно-зеленые человечки порскнули по углам. Никто не мешал Олегу и Марине проникнуть дальше в недра объекта. Картавый козел-охранник призраком Дарта Вейдера крался позади влюбленных, готовый на любую гадость во имя долга.

–      В Ларисоглебске сейчас осень, – мечтательно сказала Марина, прижимаясь к Олегу теплым плечом.

–      Очей очарованье, – отозвался Олег.

Неуместная банальность этого поспешного замечания вызвала временный отлив чувств, но молодость и хорошее расположение друг к другу минимизировали его. Почувствовав, что ситуация требует вмешательства мужской составляющей, Олег сначала осторожно взял Марину за руку. В это время они медленно шли закругленным эвакуационным коридором, неяркое аварийное освещение напоминало о себе скорее электронным хрустом стартеров и реле, нежели редкими люминесцентными светляками округлых зарешеченных плафонов. Камеры наблюдения закончились, кое-где под потолком еще болтались напоминавшие об их былом всеприсутствии кронштейны и провода. Потом и эти кусочные напоминания о предполагаемой режимности объекта перестали тиранить глаз и Олег произнес:

–      Мы так привыкли к постоянному наблюдению, что чего-то не хватает, тебе не кажется?

–      Ага, – отозвалась Марина, – ты про видеокамеры? Туда, где их нет – и идти не хочется, тебе не кажется?

Они переглянулись и засмеялись, уже не отводя глаз друг от друга.

–      Здесь и двери уже не запираются, ты заметил? – сказала Марина, прижимаясь к Олегу.

Боясь лишиться хоть миллиметра контакта с любимой девушкой, Олег нашарил ручку и отворил дверь помещения за теплой спиной Марины. Дверь была странно тяжелой. Не боясь темноты, Марина сделала два шага назад, увлекая Олега.

–      Где-то же должен быть выключатель, – засмущался Олег, шаря рукой по стене позади себя.

–      Зачем тебе выключатель? – шепотом спросила Марина, кладя руки ему на плечи.

Уставший от эрекции Олег перестал стесняться мелкой дрожи, объявшей все тело. Он обнял Марину за талию, крепко прижал к себе и стал горячо целовать. Его руки независимо от мозга совершали сакральное действо обшаривания Маринкиного тела: так матерый карманник шерстит свою жертву во время “белого танца”. Олег запустил обе руки под резинку её брючат, потом очень скоро перевел руки с теплой попы вперед, на животик. Марина задышала чаще. Полсекунды Олег еще подумал, потом отключил мозг за ненадобностью. Марина прижалась к нему так сильно, как только смогла, потом слегка отодвинулась, понимая, что мешает его рукам, которые смешно конфликтовали одна с другой за право доступа. Наконец, правая добралась до нужного места и исследовала его – все было на месте и в полной боевой готовности. Грациозно изгибаясь, Марина стянула с себя майку. Она радостно выдохнула, переступая через остатки одежды, послушно упавшие на пол. Себя Олег разоблачил еще быстрее. Оставшись абсолютно голой, Марина легла на теплое покрытие пола, увлекая за собою Олега. Она очень громко стонала и вскрикивала время от времени, так что даже Олег скоро перестал стесняться и из его уст потекли слова, от которых краснеют акушеры и гинекологи. Марине захотелось стонать и кричать еще громче, она быстро кончила, но на достигнутом не остановилась.

–      Подожди, – прошептала Марина, – давай сменим позу.

Четкие ритмичные движения Олега остановились. Он убрал руки с ее тела, вздохнул и, как будто вспомнив о чем-то, вынул из Марины свой большой член.

–      Олежка? – сказала Марина.

Олег странно глядел на Марину.

–      Олеженька, что-то не так?

Олег глянул на член и задумчиво подбросил его пару раз на широкой ладони. Шлеп-шлеп.

–      Что ты сказала, Марина? Какую позу?

Обескураженная и испуганная Марина заплакала:

–      Олег, ну… это просто… ну что ты, Олег? Ну что я такого сказала, ну прости же, Олег!

Олег свистнул “молнией” брюк и прокашлялся:

–      Гм,гм… Марина… гм…я, можно сказать, пытаюсь проявлять доступным мне и понятным тебе способом чувства, а ты…  а ты! Ты, что, ебаться сюда пришла!?

Марина зарыдала в голос.

–      Да, – сказал Олег, – вот так. И кончай глазки корчить, шлюха.

Темное до сей поры помещение осветилось резким пугающим светом. Олег и Марина вскрикнули и закрыли глаза.

–      Шлюха, – согласился ох’анник, держа руку на выключателе, – Мне больно видеть вас в дурной компании.

Он прикрыл за собой дверь.

–      “в дурной компании…” Гёте? – поинтересовался интеллигентный Олег, кончая.

Охранник

Олег закричал, теплая струя генетического материала пролилась на и без того красивое лицо Марины. Верная своему девичьему долгу – как она его понимала – Марина попыталась слизнуть, но не хватило длины языка и она вновь принялась плакать.

–      Гёте, – подтвердил ох’анник.

–      Как приятно встретить интеллектуала, – сказал Олег, аккуратно вытирая член маринкиными трусами, – А какого ляда, кстати, ты сюда впёрся, чудик?

–      Сюда нельзя, – пояснил охранник.

–      Вот-вот, я и интересуюсь, какого ляда ты сюда впёрся, коли нельзя? – Олег аккуратно застегнулся и великодушно помог встать Марине, поддернув ее за хрупкие плечики.

–      Ну что ты, Мариночка, я ж просто так, понимаешь?

Он обнял эти плечи и взглянул на то, что оказалось за спиною, и увидал что включенный свет прорисовал в помещении нечто совершенно неожиданное. Собственно говоря, тут-то и наступил конец всем приамбулам.

–      Ёб твою мать! Маринка, смотри – самолёт! Или нет – ракета!

В помещении, которое оказалось стартовым ангаром, стоял шатл. Что тут еще сказать? Шатл. Любуйтесь.

Но тут любовникам пришлось оглянуться на скрежет закрывающейся двери. Уронив Марину, Олег подскочил к двери и принялся колошматить:

–      Эй ты, придурок! Ты чего, урод? Был – и нету! Открой!

–      Сюда нельза, – строгим голосом сказал охранник.

Сквозь Маринкины слезы стали слышны его удаляющиеся шаги.

Майор Петров

Мечты – они сбываются. Вот мечтал стать космонавтом – и стал. Насколько вернее русское слово слово “космонавт”, чем американское “астронавт”, то бишь звездонавт. Ведь летаем пока что не к звездам, но в космос. Летишь астронавтом, и чувствуешь, что врешь самому себе, а коли ты космонавт – всё честно. Интекресно, подумал Петрова, а я точно космонавт? Без байды? Нешто и впрямь самореализовался, нешто жизнь исполнилась смысла?

К вопросу о смысле жизни майор Петров подходил рационалистически. Методом граничных условий он представлял себе две крайние ситуации. Крайняя снизу его не интересовала, он её даже не понимал – как это, типа совсем без смысла? Верхняя грань всплывала в памяти неоспоримым фактом подвига Иисуса Христа. Был человеком, а стал Богом – разве это не есть высшая цель человеческого существования? Атмосферный пилот майор Петров поставил на себе крест – он не хотел стать Богом. В принципе, он мог бы неплохо дожить свои дни и простым майором Петровым. Тем более здесь, на башне, бороздящей просторы Ближнего Космоса, он считался героем и был обласкан со всех, возможных для этого сторон. Следует признать, что иногда ласки ему не нравились.

Командор

Поведение начальника службы безопасности, все его ужимки и интонации, выражение его до синевы выбритого лица – буквально все в этом человеке сулило в будущем неисчислимое количество гадостей.

Развивая высокоинтеллектуальную беседу с Командором, начбез понимающе улыбался, как бы говоря – мы, негодяи, должны держаться вместе. Вместе мы – власть!

–      Вы ведь изучали оперативную психологию, Командор, – сообщил начбез своему начальнику; тот рассеянно кивнул, соглашаясь, – так вот: вам должен быть известен метод граничных условий, это как-бы что-то типа навроде теории пределов в математике. Ну, вот возьмите простую жизненную ситуацию, когда вам необходимо принять решение…

–      Скажите, – перебил Командор своего начальника службы безопасности орбитального объекта, – вы случайно между делом ненароком мимоходом в свободное от несения службы время не подумываете о диссертации?

Начбез довольно ухмыльнулся. Была бы у него сейчас сигара, он прикурил бы её от собственного самодовольства, удобно развалившись в шезлонге безграничного самоуважения. Но сигары не было, и начбез просто подержал на лице улыбку чуть дольше положенного – в качестве моральной компенсации. С точки зрения Командора подзатянувшаяся пауза могла служить прелюдией к неприятностям.

–      Ну и что вы там наэкстраполировали? – с нарочитой небрежностью поинтересовался он у начальника службы безопасности.

Начбез поймал себя на мысли, что он боится своего начальника. Приученный к психологической самодисциплине, он провел блиц-опрос своего “я”. Это мог быть не страх, а стыд. Они с Командором официально считались одногодками, но на самом деле начбез был старше, и скрывал это. Ему не нравилось подчиняться младшему, который достиг в свои годы большего – начбез считал, что карьера Командора вполне успешна, что Командор всю жизнь шел своим путем, выбиваясь в люди и воспарив над ними в конце концов. Начбез получил свое место как единственный комитетчик среди посетителей башни в тот момент, когда неведомая сила вырвала ее из грунта и зашвырнула на слабоэллиптическую орбиту. Иногда он пытался убедить себя в том, что оказался тогда в “Седьмом небе” не случайно, что его сыграли в темную и заслали, как специалиста, или что он сам, ведомый недюжинной интуицией контрразведчика, примчался тогда на башню. Но, будучи с самим собой человеком честным, он гнал от себя подобную туфту. Вспоминалось, что он просто оказался тогда в столице, проездом из своего сраного Магнитославля, и хотел посмотреть с высоты на этот мегаполис, живущий непонятной ему, провинциальному лоху, жизнью. Столица перла вперед, вместе со всякими своими Командорами, а он тормозил, всё искал террористов там, где им откровенно нехуй делать, и сам разве что не терроризировал вверенный ему околоток, набирая в филеры и стукачи бомжей, нариков и напрасно надеясь на то, что его когда-нибудь познакомят с местным криминальным “папой”.

Это мог быть и не стыд, а животный страх, как боязнь сокровенного – того, чего никогда не понять и не преодолеть. Его учили бороться и с этими страхами, но очень давно и начбез многое подзабыл, лишенный практики.

Будучи с самим собой человеком честным, начальник службы безопасности понимал, что он просто очень хочет жить.

–      Командор, – обратился начбез к Гектору Сервадаку, – я вам пригожусь на Земле. Я уверен, что вы уже подготовили себе теплое местечко там, внизу. К сожалению, я не умею управлять шатлом, но, как вы наверное помните, я являюсь начальником службы безопасности этого объекта, и должен знать всё. Я сменил коды доступа к вашему летательному аппарату, так что без меня вам не свинтить, шеф.

Командор не стал держать паузы, будучи в принципе готовым к подобному разговору (тот фурункулезно вызревал уже давно).

–      Да, весьма жаль, что вы не умеете управлять шатлом, – спокойно произнес Командор.

За дверью кто-то засуетился, вызвав недовольную гримасу Командора. В помещение влетел запыхавшийся ох’анник.

Старуха Ниловна

В правом иллюминаторе мощным голубым шаром всходила Земля. В очередной раз поражаясь габаритам родной планеты, Ниловна стояла какое-то время, беззвучно шевеля губами. Генофонд ветшал.

Как же он не упал обратно, родимый, думала старуха про майора Петрова, не про генофонд. После того, как она призналась себе, что влюблена в героического пилота, ей стало легче жить. Признание долго кочевряжилось в ее голове, отказываясь выйти наружу: мол, какая в твои годы любовь, блин, какие чувства? Но бабка была упорна и вынудила срамные мысли поддаться на уговор чувств.

–      А климакс? – с надежной использовала совесть последний решительный аргумент.

–      А до пизды, – отмахнулась бабка.

Вот именно, хотела сказать совесть, но промолчала и, махнув рукою, сдалась. Оставалось признаться в любви майору Петрову – Ниловна всё всегда доводила до конца, тем и жила. Но решиться на такой шаг, не победив предварительно гнусную, портящую весь бабкин фасад перхоть, было нельзя. Что только Ниловна не испробовала – ничего не помогало. Откопав в башенной библиотеке многотомник Авиценны, бабка воспряла духом.

“Еще от беременности хорошо помогает введенный во влагалище кал слона”, писал Авиценна. Ну да, подумала бабка, пожалуй любой кал, введенный во влагалище, хорошо помогает от беременности. Тем не менее, запомнить совет не мешало – вдруг майор окажется шалунишкой?

Шарахаясь по орбитальному объекту в поисках мякоти колоквинта, Ниловна сочиняла текст признания в любви. Как же она ему скажет? В голове вертелись какие-то странные определения, типа “сяконький мой”. От “сяконького” несло тютявковыми сюсявками и гугуньковыми нюнявками, которых следовало опасаться пуще неволи духа. Определенная начитанность старухи (в свое время она убиралась в школьной библиотеке) внушала надежды на достойные слова, что придут вовремя. Главное – случайно не произнести обломное слово “сынок”.

В глубине души бабка осознавала, что её война с перхотью есть не что иное, как попытка оттянуть момент объяснения с майором Петровым, где всё может получиться не так. Но осознание это сидело в такой глубине подкорки, куда не решился бы заглянуть сам дедуля Фрейд. Иногда, ранним орбитальным утром, сразу после нездорового старческого пробуждения, когда внутри головы еще гуляет свежий ночной ветер, бабка понимала всю вздорность своего мероприятия. Но уже через пару мгновений, крепко пропердевшись в своей отдельной каюте, она молча нахлобучивала колпак упрямства на некрепкую маковку подсознания и продолжала строить планы насчёт героического пилота майора Петрова. С недавних пор планы преображались в план-графики путем включения дат – бабка, как в самой далекой молодости, вновь завела дневник.

Майор Петров

Следует признать, что иногда ласки ему не нравились. Одно дело – когда тобой (героическим пилотом, можно сказать – космонавтом) интересуется молодая привлекательная особа противоположного пола, и совсем другое – когда знаки внимания оказывает мерзкая старуха с давным-давно протухшими феромонами (в чем она, мерзавка, хрен себе самой признается). Майор Петров ковырялся в себе искусственными орбитальными ночами (чего только не нашел: и Эдипов комплекс, и комплекс маленького человека, и боязнь кастрации, и фобий всяких парочку), думал уже – что он сам извращенец. Но понял-таки, покраснев внутри и снаружи, что элементарно втюрилась в него богопротивная старушка-уборщица Ниловна.

Теперь он хотел страстно, чтобы отъебалась она к чертовой бабушке. Ибо в последнее время ее пошлые приставания к майору приобрели пищеварительный характер.

Заслышав шаркающие шаги, несущие позор, он малодушно повернулся и потрусил прочь, как кот, старающийся сохранить видимость достоинства. Был бы у майора хвост, он попытался бы закрыть им свои яйца. Кольцевые коридоры башни благоволили к отступающим и бегущим, помогая им своей геометрией. Но круг – это самая совершенная фигура, равнодушная в своем совершенстве. Подлецам и вуайеристам коридоры тоже давали шанс. Пройдя своей скорой походочкой еще несколько последних метров свободы, майор Петров наскочил на старуху Ниловну. Она смущенно, но широко улыбалась, как Александр Матросов перед подвигом. Петров с ужасом осознал неотвратимость последствий этой встречи, у него не было в голове подходящего сценария, дабы уверенно разрулить ситуацию. Ай, подумал майор, ай-ай-ай, я не сделал домашнее задание, не подготовился, меня обесчестят и выведут из класса. Майор заметил, что он сложенной из ладоней лодочкой пытается прикрыть свою промежность. Это было дурацким жестом, но сил разомкнуть и отодвинуть ладони у майора не было.

Ниловна заметила смущение майора, но она и предполагала его в своих мечтах. В любом случае, обратной дороги не было. Она улыбнулась Петрову еще шире. Несчастный майор криво улыбался, нависая над маленькой старушкой своим костлявым пилотским организмом.

Ой, подумала Ниловна, ой-ой-ой! Она замерла от давно забытого восторга. Внизу живота что-то приятно ухнуло вниз. Неужто не надо слов (пилоты – они ж такие понятливые, тренированные, у них реакция ого-го), неужто Бог вместо нее, разнесчастной, слазит в свой бездонный карман за столь нужным сейчас молчанием? “Кал, кал, кал – где ж кал слона?”, запаниковала бабка. Почувствовав, что постыдные эмоции взяли верх, она сокрушенно развела руками, потом молитвенно сложила их на слабой кашельной груди и принялась вещать.

“Боже мой”, думал майор Петров, пытаясь внимать, “Боже мой! Как она меня назвала? Зюзявковый мой кузяврик? Хунтихряковый тимбурульк? Почему хунтихряковый?”

Хряковый еще понятно – это от “хряка”. Тут майор обиделся – какой же он хряк? Хунти, хунти… Предыдущая жена майора была из Прибалтики, он вспомнил, что “хуньт” по-эстонски волк. Свиноволк получается, что-ли? Бред какой-то, подумал Петров, тут имеется в виду хунта. Какая еще, блядь, хунта? Майору Петрову, в принципе, всегда импонировал Пиночет. В далеком советском детстве он даже считал его родственником Пиноккио, старшим братом, что-ли. Только об этом нельзя было тогда говорить. Допрыгался, подумал майор Петров.

Кундиляврик. Похоже на “канделябрик”. Это уж ни в какие ворота, бабка, лохутявковая пиндихлявка, виннипульковая пятакулька, владимульковая жиринулька, пиявка, сявка. Щас дам в глаз, подумал майор, забыв на момент о гусарских принципах, впитанных во времена учебы на пилота ВВС. Неимоверным усилием воли подавив в себе гнусный порыв, он закрыл глаза и отключил уши.

–      Кузяврик мой сяконькой, – нежно проговорила Ниловна, гляда на майора с материнским обожанием.

–      Сама ты козявка, – пробормотал летчик, устав просто стоять и краснеть.

Не расслышав, она потеребила его за рукав:

–      Ну, чего молчишь то? Извини ты меня.

Она отвернулась от героического майора и тихонечько заплакала, как всякая старушка в такой ситуации.

Готовый провалиться в собственную тень, атмосферный майор Петров застонал. Он обернулся вокруг воображаемого меридиана, проходящего сквозь его позвоночник и побежал.

–      Сынок! – печально вопросила Ниловна ему вослед, понимая, что не догонит майора.

Катапульта

Свою судьбу майор предвидел с обреченностью спецтрюмного. В музей имени себя он ворвался, обгоняя свет. Катапульта стояла чуть правее шкафа с его высотным костюмом. Стены были увешаны дагерротипами героя. Майор Петров кулаком вышиб стеклянную дверцу шкафа. Переодевшись, затянув все полезные ремешки, он угнездился в седле катапульты. Взгляд уперся в собственную биографию, крупным шрифтом обезобразившую стену напротив. Отметив, что биография не закончена, майор хмыкнул и порыскал в памяти в поисках малость подзабытых инструкций. Знания возвращались быстро.

“Вся жизнь – катапульта”, – ободрился майор Петров, – “что сюда – прыгай, что отсюда – прыгай.” На секунду он поколебался – все ж явно не та высота. “Я не хухунявковый тимбурульк”! Выпрямив позвоночник, он протянул обе руки между ног и вновь рванул рукоять.

Командор

В помещение влетел запыхавшийся ох’анник.

–      Господин Командо’, майо’ Пет’ов сбежал! – ох’анника т’ясло.

Командор поглядел на него раздраженно:

–      Это самоубийство. Сразу бы себе хачапури сделал, самурай хренов.

–      Харакири, господин Командор, – вклинился начбез.

Командору вспомнился лозунг, которым в день своего уникального прилета угостил встречающих летчик-пацифист майор Петров: никто не сбит, ничто не сбито. Надо же – решился. Cбежал, улетел, пацифист.

–      Мудак, – констатировал командор.

–      Кто? – переспросил идиот ох’анник.

–      Ты, естественно, – угрюмо выдохнул Командор, – как сбежал-то, и куда?

–      Катапульти’овался на Землю, господин Командо’.

–      У него катапульта что – многоразовая?

–      Не могу знать, господин Командо’. Катапульти’овался.

–      До свидания, мой пробный шар, – задумчиво произнес Командор.

Он отмахнулся от ох’анника (знаю, мол, что ты меня не понял) и подошел к иллюминатору. В иллюминаторе мощным голубым шаром всходила Земля. “До свидания, мой шар, до свидания”. Командору показалось, что он видит трассу от пересекающей атмосферу катапульты. По крайней мере, он задержался у окна и просчитал ее в уме (Командор был хорошим космонавигатором). Получилось красиво.

Побегав глазками с Командора на ох’анника и обратно, начбез медленно потянул ручонку в карман. “Ага”, подумал Командор, “я так и знал, что у тебя ствол. Дурачок”. Командор демонстративно повернулся к своему начбезу спиной. Оглядев интенсивно потеющего охранника, Командор задумался, вспоминая кодовое слово.

–      Ага, – он поморщился, недовольный временем реакции собственной памяти, – как же это я. Старею. Все ведь очень просто.

Он указал пальцем на своего начальника службы безопасности:

–      Фас!

Взгляд ох’анника изменился почти мгновенно. Из мутно-туманного, свидетельствующего об отсутствии работы мозга, он превратился в ярко-огненный взор уберменьша. Взгляд испепелял тело и холодил душу.

“Ну да”, поежился Командор, “точно – уже не люди. Неужели он действительно сделает все, что я прикажу? Вот как важно вовремя сказать “фас”.

Он посмотрел на своего начальника службы безопасности с сожалением. В другое время, в случае равенства соперников он, возможно, даже поставил бы на него, полюбовался бы битвой титанов, но сейчас время было не то – поединка не будет, понимал Командор. Сохранить гаденышу жизнь, что ли?

Охранника трясло от нетерпения – команду “фас” следовало отрабатывать быстро.

–      Ты это вот что, братец, – пощелкал пальцами Командор, – намажь-ка ему яйца скипидаром. Нету скипидара? Возьми баврака одну укийу, вон там, на полке склянка. Ага, она самая.

Начальник службы безопасности вышел из ступора. Припомнив парочку крутых психологических приёмов, изученных в свое время, он настроился на решительное сопротивление. “В крайнем случае – застрелюсь”, решил начбез. Он знал, что безвыходных положений не бывает. Также он вполне резонно полагал, что хорошо смеется тот, кто стреляет первым. Выбросив руку с табельным оружием по направлению к зомби, он хладнокровно нажал на курок. В голове охранника образовалось отверстие, но взгляд не угас.

–      Ага, – сказал Командор, – как же, как же… Он давно мертв, полковник. Надеюсь, у вас имеется в запасе парочка серебрянных пуль?

–      А тебе хватит и простой, сволочь, – прошипел начбез и шмальнул в своего командира.

–      Ой, как больно, – сказал Командор, становясь на колени,  – а теперь в голову, полковник. Нет-нет, не приближайтесь – ваши портянки несвежи, сударь.

Начальник службы безопасности заорал, как резаный, вскидывая ствол к виску, но зомби-охранник оказался шустрее. Он вырвал из руки начбеза пистолет и небрежно бросил на пол. Свернув своего хрипящего оппонента в бараний рог, мертвец потащил его к указанной Командором полке. Начбез продолжал отчаянно сопротивляться. Его трепыханья привели к тому, что штаны на заднице лопнули, облегчая зомби предстоящую работу по намазыванию яйц скипидаром. Командор брезгливо отвернулся, вставая с колен. Начбез продолжал хрипеть.

–      Ну что? – поинтересовался у него Командор, – Осознал, в чём севрюжка? Эй, эй, братец!

Последние возгласы относились уже к охраннику, который пытался сотворить с начбезом что-то геометрически невообразимое.

–      Ты там того: смотри – не переборщи! – выпятил курковый палец Командор, – ну кому я сказал – осторожнее! Фу!

Охранник завернул туловище начбеза в буравчик, вполне пригодный для иллюстративных опытов по курсу физики. Не будучи осведомлен о некоторых особенностях человеческой анатомии, он, кажется, переборщил, и притом уже несколько раз. Командор поздно спохватился, осознав, что скипидар был бы полезен только живому начбезу.

–      Фу! – закричал Командор, – Фу, мать твою! Изыди, бестия! Отставить, блядь! Пошел вон!!! Индус, фу!

–      Возможны ошибки функциони’ования, – п’оизнес ох’анник.

Командор внимательно посмотрел на него:

–      Ну да, возможны. Отпусти.

Мертвое лицо начбеза показалось ему теперь умным, как у кота.

–      Всё, – устало произнес Командор, – домой, полковник, жертва апорта, домой. В созвездие Бывших Псов. До свидания.

В иллюминаторе мощным голубым шаром всплывала Земля.

Дети подземелья

Президент Соединенных Штатов отодвинул штору и выглянул в окно. Вся улица была заполнена местными, собравшимися поглазеть на прибытие Его – номинально самого главного человека Америки. К парадному подъезду отеля подруливал кортеж, состоящий из двух одинаковых бронемобилей, трех одинаковых джипов с охранниками, связистами и врачами, и почетного конвоя мотоциклистов. На передних крыльях мотоциклов развевались целлулоидные – на случай дождя – флажки. Президент принялся считать мотоциклистов.

-Господин Президент, прошу вас, отойдите от окна, – дежурный офицер безопасности взял президента за рукав. Как раз в это время из первого бронемобиля начал выбираться первый двойник президента, тренированно приветствуя толпу обеими сомкнутыми над головой руками. Настоящий президент отмахнулся от назойливого офицера и продолжил недовольно глазеть в окно. Его двойник, явно наслаждаясь узурпированной толикой славы, слишком долго торчал перед толпой.

-Еще автографы начни раздавать... – пробурчал президент и повернулся к дежурному офицеру связи, – Смит, передайте этому болвану – пусть закругляется, нас уже ждут. И руки пусть разомкнет, каторжник.

Офицер забормотал в спрятанный в зубе микрофон. Двойник покраснел и дисциплинированно опустил руки. Воодушевленная резкостью данного жеста толпа решила, что президент собрался взлететь и ухнула в ожидании чуда. В это время отворилась дверца второго лимузина и толпе явился... второй двойник президента, приветственно сжимающий руки над головой. Ошарашенная улица погрузилась в необъятную тишину.

Пока оба двойника ошалело пялились друг на друга, настоящий президент успел обильно вспотеть. Дежурный гример выхватил полотенце и кинулся промакивать первое лицо страны. Повернувшись к шефу протокола, лицо грозно выдохнуло:

-Ну?

Шеф протокола опомнился и что-то забормотал в раскрытый рот офицера связи. При этом офицер связи – обладатель единственного встроенного микрофона, терпеливо стоял с раскрытым ртом и ждал конца сеанса связи. С улицы донеслись громовые раскаты апплодисментов. Все кинулись к окнам.

Двойники президента пожали друг другу руки, интеллигентно потолкались в дверях и одновременно вошли в отель. Толпа, получившая требуемое чудо – хоть и не то, что обещалось в начале представления, хрипела в припадке восторга.-

-Президенты Соединенных Штатов Америк, – объявил и не такое видавший церемониймейстер, громыхнув штатным жезлом. Настоящий президент схватился за голову, еще раз вспотел и скачками вылетел из кабинета. Сообразив, что в ближайшие несколько минут распоряжений не будет, офицер связи закрыл рот, выключив микрофон.

Бронемобиль русского Президента, в сопровождении бригады хорошо вооруженных биатлонистов, едва пробившийся сквозь рычащую харлеями демонстрацию байкеров, затормозил у парадного входа отеля. “Русские приехали!” – донесся до главного распорядителя отеля невеселый слух. “Опять...” – удрученно прикинул главный. Опять президентская охрана в составе взвода хорошо вооруженных биатлонистов перещелкает в отеле все хрустальные шарики на люстрах. Опять президентский бронемобиль провалит пандус. Хорошо, вроде укрепили в прошлом году.

Бронемобиль, ловко заруливший на укрепленный в прошлом году пандус перед центральным входом, неожиданно резко затормозил, и, демонстративно похрустев ломающимся асфальтом, на полметра ушел в грунт.

Роскошный зал сверкал целыми еще хрустальными шариками. Изведя ради заветного слова изрядное количество словесной руды, спичрайтер президента наконец-то выдал на гора приемлемый текст. “Баран, в натуре”, – грустно посмотрел президент на дрожащего от непрерывных пьянок спичрайтера, – “это тебе не наколки в лагере сочинять”.

-Президент Российской Федерации господин Распутин с супругой, – зычно громыхнул конферансье. Нервно запихивая текст речи в кармашек, Президент покинул закулисное пространство. Из-за идиота конферансье, зачем-то объявившего супругу, ей пришлось также выйти на сцену и до конца речи мужа торчать у трибунки, глупо улыбаясь. Наконец, когда беспардонные журналисты начали задавать свои хамские вопросы, она посмела жестами отпроситься у супруга в комнату девочек и с грацией Нади Команечи скачками покинула сцену. Через ограниченный промежуток времени в отведенный ему кабинет удалился и Сам.

А тем временем, пока главы государств и другие участники Всемирной Антитеррористической конференции, тусовались в отеле, в горах далекого Афганистана подлый террорист номер один, потомственный аскет и дипломированный душегуб Усама бен Ладен неторопливо собирал манатки.

В мрачных многокилометровых пещерах Тора-Бора шли отряд за отрядом. Иногда на развилках тоннелей встречались суровые люди с флажками регулировщиков и светоотражателями на правильных бородах. Это наймиты международного террористического интернационала обеспечивали прямой непрерывный поток оружия и наркотиков в подшефную Чечню. Уставшие глаза суровых негодяев светились гордостью за выполняемую работу. Марширующие мимо моджахеды приветствовали бравых регулировщиков речевкой во имя Аллаха:

-Раз-два, три-четыре,

-Три-четыре, раз-два,

-Кто шагает дружно в ряд?

-Моджахедский наш отряд!

-Пять-шесть, запевай,

-Безбородых убивай!

-Семь-восемь, девять-десять,

-Еще лучше их повесить!

-Пусть висят, болтаются,

-Аллаху улыбаются!

-Расцветали в поле саксаулы, – затянул улыбчивый низкорослый моджахед и вся дружная ватага воинов ислама скачками понеслась по темным лабиринтам Тора-Бора. Неслась до развилки, где возникла заминка. Усама поднял правую руку, обещая привал и намаз одновременно.

Разложив коврики на холодном бетонном полу, моджахеды вопросительно уставились на предводителя. Усама выразительно завращал глазами и что-то тихонько запел. Через пару минут он выдернул волосок из своей культовой бороды и, пробормотав что-то вроде “трах-тибидох”, указал направление на Мекку. Шурша халатами и облегченно вздыхая, воины Аллаха сориентировали коврики и смиренно преклонили колени. Торжественным надрывным шепотом зазвучали слова молитвы. Это была очень длинная, солидная молитва о победе правоверного оружия. Колени старика устали. На секундочку оторвавшись от молитвы, Усама грустным взглядом обвел свое воинство. “Милый мой, дорогой мой, славный Волька ибн Алеша, забери меня скорее отсюда!” – соленые слезинки покатились из его глаз.

Зараженные религиозным экстазом вождя, воины ислама последовали его примеру и скоро суровые мужские рыдания раздались в подземелье.

Инвентаризация

Лёня, полицейский

Райво, полицейский

Сайгон, террорист

Петров, пилот-перехватчик, майор

Подопригора, полковник ПВО

Описание природы – 11 шт.

Старый спец – мин. 2 шт.

Молодой спец – 1 шт.

Лейтенант ГРУ, разведчик

“Ибрагим”, контрразведчик

Полковник Седов, секретный товарищ

Лена, женщина-полицейский – продолжение следует

Джонни Мнемоник, курьер

Ленни Рифеншталь, толстяк

Бульон, преступный кот

Прочие коты – 5 шт. (в т.ч. один дохлый)

Шипр, блатарь

Скляр, блатарь

Дед Мазай, блатарь

Крысы – 147753462 шт.

Женщина, смертница-зомби

Баба, спящая в мэйнстриме женщина

Сержант, пьяный убийца

Комиссар, полицейский

Командир полицейского спецназа, лысый убийца

Компьютерщик, шестёрка

Мышка, компьютерный причиндал

Фрамугин, учитель

Мухин, внештатный преподаватель географии

Иванова, молодая блядь

Марина, святая

Волк, волк

Никита Карацупа, герой-пограничник

Индус, его собака

Ганешин, наркоман

Толян, его приятель, тоже наркоман

Аэлита, марсианка

Усама Бин Ладен, террорист номер один

Волька ибн Алёша, литературный персонаж

Командор, начальник орбитального объекта

Командир, военнослужащий ВКС Империи, полковник

Дяценко, военнослужащий ВКС Империи, спецпрапорщик

Полоз, военнослужащий ВКС Империи, сержант

Восьмирукий робот-фельдшер, – осталось 4 шт.

Корабельников, директор ГРУ, генерал

Патрушев, директор ФСБ, генерал

Путин, Владимир Владимирович, Президент РФ

Буш, президент США – 3 шт.

Бруснякин, скуфейная душенка

Шура-Шураев, околотчик груш, иллюминат-поручик второй статьи

Балаклава, даргинский князь

Никита Станиславович, барин

Гнида Павловна, жена барина

Молодой литератор, гость барина

Регламент, конь барина

Семен Герцевич, уездный учитель

Тамара Глуздь, бабушка из квартиры снизу

Лена Токарева, любимый участковый

Шарон Стоун, резиновая женщина

Джей Ло, её резиновая подруга

Васька, друг резиновой Джей Ло

Настенька, да так, одна

Маргарин, выпускник исламского университета

Катерина, женщина-снайпер

Ниловна, старуха

Дог, собака

Юленька, девушка

Олег, юноша

Маргарита Львовна, отставная учительница физики

Гектор Сервадак,  см. Командор

Кротов, настоящий космонавт

Лена, его любовница (не та Лена! см. выше)

Магда, женщина Командора

Мамедов, узбек

Кротов

Женщины, которые не любят целоваться – как правило отъявленные хуесоски. Кротов решил, что именно осознание этого факта и вызвало у него сейчас легкое чувство брезгливости. Очень легкое. Встать и сразу идти в душ он не решался. Тем более что Лена пока не собиралась его отпускать, медленно поводя ладошкой в районе паха. Притихнув, Кротов лениво ждал, пока она отстанет.

Лена убрала ладонь:

–      Знаешь, иногда меня радует, что я не твоя жена.

–      Иногда – это сразу после того, как кончишь? – уточнил Кротов.

–      Кротов, ты свинья, – сказала Лена и отвернулась.

Кротов осознал, что может оказаться не при завтраке. Он встал и голый пошел на кухню. Движением ноги мягко продлил траекторию застывшему на полдороге табурету, протянул руку к сочащемуся крану, покрутил – течь не убавлялась. Простата, подумал Кротов. В другое время это несомненно усилило бы его раздражение. Сейчас даже пепельницу с Лениными бычками он вывернул в ведро хладнокровно – настолько ему все было безразлично. Лишь обнаружив, что для того, чтобы сесть, придется обратить внимание на только что задвинутый табурет, Кротов легонько вздохнул.

Лена в комнате нашла пультик, голубой друг разразился культурной программой: Первый канал, НТВ, что-то спортивное на английском.

–      Полгода на орбите, – извинился Кротов около часа назад, налетая на Лену.

Та не сопротивлялась, дала с охотой, очевидно – ожидая чего-то космического. Но Кротов банально её отодрал. В процессе реализации своих корыстных устремлений он даже не заметил, кончила ли она.

В прошлый раз они долго ласкались, Лена целый час не открывала глаз, в самых интересных местах замирая: где то сейчас обнаружится Кротов? Сказочным змеем он долго барражировал над красивым телом, ища куда приземлиться. Она почти не дышала, телепатически созерцая происходящее со стороны. Все равно ошибалась, и в лучшую сторону – Кротов снова оказывался так сладко банален.

–      Хочешь, я тебе позвоночник перекушу? – ласково потом спрашивал Кротов, перебирая губами по её спинке.

Она согласительно мумукала в ответ и улыбалась, так и не открывая глаз. Они давно уже не стеснялись договариваться о том, чтобы кончить одновременно. Кротов ловко сползал все ниже. Когда работы для губ не оставалось, Кротов отклонялся назад и подключал руки. Он мелко перебирал по ее половым губам пальчиками, будто лепил замечательный пельмень. Потом все-таки лез к ним целоваться. Ему казалось, что губы дышат в ответ. Кротов закрывал глаза, и целовал то, что осталось. Ему не нравилось, что слово “клитор’ мужского рода – немного отдавало гомосексуализмом. Покраснев – хорошо, что Лена не видела – Кротов приподнял ее за животик и аккуратно поставил раком. Пошатал еще рукою конструкцию – надежна ли?

Кончив, он пытался что-то ласковое молвить напоследок, приятного остатка ради.

Кротову тогда казалось, что роман у них – обчитаешься. Представитель героической профессии и красавица, чем не сюжет? Да, банально, но это лучшая банальность из всех возможных, знал Кротов. Лена никогда не напирала на то, что Кротов типа герой. Она вообще была изысканно тактична. Его старый высотный костюм, подаренный младшему братишке Лены, она называла кризисным, стараясь казаться дурочкой с прибабахами.

–      Вот смотри, – с расстановочкой говорила Лена, – Какое-то у вас гендерное несоответствие, товарищи космонавты–чемпионавты. Человечество – это оно, а ракета – она. Так как же так, она – и вдруг фаллический символ, то есть явно он?

–      Это для тебя ракета – фаллический символ, – гневался Кротов, – А для меня она – средство доставки. Вот заснешь сегодня – выброшу твоего дурака Фрейда к чертовой матери.

Временами их отношения срывались на септаккорды. Слишком много в них было разного, чтобы было хорошо вместе всегда. Потом еще у Кротова умер отец. Он тоже был героической личностью, конструировал какие-то секретные оборонные штуковины – так сказали на торжественных похоронах. Многочисленные выступавшие друзья рекомендовали спать спокойно и обещали сделать всё, чтобы продолжить. Чтец раскачивался и протяжно стонал, казалось – он сейчас встанет на колени и завоет вервольфом. Лене приносили соболезнования, как жене Кротова.

Потом специальные люди посадили на могиле Кротова-старшего красивые долгоиграющие цветы. Проходящим мимо туристам казалось, будто бы все эти могилы посещаются очень часто. Цветы помогали создавать иллюзию памяти. У Кротова остались мама, Лена, товарищи и ракеты.

У Лены как был один Кротов, так и остался один Кротов. Тяжело удержаться, чтобы не родить от такого мужика, но Лена понимала, что у него – профессия. До Кротова у неё был маньяк, который подкладывал записки в книги в книжном магазине. Книга, это единственный товар, который мы не несем обратно, если он нам не понравился. Лена зашла что-то приобрести почитать, приобрела и позвонила по телефону, указанному в записке. Сначала было хорошо и интересно, потом – когда уже появился Кротов – с маньяком начались проблемы, он никак не желал переходить в категорию бывших. Кончилось тем, что контрразведка космодрома куда-то задевала маньяка, по возможности сохранив ему жизнь.

До Лены Кротов всё ждал, что ему, герою попадется принцесса на белой лошади. Достаточно длительный период времени попадались только лошади, несмотря на то, что он целый космонавт и герой. Правда, и ждал Кротов как-то пассивно, несознательно пробавляясь мелкими бесчувственными потрахушками, потрахульками, перепихульками, перехуюльками и перепохуюльками. Точка.

Кротов подварил сосиски в сковороде – чистой кастрюли не оказалось. Вывалил туда же капусту и приятно удивился – в капусте было полно мяса. Мясной день сегодня, подумал Кротов, выставляя незаслуженный комплимент отечественному сосископрому.

Выкрутив телевизор, Ленка пошуршала в комнате. Ничто не будит так верно, как шорох раздергиваемых занавесок. Из своей комнаты пришкандыбал малолетний Ленкин братец. Поржав над голым Кротовым, негодяй с порога возжаждал финансирования. Кротов отослал его к своему кошельку, чтобы отстал. Дорогу негодяй знал хорошо.

Кротов научил Лену в свое время, что чашка должна быть теплой. Сказал это тогда как будущей жене – чтоб привыкала. Оба поняли это и засмеялись. Пока что это мои чашки, и квартира моя, подумала Лена. Кротов, в силу загруженности профессией, обитал в общежитии учебного центра.

–      Кротов, – спросила Лена, – мы с тобой половые партнеры?

В детстве он с родителями жил в доме, где сейчас оставалась его мама. На лестничной площадке висела красивая табличка с их почтовым индексом и надписью:

СООБЩИТЕ ВАШ ПОЧТОВЫЙ ИНДЕКС

ВСЕМ С КЕМ ВЕДЕТЕ ПЕРЕПИСКУ

Какой-то хулиган прицарапал снизу:

СВОЕМУ ПОЛОВОМУ ПАРТНЕРУ

Кротов был еще маленьким и не знал, что такое половой партнер, но он был очень сознательным, ответственным малышом, будущим космонавтом. Он переписал текст и регулярно осведомлялся у мамы:

–      Мама, твой половой партнер знает наш индекс?

Мама отшучивалась, гостям тоже было смешно. Папа не слышал, он снова был в командировке. Повзрослев, Кротов забоялся определения “половой партнер”. Ему виделось в нем что-то подъездно-почтовое.

Ему очень не понравилось, что Лена употребила сейчас это выражение.

–      Женские части… Был бы милый ряааадом, – замумукал Кротов что-то старинное. Он всегда запевал, когда терялся.

Оба понимали, что обручательные кольца куда-то откладываются, уже вторижды и больше. Лена находила утешение в братце, потихоньку репетируя на нем проявления материнской любви. Кротов заметался, обнаруживая себя где-то в промежутке от каббалы до дзен.

–      Кротов, зачем ты практикуешь сатори? Хочешь покинуть матрицу? Зачем тебе сатори, у тебя же ракета есть?

–      На ракете не покинешь…

–      Ага, значит все-таки собираешься?

–      Засранка. А у тебя зато руки мелко-мелко дрожат, когда ты кончаешь. Будто взлететь собираешься, курица.

–      Что с тобой, Кротов? Ревнуешь?

–      Ага.

–      Дурак.

–      Влагалище у тебя стало какое-то… спортивное.

–      Дурак, для тебя же старалась.

–      Ага, а натренировалась на ком?

–      Помнишь, ты подарил мне муляж своей ракеты из латекса?

–      Дура. Сама ты муляж.

Потом все-равно ползли трахаться. Кротов разыгрывался.

–      Кротов! Зачем ты кончаешь мимо? Хочешь видеть, как я буду извиваться, чтобы твои капли попали внутрь? Кротов, ты когда-нибудь пробовал глотать пиздой?

Пригубив кофе, Кротов попытался отключиться от воспоминаний. Сейчас умное что-нибудь вспомню и скажу, подумал Кротов, когда Лена зашла на кухню.

–      Я передачу про разведчикой смотрел, – вспомнил Кротов, – Как он и она были советскими разведчиками в разных странах и подолгу жили порознь со всеми вытекающими, ну – сама понимаешь. Так он, когда возвращался, всегда звонил ей с вокзала, предупреждал вроде, понимаешь?

–      Так и говорил: привет, я вернулся, звоню с вокзала?

Кротов поставил чашку на стол и пошел принять душ. Лена взяла его чашку и подошла к окну.

В большом мире начиналась зима. В большом мире старт ракеты обещал быть еще красивее – зимой это всегда завораживающее зрелище. Будто огненным кинжалом режут небесный лед и он осыпается потом ворохом снега на стартовый расчет и провожающих. А в ракете всегда одинаковая температура, как в бомбоубежище. Только выходов не два, а один.

Малый братец врубил телевизор, на экране нарочито плохо одетый молодой парень боролся с электрогитарой, похожей на выломанную ногу. “Что можно сыграть на выломанной ноге?”, подумала Лена. Она отобрала у братца пульт и вырубила гитариста. Совсем немного времени оставалось до той поры, когда Кротов заскочит внутрь дорогого псевдорожника с серьезным водителем старше самого Кротова и упорхнет в предстартовый карантин. А потом снова красивый, завораживающий зимний старт. Взорвать, что-ли, ракету? Когда она еще без экипажа, разумеется.

Родина – это корзина, в которую кладешь все яйца. Это очень надежная корзина.

–      Скажи, Кротов, а очень хочется сказать “поехали”?

–      Очень.

–      А почему не говоришь? Не стесняйся, это не плагиат. Скажешь?

–      Не скажу.

–      Скажи тогда, что любишь меня. По радиотелефону, чтоб вся страна слышала.

–      Я не могу сказать тебе по телефону “я тебя люблю”, потому что телефон вещь серьезная, он такого не выдержит. Я ведь буду вынужден обязательно добавить “солнышко” или “зайчик”, а если мои коллеги услышат, как я по космическому телефону говорю “я тебя люблю, зайчик”, они разуверятся в моей серьезности, а это чревато потерей управляемости.

–      Вы упадете?

–      Упадет мой авторитет в экипаже, а это хуже.

Утром в автобусе мамина котлета приятно согревала яйца. Карантинщики отобрали котлету. Она была контрсистемной. Ракета была полна выверенного космическими медиками сухпая. И квадратный кубометр керосина уже полностью вошел в нее, согласно норм загрузки.

Стреляющий, шкафопотам Околошвили разгонял любопытных. Его папа был реликтовый гуманоид, он вырос на книгах Достоевского (тяжелое детство) и больше ничего не читал с тех пор, как Коран перевели на чмыриллицу. Кроме Руководства по запуску космических ракет, которое он написал сам.

Экипаж отчитался в готовности и поспешил со своими чемоданчиками к ракете. Как уверял писатель Пелевин, в чемоданчики космонавты срут.

“Позвони”, одними губами сказала Лена, “скажи –”привет, я вернулся, звоню с космодрома”. Или из казахской степи, куда вы там приземляетесь? На приземление провожающих не брали.

До ракеты было пять километров, но на большущем экране было очень хорошо видно лицо Кротова в шлеме.

–      Ключ на старт! – пискнул Околошвили, – Пять, четыре, три…

Грохот старта не дал расслышать ни стреляющего, ни Кротова, который что-то все-таки мумукнул в объектив. Вечером Лена посмотрела старт по телевизору – была у них такая с братом привычка. Телевизионщикам с НТВ повезло больше, или аппаратура у них была чувствительнее – фильтры там всякие, ресиверы, трансиверы, ортиконы. А может (и скорее всего) ихний шеф просто дал больше денег и они свои микрофоны подключили повыгодней. Грохот конечно был, но сквозь него отчетливо пробилось кротовское:

–      Я люблю тебя, зайчик!

Русское поле

Патриотическая зарисовка

Когда я был маленьким мальчиком, наша страна называлась СССР. В ней жили советские люди, исповедовавшие государственный оптимизм. Мудрыми отцами-политработниками были разработаны сотни методик, программ и классных приемчиков, поддерживавших всенародное ощущение хронического счастья. В числе прочих действенных методов широко практиковались медитационные песнопения. Помню, когда я был маленьким мальчиком, меня особенно восхищал культовый аграрно-патриотический сингл “Русское поле”. Он исполнялся как бы от имени тонкого колоска полезной злаковой культуры.

Эти слова – “Здравствуй, русское поле, я твой тонкий колосок”, и сегодня для меня много значат. А когда я был маленьким мальчиком (во что уж нынче верится с трудом), они мне вообще всю душу выворачивали. Я вопрошал бабушку тоненьким октябрёнским голоском:

-Бабушка-бабушка, а где оно – русское поле?

И бабушка уверенно отвечала:

-А вот пойдем за бригаду, я тебе покажу.

Миновав бригаду, мы вступали в колхозный океан гороха. Бабушка широко обводила рукой горизонт:

-Вот оно, русское поле!

Тут начинались мои сомнения. Гороховое поле было зеленым. У нас тогда уже был цветной телевизор, и я хорошо помнил, что в телевизоре дяденька пел эту песню на фоне золотого пшеничного поля. На тот момент золотое русское поле смотрелось явно державней. Знал бы я тогда, сознательный октябрёнок, о грядущих проблемах с исламским фундаментализмом.

Второй проблемой являлась обескураживающая доступность бабушкиного поля. Пара шагов до околицы – и ты уже в песне? Меня терзали смутные сомненья, но авторитет кубанской бабушки был весом. Набив карманы зелеными стручками, я семенил за бабушкой обратно до хаты. Молодой горох был не слишком вкусен, но разве я мог проигнорировать дармовое угощение русского поля? Я быстро проглатывал содержимое стручков, хватал утренний выпуск “Правды” и убегал на огород изучать передовицу, пока горошек переваривается. Среди шершавых столбов подсолнечника я тревожно ожидал от кишечника подвоха, неминуемого, как морской отлив. С мотоциклетным треском полупереваренные зеленые жемчужины уносились в небытие, потом полезно шуршала газета.

Приняв участие в биоценозе, я понуро покидал огород. А на следующий день гипнотический зов земли снова гнал меня в поле. Я опять приставал к бабушке с тем же вопросом. Бабушка наивно радовалась здоровому аппетиту городского внучека и снова волокла меня за бригаду. Колхозный океан гороха приветливо шевелился, простираясь от моих детских сандалий до невидимого горизонта.

Так хорошая песня о русском поле за одно лето приучила меня к чтению утренних передовиц. Подозреваю, именно это и являлось ее истинным предназначением.

Ливнёвка

На дне

–      Здравствуйте! Скажите пожалуйста, эта дорога ведет к храму? – с ударением на “эта” пьяным голосом спросил Доктор Люмбаго. Он держал в шатающейся руке свечу и глупо улыбался. Когда Доктор Люмбаго улыбался – цветы на обоях распускались, солнечные зайчики пускались в пляс и начинали весело смеяться дети.

–      Эта-эта, Бацилла, – недовольно пробурчал Дед Мазай, отобрал у Доктора Люмбаго свечу и задул со второй попытки, – осторожней со светом, Кайдановский хренов. Вдруг снова газ пойдет, вылетим нахрен в трубу, как … как…

–      Как дым? – икнул Доктор Люмбаго.

–      Да, Бацилла, как дым… дымом и вылетим. Сизым. Ты принес, чего обещал, Бацилла?

В помещении не было обоев, сюда не проникал солнечный свет, но с расположенных у дальней стены нар кто-то кашлянул. Доктор Люмбаго прошел на середину комнаты, оставив часть своего грязного шматья у двери, отодвинул табурет и сел за стол:

–      Приличные люди считают своим долгом угостить пришедшего, тем более – пришедшего с благою вестью, тем более – своего друга. Тем более – когда точно известно, что угостить есть чем, и не только закусить, но и выпить.

–      Насчет выпить есть дистиллированная вода, несвежий лимонад и безалкогольное пиво, Доктор, – свесился со своих нар молодой блатарёк Скляр, которому нравилась докторова заумь, – вы же знаете наши порядки, Доктор – никаких градусов. А безалкогольной водки вы еще не изобрели, Доктор.

–      Скорее евреи изобретут кошерную свинью, Скляр, чем я – русский человек – безалкогольную водку. Дело вообще не в процессе набития желудка, просто так принято у приличных людей: встретились –             вкусили совместно пищи.

–      Не забудьте совместно посрать перед расставанием, уважаемая Бацилла, – раздался скрипучий голос из дальнего угла помещения.

Через все помещение шла под потолком верёвка. Как повесившиеся за клювы гуси, сушились на прищепках одежды. Шипр потревожил стаю, стянув с верёвки свои штаны. Громко кашляя, кряхтя и матерясь, он оделся.

Доктор Люмбаго интеллигентно наклонил вшивую голову, изображая поклон:

–      Спасибо за напоминание, уважаемый Шипр. Итак, будут меня сегодня кормить?

Демонстративно игнорируя Доктора Люмбаго, Шипр отвернулся.

–      Скляр, подай ему харч, а то не заткнется, – выпучив от притворной злости глаза, скомандовал Дед Мазай.

Скляр ловко соскочил со своих нар – аккуратно попав прямо в тапочки, подтянул трусы и крякнул. Прошлепав к столу, он достал из-под него вещмешок с харчем:

–      А чего у нас есть для нашего доктора? – спросил он у вещмешка и замер, как бы ожидая ответа.

При этом он изобразил, будто пытается разодрать мешку пасть, как Геракл бедному поверженному льву. Даже Шипр засмеялся, а Доктор Люмбаго заголосил:

–      Опять внутренности! Что вы все время кормите меня внутренностями, уважаемый Скляр?

–      А чтобы вам передалися полезные качества побежденного врага, уважаемый Доктор, – пояснил Скляр, выкладывая на стол харч.

–      Эка ты загнул, умник, – ревниво протянул Шипр, – вумнее Доктора… тьфу, вумнее Бациллы скоро будешь муть излагать. Какие у мешка внутренности? Жри скорее, Бацилла! – закричал он на Доктора Люмбаго.

Склонившись над едой, Доктор Люмбаго еще пробурчал что-то насчет несомненной интеллигентности слова “излагать”, но скоро замолк, увлеченный процессом поглощения внутренностей вещмешка. Скляр постоял минуту над Доктором, ласково глядя, как он жрет, потом вскарабкался на свои нары и вступил в разговор с Дедом Мазаем.

–      А все-таки здорово, что у нас есть электрическое освещение, Дедушка. У других нет, а у нас вот есть. Сидим черт знает где, а у нас – лампочка Ильича, сияет вот, как звезда в ночи. Вернее – как Солнце. Как Солнце в ночи, да. И все благодаря нашему Доктору, – умилился Скляр.

–      Еще пару раз полезет наш доктор в ливнёвку со свечой, и кранты – не будет у нас доктора. Некому будет ни лампочки менять, ни батарейки таскать эти, как их – гальванические, – проворчал Дед Мазай.

–      Да не волнуйтесь вы, – оторвался от еды внимательно слушавший Доктор Люмбаго, – у меня же газоанализатор всегда при себе, я газы надежно чую. Если что – у меня же шахтерский фонарик есть на батарейках…

–      Ага, – злобно встрял Шипр, – у него же фонарик, а у нас тут глаз мерзнет без свету, а у него фонарик! Не, в натуре – бацилла. Ишь, фонарик у него, если что…

–      Шипр, заткнись, падла, достал твой базар корявый. Доктор нам в натуре свет несет, как тот Ильич, а от тебя только вши да блохи, карась, – Дед Мазай стукнул по столу кулаком, – похавал, Ильич?

–      Откушал, благодарствуйте-с, – грязным рукавом утерся Доктор Люмбаго.

Он аккуратно прибрал недоеденное обратно в мешок, в особый карман. Блатари подтянулись к столу, на который Доктор Люмбаго намеревался выкладывать технические штучки, обнаруженные им в заброшенных стоках ливневой канализации.

–      Ну-с? – иронично вопросил Шипр.

Доктор Люмбаго прокашлялся.

–      “Нус” есть понятие всеобщего разума, введенное Аристотелем, – начал Доктор Люмбаго.

–      Не филонь, доктор, – миролюбиво протянул дед Мазай, – вещай.

–      А я и вещаю, – обрадовался Доктор Люмбаго, – Филон Александрийский пытался свершить совокупление диалектики Платона с новыми тогда библейскими посталатами. У него ничего не вышло, и с тех пор слово “филонить”…

–      Доктор! – строго покачал пальцем Дед Мазай.

–      Не, я щас этого лоха ёбну, – пообещал Шипр уверенно, – ты про гайки давай вещай, Бацилла.

–      Скандинавская богиня снисхождения Лофн полюбила молодого бога… – осекся Доктор Люмбаго, испуганно взглянув на взъяренного Шипра.

–      Куда сегодня твои гаечки залетели? – заорал Шипр.

–      Я вам, Шипр – не сталкер, гаечек не бросаю, – обиделся Доктор Люмбаго.

–      Сталкер, сталкер… – задумался Шипр, он был яростен, но отходчив, – еврейская фамилия какая-то. Ну да, ты что-то рассказывал… Бацилла, ты что – еврей?

–      Сказано же тебе, дура – не Сталкер он, не еврей, стало быть, – заступился за Доктора Люмбаго Скляр, – а хоть бы и еврей, он тебя что – объедает? Да если б не Доктор, блин!

–      Молчать! Заткнитесь же вы, суки, – взвился дед Мазай, – доктор, выкладай скорее, за что харч имеешь, а то эти крысы подземные вконец перецапаются.

Дед Мазай погрозил кулаком и все притихли. Доктор Люмбаго сволок ближе к центру свою котомку и забрался в неё обеими руками. Запахло солидолом и старой изоляцией.

–      Короче, вот такие произошли сегодня нюансы, господа подземные жители. Начну как всегда с обыденного, а вкусноту напоследок, если не обижаетесь.

–      Не томи, Бацилла, не томи, – миролюбиво протянул Шипр, поглядывая на Деда Мазая, – выкладай нюанцы.

–      Нюанец раз! – объявил Доктор Люмбаго, выкладая из своего мешка пару запыленных электрических лампочек.

–      У-уу, – довольно загудели блатные, – лампочки! Молодец, Бацилла!

–      Здравствуйте, уважаемые лампочки! – заорал Скляр.

–      Хоть бы протер их, что ли, – пробурчал Шипр.

–      Некогда было, – заважничал Доктор Люмбаго.

–      На сколько вольт? – Скляр протянул к лампочке руку, но Мазай отбил ее:

–      На сколько доктору надо – на столько и вольт! Не умничай!

–      На двадцать четыре вольта, – пояснил Скляру доктор, довольный такими познаниями своего товарища, – придется две батареи соединить последовательно.

–      А я все батарейки отсортировал, Доктор, – похвалился Скляр, – как вы и велели: сгоретые в одну кучу, целые – в другую. Только целых у нас ноль, Доктор.

–      Теперь будет не ноль! – торжественно заявил Доктор Люмбаго, выкладывая на стол нечто, – Табысь!

Грязные очки Доктора Люмбаго просияли светом его души. Уставшая лампочка, почуяв подмогу, напряглась и откусила у тьмы еще пространства.

Блатари притихли.

–      Ух ты! – восхитился Скляр, – Док, это батарейка? Какая огромная!

–      Это, Скляр, больше, чем батарейка, – важно ответил Доктор Люмбаго.

Он стянул с морды свои окуляры и принялся старательно их протирать.

–      Да я вижу, такая огромная, с полведра! – восхищался скляр.

–      Да нет, Скляр, это не батарейка, – продолжал важничать Доктор Люмбаго, – это, знаешь ли, зарядное устройство для батареек. Теперь у нас всегда будет свет!

–      Поясни, – недоверчиво покосился Мазай, переглянувшись с Шипром. Тот деловито покрутил у виска и махнул рукой.

–      Ураааааа! Качай Доктора! – завопил Скляр.

–      Ага. Кончай доктора, – резюмировал Шипр, – Томишь, Бацилла.

–      Это зарядное устройство для батареек, – объяснил Доктор Люмбаго, – подсоединяем его к электрической сети, а к нему – батарейки. Несколько часов зарядки и бац – имеем новую батарейку. Имеем свет, имеем радость, имеем новую, светлую жизнь!

–      Батарейки делает, что ли? – недоверчиво спросил Дед Мазай.

–      А электрическую сеть вы тоже принесли, Доктор? – Скляр смотрел на Доктора Люмбаго совершенно влюбленными глазами.

–      Сделаем ветряк! – торжественно заявил Доктор Люмбаго, задрав к потолку грязный палец.

–      Ни хрена не понимаю! – заорал Шипр, – хули вы меня грузите, падлы! Че, че за шнягу припер, Бацилла? Я тебя спрашиваю! По-русски мне только, бацилла, по-русски! Скляр! Чего это он припер? Бацилла, бля! Ты за чё харч имеешь, падла?

Шипр грозно придвинулся к Доктору Люмбаго, намереваясь бить.

–      Что за хреновина? – строго спросил дед Мазай, – поясни, доктор.

–      Стойте, стойте, – бросился разряжать ситуацию Скляр, – это полезная хреновина.

–      Я тоже полезная хреновина, – заявил Шипр, – но словами учеными друзей не грузю. Объясни ты, Скляр. По-простому объясни, по-русски. Могёшь, студент?

Скляр шумно выдохнул воздух:

–      Могу, естественно. Должен же хоть кто-то у нас отличаться от нас в лучшую сторону.

–      Ну вот и давай, отличайся, – гнул свое упрямый Шипр.

Доктор Люмбаго молча потел, держась за свой ящик.

–      Братец, ты кто? – обреченно спросил у ящика Скляр.

–      РУССКИЙ! – отозвался ящик.

Ну, тут произошла немая сцена. Стало настолько тихо, что даже пугливый маленький крысенок высунул нос из щели в углу комнаты, оценил обстановку и шустро потрусил к вещмешку. Из темноты крысиной норы за ним наблюдала пара внимательных родительских глаз.

Скляр сел на попу, благо сразу под ней оказался колченогий стул.

–      Ладно, Скляр, пошутил и будя, – буркнул Мазай, пугливо озираясь.

–      Скляр, сука, это ты пизданул? Признайся, гад! А то мы щас тя замочим нахрен! – истерично возопил Шипр.

–      СВОИ! – заступился за Скляра аппарат.

–      Правильно, своих не трогай, – робко поддакнул Скляр, выпучив глаза на Доктора Люмбаго.

Тот замялся. Крысенок пискнул ультразвуком и метнулся обратно в норку. Оставшиеся в помещении с ужасом глядели на Доктора Люмбаго.

–      Гуманизм, – сказал Доктор Люмбаго, – не подразумевает равенства. Гуманные отношения не обязательно равноправны, скорее наоборот. Человек говорит: “Животные, вы сначала признайте во мне высшее существо, признайте мое непререкаемое главенство – а потом я буду с вами гуманен”. А равноправные отношения могут быть и не гуманными. Тут не взаимообратные функции, как сказал бы нам математик, буде он среди нас.

–      Убью, – прохрипел Шипр, извлекая заточку, – хунция!

–      Что, Доктор, клинит? – участливо поинтересовался Скляр.

–      Человек слаб, – резюмировал Дед Мазай, – выпить хочет.

–      СВОИ, – согласился ящик.

Без спиртных напитков обитатели ливнёвки жить не могли. Тяжелая подземная жизнь, постоянная борьба за место под сводами бетонных тоннелей, регулярные сражения с одичавшими животными и такими же людьми, болезни, голод, отсутствие женщин: короче – и пить нельзя (расслабишься – погибнешь!), и выпить хочется. Поэтому определенный запас градусосодержащих жидкостей имелся. Придавив дверь здоровенным двутавром, Шипр со Скляром уселись за стол, где Дед Мазай уже мастрячил скудную партизанскую поляну. Доктор Люмбаго все пялился на свой аппарат. Тот пока молчал и все успокоились. Мало ли чего скрывала ливнёвка – подумаешь, говорящий ящик. Все еще помнили о наличии радио в недавнем прошлом.

Выпили ректификата с водой и закусили, чем Бог послал, благо Доктор Люмбаго был в потреблении пищи умерен и далеко не полностью опустошил вещмешок. Наконец, на правах старшего Дед Мазай вернулся к больной теме.

–      Какой же ты интересный, однако, аппарат, – произнес Дед Мазай, – русский, говоришь?

Аппарат молчал. Дед Мазай осторожненько  тронул его за бочок:

–      Э-ээ, чего молчишь, дура? Отвечай, когда старшой спрашивает. Русский?

Но тишина была ему ответом.

–      Отвечай, коли язык понимаешь, – потормошил аппарат Шипр.

–      РУССКИЙ, – моментально отозвался аппарат.

–      А со мною не разговаривает, – обиделся Дед Мазай, – молчит со мною, тормоз!

–      Слышь, а, дед? – Шипр окинул Мазая недоверчивым взглядом, – а у тебя в роду точно этих не было – Сталкеров там, Шмалкеров, али еще кого? А то что-то аппарат тя за свово не держит? Смотри, Дед, кредит доверия не резиновый.

–      Кредит, – прокашлялся Доктор Люмбаго, – от латинского слова “имею”. То есть, если я тебя кредитую – я тебя имею. А вот, кстати, если я тебе не отдаю долг – тогда я тоже как-бы тебя имею.

–      Голову щас оторву нахрен! – заорал Дед Мазай, – и всем вам, и железяке этой! Пскопские мы, самые что ни на есть!

–      СВОИ, – отозвался аппарат.

–      Во, слышь! – поднял палец Дед Мазай, – свои! И всем запомнить!

–      Но осадок-то остался, – пробормотал себе под нос Скляр.

–      Чего там гундосишь? – разухарился Мазай.

–      Да ничего, молчу я, молчу, – угрюмо ответил Скляр.

Покушали, недоеденные остатки собрали обратно в вещмешок, велели Доктору Люмбаго ответ держать.

–      Наше существование не зависит от факта нашего существования, – начал Доктор Люмбаго, но, запнувшись на тяжелом взгляде Шипра, сменил пластинку.

Выяснилось, что говорящий аппарат Доктор Люмбаго надыбал нынешней ночью, когда шатался в районе последнего обвала туннеля. Вообще-то, немногие решались посещать места, где подземный мир встречался с поверхностью: помнили взрыв Восточного вокзала, когда потоки лопнувшей канализации нанесли в ливнёвку всякой хрени. Но то был исключительный случай, мелкие обвалы сводов были не столь страшны. И такой бесшабашный чудак, как Доктор Люмбаго, мог позволить себе иногда пастись в таких местах, зарабатывая на хлеб сталкерством – чего уж тут врать. Недавно громыхнуло потише, но спотолка вновь потекли струйки песка и задрожали настоящие стаканы из стекла – гордость Деда Мазая. А Скляр тогда так и сказал:

–      Во, что бы это ни было, наш Доктор точно уже там.

Доктор Люмбаго был уже там и рылся в куче, просыпавшейся в провал. Молчавший еще тогда ящик он нашел весьма скоро и пошел по проводам, тянувшимся вглубь провала. Однако, будучи сколь любопытным, столь и трусоватым исследователем, Доктор Люмбаго не рискнул дойти до конца, отвинтил разъемы, сунул ящик в котомку и смылся.

–      Спужался, болезный, – сочувственно покачал головой Дед Мазай, выслушав рассказ Доктора Люмбаго.

–      В основе явления депрессии, – покраснел Доктор Люмбаго, – лежит способность нашего мозга взаимодействовать с физическим временем. Во время депрессии ощущение времени изменяется, время как-бы многократно растягивается. В период возбуждения время течет быстро…

–      А вот если я щас возбудюсь, Бацилла, – перебил его Шипр, – то в тебе одной дыркой станет больше.

–      И не надо меня перебивать! – завопил Доктор Люмбаго, –  я крайне полезный член общества!

–      Это мы уже слышали, – согласился Шипр, – никто и не спорит. Ладно,не буду я долбать в тебе новых дырок, использую старую. Ха!

–      Цыц! – стукнул кулаком по столу Дед Мазай, – короче, послушали мы тебя, Доктор, и таково мое решение: я объявляю скопедицию! А не то мы тут друг друга точно перетого-переэтого…

–      Урааа! Экспедиция! – восторженный Скляр свалился с кривой табуретки, – когда отправляемся, Дедушка?

–      А нонче же, – утвердил решение Дед Мазай, – нонче же и пойдем пороемся в докторовой куче.

Вылазка, или экспедиция, как любили изъясняться интеллигентные обитатели ливневой канализации, требовала тщательного планирования. Ливнёвку нельзя было брать на рывок, она умела быть опасной.

Полуразложившиеся, обглоданные крысами тела легкомысленных героев, не уделивших должного внимания предварительной подготовке, часто встречались в мутном потоке. Они всегда плыли медленнее остального дерьма. Тогда Дед Мазай старательно задраивал железные двери, бормоча под нос проклятия по поводу нынешнего своего и своих товарищей существования. Скляр пугливо крестился и внимательно следил за манипуляциями Мазая. Иногда страх пересиливал в нем субординацию и он позволял себе советы.

–      Сам знаю, – огрызался Мазай, – плотнее, плотнее… Сиди уж там…

Физик-практик и следопыт Доктор Люмбаго не боялся смрада жмурного, но сумку с противогазом всегда имел при себе и кидал на нее взгляды, стараясь, чтобы этого не заметили товарищи. Шипр отворачивался к стене и начинал громко материться, а потом долго молчал, невольно что-то вспоминая. Никто не произносил ни слова, пока молчал Шипр, и он чувствовал себя виноватым за это. Потом он первым начинал говорить, всегда нес околесицу и очень неловко. Потом он шумно выдыхал, отирал пот со лба, и жизнь перезапускалась вновь.

–      Человек слаб, – говорил Дед Мазай, – жить хочет.

Собирались, впрочем, недолго, ибо все были профессионалами, ливневиками. И снаряжения было не слишком много, главное – ничего не забыть. Здесь переоблачаться в потасканные костюмы химзащиты было нельзя – сотни глаз из темноты тоннелей могли подметить и понять – люди пошли на дело. Сколько сражений разыгрывалось вокруг найденных кем-то полезных хреновин! Конкурент грыз горло другому такому же, не менее несчастному подземельцу. Так что спецодежду приходилось тащить с собой, но слишком большие котомки тоже привлекали внимание – в них вполне могло находиться что-то полезное. Кстати, сами химгондоны были чудовищно полезны, за хороший комплект можно было запросто лишиться головы или снять чужую.

–      Попрыгали, – скомандовал Дед Мазай своему отряду, и все лихо заплясали на месте, как киношный спецназ перед разведвыходом. Раздался звон, будто в город торжественным маршем входил оркестр негров-сектантов. Дед Мазай удрученно вздохнул, но промолчал, хотя подумал примерно то же самое.

В пространстве туннеля они перемещались цепочкой, впереди Дед, затем Доктор Люмбаго, следом круче всех навьюченный Скляр. В арьергарде выступал осторожный недоверчивый Шипр, постоянно вертевший башкой и принюхивавшийся. По уровню давешнего толчка все понимали, что свод прорвало неподалеку. Поэтому весь запас внимания и осторожности, приготовленный для трехчасового путешествия, Шипр был готов растратить за куда меньшее время. Через полчаса у него уже дьявольски раскалывалась голова.

–      Вот, – прошептал Доктор Люмбаго, воздев указующий перст по направлению к показавшемуся впереди столбу света.

–      Эка же дура к нам под землю свалилась, – сказал Дед Мазай, – издалека летела, видать. Вона как своды разворотила.

Свод тоннеля был разворочен, как взрывом, сквозь двухметровую прореху светило солнце и лился теплый кислотный дождь. Под прорехой выросла огромная куча, уже почти на половину высоты туннеля, и потоки грязи все увеличивали ее. Падение “дуры” сильно травмировало туннель, свод покривился, агрессивно топорщились рваные щупальца арматуры, по куче струилась вода. Что-то тихо шипело. Скляр принялся распаковывать химгондоны.

–      Может – взрыв? – шепотом спросил Шипр.

–      Нет, – ответил Мазай, – запаху нет. Тут что-то упало. Или очень тяжелое или с очень большой высоты. Скляр!

–      Й-аа!

–      Готов? – Дед Мазай отечески поправил на уже переоблачившемся Скляре складки химгондона, – пошел, сынок. Мы страхуем.

Дед Мазай перекрестил Скляра и легонько хлопнул по плечу. Скляр кивнул и, громко хлюпая клапаном, приступил к штурму вершины. Рассредоточившись вокруг объекта, его товарищи несли дозор. Ловкий Скляр карабкался недолго, вскоре уже с самой вершины раздавалось его потрескивающее дыхание. Наконец он угомонился, сверху перестали сыпаться ошметки и неполезные хреновинки.

–      Ну? – прохрипел Шипр.

Над вершиной показалась рожа Скляра, веселая и без противогаза.

–      Все в порядке, – помахал рукой Скляр.

Он внимательно оглядел окрестности с высоты своего положения.

–      Никого, залазьте.

Участники экспедиция вскарабкались на кучу. Улыбающийся Скляр, на правах царя горы, указывал на нечто, располагавшееся в кратере кучи. У Шипра заболели давно выпавшие зубы.

–      Стул? – с удивление произнес Дед Мазай.

–      Кресло, – поправил его Скляр, – когда-то это было кресло. Похоже на стома… это, как его…дантистовское, вот. Или не дантистовское. А в кресле-то труп!

–      Вижу. Надеюсь, это сам дантист, – тихо проворчал Шипр, рассматривая останки, находившиеся в кресле, – одно непонятно – зачем ему парашют?

Все смотрели на Деда Мазая.

–      Хреновина во всех отношениях  полезная, – издал Дед Мазай долгожданный вердикт.

–      Стратегическая шняга, – кивнул Скляр, довольный такой оценкой, – такую шнягу самому папе Рифеншталю забодать не в падлу. За пару горстей чего-нибудь вовсе умопомрачительного!

–      Вот, – возбужденно зашептал Доктор Люмбаго, переходя временами на писк, – вот в этом разъеме провод торчал, а на конце его – наш аппарат, ну, этот, РУССКИЙ!

Дед Мазай осмотрел точку подключения аппарата к креслу и недоверчиво хмыкнул.

–      Буковки обгорели, – протиснулся глазастый Скляр, – но разобрать можно. Щас, попробую. Лишь бы по-русски, или хотя бы черным по белому. Нет, тут белым по черному. “тема ой ой”. Что за тема ой ой?

Он потер рукавом табличку под разъемом, открывая еще буквочки.

–      “Система свой-чужой”, что ли?

–      Свой, свой, – подтвердил Шипр, осматривавший в это время труп, – вона на груди дантиста желтым по-русски вышито – “Петров”.

–      Что ж, Петров, – грустно выдохнул Дед Мазай, – спасибо тебе, дантист Петров.

–      Послужи человечеству и после смерти, Петров, – по щекам Доктора Люмбаго катились слезы.

–      Разводи костер, человечество, – подтолкнул его Шипр, – пока Петров еще не пахнет.

Торжественно запылал костер.

–      Человек слаб, – грустно вздохнул Дед Мазай, – кушать хочет.

–      Постойте, постойте же вы! – орал Доктор Люмбаго, – Погодите! Сначала надо сделать пункцию!

Хачапури медленно покрывалось хрустящей корочкой. Мазай взял нож и принялся справедливо делить угощение.

–      Господа, вы звери, – безнадежно выдохнул Доктор Люмбаго, протягивая руку за своей порцией.

Ночная карацупа

Длинная история с быстрым концом

Глава первая,

предваряющая события этой ночи весьма скучной, но, увы, необходимой лекцией о передовой теории профессора Навроцкого

Итак, оригинальная космогония Навроцкого помещает Пространство Имен в замкнутую небесную сферу, лежащую вне всех разумных пределов Метавселенной. Эта сфера именуется Сферой Знаков. Она идеальна. Она существовала до зарождения нашей Вселенной и будет существовать после. В Пространстве Имен, занимающем известную часть Сферы Знаков, временно находятся все имена и названия, какие только могут быть придуманы живым существом. Смысловая емкость Пространства Имен по определению безгранична.

За каждую Вселенную отвечает свой сектор Пространства Имен. Этот сектор имеет пределы, то есть он конечен и смертен. Когда кто-либо запрашивает (любым способом, например – выдумывает сам) новое уникальное имя, оно изымается из соответствующего сектора Пространства Имен. Соответственно, сектор уменьшается. Теоретически возможна ситуация, когда содержимое сектора исчерпается до полного нуля. Рассмотрим два крайних случая.

Случай первый. В рамках данной, самой демократичной, системы мироустройства, конкретная Вселенная, исчерпавшая запас имен, должна сама решить, как ей быть дальше. Она может добровольно совершить акт суицида, как достигшая пределов совершенства, понимаемого ею по-своему. Гипотетически, все имеющиеся Вселенные могут предпочесть подобный исход. Тогда Метавселенная сожмется в мнимую математическую точку и потребуется Первичная Искра, чтобы начать все сначала.

Случай второй. Вселенная, исчерпавшая запас имен, может ходатайствовать о подселении в малоиспользуемый сектор Пространства Имен. В случае положительного решения вопроса, обе Вселенные будут совместно использовать ресурсы соответствующего сектора. Опять же, гипотетически, какая-либо, наиболее шустрая, Вселенная может исчерпать все сектора Пространства Имен и совпасть с Метавселенной. Тогда Метавселенная лопнет, в течение нулевого промежутка времени распылившись в мнимый неограниченный математический континиум, и снова понадобится Первичная Искра.

Первичная Искра – это единственная и неотъемлемая функция Абсолютного Знака, не имеющего представления с помощью известных нам понятий: пространства, времени, энергии и так далее. Сам профессор Навроцкий сравнивает Абсолютный Знак с мифической клавишей any key, не имеющей конкретной эманации в смысловом поле продвинутого пользователя. Лучший ученик Навроцкого, японский философ Идзанаки Кагуцути определяет Абсолютный Знак как объединение всех возможных знаков, но данная гипотеза имеет ряд слабых мест, впрочем, признанных самим автором.

Наступление обоих вырожденных случаев полного исчерпания Пространства Имен крайне маловероятно, хотя и допустимо теоретически. Но эти случаи не имеют практического значения для конкретного индивидума. Например, для вас, дорогой читатель. Для вас главное – не подвинуться рассудком после прочтения этой невероятной ночной истории. Хватит с вас и того, что отныне вы, сами того не желая, всякий раз перед отходом ко сну будете вспоминать космогонию процессора. Знайте, что, когда вы, серьезно или дурачась, произносите на ночь глядючи неведомое имя, вы непреднамеренно подталкиваете нашу Вселенную к печальному неизбежному концу.

Глава вторая,

вкратце представляющая мировозрение автора с целью объяснить мотивы его поступков в эту ночь

У меня тоже есть имя, но сегодня оно нам не потребуется. В моем состоянии куда уместнее прозвище. Это безопаснее, проще и демократичней. Но и прозвище мы опускаем, и вообщея позволю себе тут отступить лирически на пару абзацев. Можете пропустить до слов “веревочка хлипкая”. Или сочтите за описание природы, пробегите взглядом, как настоящий интеллигент в первом поколении. Кто скажет, что профессура - не часть природы, пусть первый бросит в меня кафедру.

Так вот, о профессорах наверху и о нас, придонных обитателях. Замечено, что ученые господа профессора запираются в своих склепообразных кафедрах или водолазных колоколах, и уходят в загадочные для них глубины. Но господам не хватает воздуха, и они шумно выныривают, окруженные предсмертным облаком пузырьков непонятного происхождения. Сквозь лупастые иллюминаторы колоколов их раскрасневшиеся мордашки забавно фыркают. Возмущаются они тоже очень смешно. Вдобавок, явно не хватает длины веревок, на которых болтаются эти примитивные батискафы. Да и сама прочность конструкции вызывает оправданный мандраж и гусиную кожу у наших отважных охотников за устрицами гипотез и ракушками теорем. Вот и болтаются профессора на веревочках в своих батискафах или, что там у них – аквалангах, как марионетки в руках непонятых ими великих истин. Общеизвестно, что многие великие истины можно познать, только опустившись до самого дна. Как ни странно, они там отдыхают перед всплытием к нашим замороченным профессорам.

Я спокойно отдыхаю на дне, гораздо ниже профессорских потуг. Я возлежу на антикварном непромокаемом диване, обтянутом хорошо выдубленными шкурами отставных преподавателей высшей математики. А сверху ученые ныряльщики сыплют на меня ненароком из драных карманов всякие монетки, сломанные дужки очков, булкины крошки из козлиных бород и еще какие-то вечные цитаты курсивом, нужные им, как зайцу место на Ваганьковском. Эй, профессор, снимите розовые очки-велосипед! И подберите-ка цитату, да-да, вон ту - картонную, вон она обронилась. Нехрен тут мусорить, дядя, тут у нас как бы дно, ниже некуда. Я не нанимался за вами в уголок подгребать. Тут и так срач. Дай Боже, скоро приличную великую истину на чашку чая не пригласишь.

Вам досюда не донырнуть, вы лучше со мною дружите. Тару, тару опускайте! Складное брезентовое ведерко на веревочке? Сгодится, болезный, вполне сгодится, лишь бы тяжелее воды, чтоб не всплывать. Ведро, оно все ж лучше, чем если бы ты, мусье профессор, самолично утоп горкой хрящиков, пуговиц и тазобедренных сочленений. Жди, пока “вира” крикну. Я постебусь, а вы поработайте. Вот вам немного истин в ведерко, и хватит пока. Тяните наверх и разгребайте до пятницы, я вам сегодня хорошо положил – на пару кандидатских будет, теоремы еще какие-то, не знаю, не смотрел. А вот гипотеза, увесистая, собака, как решающий довод отца-инквизитора. Полный и окончательный акбар вашему аллаху. Подарочный вариант, сойдет за откровение вон у того, совсем на козла похожего. Ты со мной дружи, козел, я тебе запросто на пару нобелевок тут в придонном иле наковыряю. Не мусори только, козленок, Христом Богом прошу. И не хами. А то аленушкой сделаю – наплачешься.

Кстати, всех касается, господа ученые профессора. Все не хамите. Соблюдайте чистоту, маму вашу. И осторожнее тяните ведерко, не колыхайте. Веревочка хлипкая.

Глава третья,

вводящая в сюжет ночную карацупу в рамках неизбежного процесса опустошения Пространства Имен

Чтобы рано не вставать – надо спать стоя. Как слон или жираф. А если не спишь третью ночь подряд в силу ряда причин, то от такой атаки мозг рано или поздно дубеет. Он объявляет забастовку и частично отрубается, едва успев неуверенно прохрипеть свой последний нопасаран в наглые рожи уже ломящихся во все черепные отверстия глюков. Они наступают – и рано или поздно наступят. Посему постараюсь быть предельно краток.

Ночные карацупы редко предупреждают вас телеграммой перед своим появлением. На этот явно излишний жест у них обычно нет времени, денег и желания одновременно. Результатом такого тройного отрицания является действительная неожиданность визита ночной карацупы. Оправдывая свое название, эти твари всегда возникают за вашей дверью в наитемнейшее время суток, гарантируя невыспанность до обеда следующего дня. А не встанешь рано – останешься без банана. Поэтому и не любят ночных карацуп злоупотребляющие представители нашего поколения.

Неробкий стук раздался в первом часу, едва “сегодня” успело перетащить свои усталые стрелки в “завтра”. Став, таким образом, “вчера” оно легко опустило “завтра” до уровня вполне состоявшегося “сегодня”, придав грядущему “завтра” статус понятийной неопределенности. Примерно такой же статус в моей комнате имели полтора квадратных метра пространства, в приличных домах именуемые “прихожей”. То есть местом, куда приходят. В моей общаговской келье на это место не приходят, а впадают, вползают или просто обнаруживают себя здесь утром, проснувшись. Прихожей, то есть местом, где ловят приход, у меня считается старая колченогая тахта, расположенная от входной двери как раз на расстоянии рухнувшего тела. Бывали и такие приземления. Сам всемирно небезызвестный Толян как-то ухитрился впасть в мое обиталище, с его-то богатейшим опытом. Утром потом оправдывался: “Плющило так, что чувствую – ДНК расщепляется. Поползу к тебе, думаю. Вот, приполз...”

Всякое беспардонное стукачество в хрупкую фанерную дверь кельи я расцениваю как попытку вооруженного прорыва в нирвану. То есть мероприятие, имеющее не больше смысла, чем пресловутый мусорской план “Перехват”. Кстати, сам Толян “перехватом” обычно именует перетягу, так что и тут мы наблюдаем попытку вероломного проникновения в Пространство Имен без санкции Прокурора.

Итак, в половине первого в дверь забарабанили. Кто меня знает, тот впадает без стука. А кто меня не знает – тот и не знает, где я живу. А если он не знает, где я живу, то зачем ему барабанить в мою дверь, которой он не знает? То есть, с той стороны филенки находилось существо явно неадекватное, поэтому я заинтересованно поспешил дать пищу своему врожденному любопытству и открыл дверь. Разумеется, перед этим я предусмотрительно воспроизвел хасту руны высшей защиты “хагалаз”.

За дверью вертикальное положение (как руна “ис”) занимал отставной офицер без погон. Из-под неформенного полуторабортного пиджака светился длинноватый рыбацкий свитер. Из свитера росла голова, аккуратно декорированная партийным полубоксом. Все вместе напоминало штатные флотские часы с кукушкой, которые, согласно Корабельного Устава, должны быть в наличии на каждой подводной лодке. Только там по ним любой хрен определяет не время, а крен. Или дифферент. А еще отставной офицер напоминал только-что разоблаченого водолаза, коим он, может быть, и являлся в прошлой, служивой жизни.

-А-а, полковник... Заходите, заходите, мой дорогой. Всегда рады-с! – я ведь хам по жизни и лишен комплексов по определению.

Отставной недовольно скривился, поведя широкими, в погонный метр каждое, плечами без погон и решительно вернул себе инициативу:

-Гражданин Говнешин? – голосом эмиссара тьмы вопросил отставной.

-Говнюков, – вежливо поправил я эмиссара. Он хмыкнул, задумался и заглянул в папочку.

-Гражданин Ганешин? – решился полковник на второй дубль, сверившись с ориентировкой. Хоть бы покраснел для приличия, что-ли.

-Угу, – я продолжал торчать в проеме, вопросительно глядя на посетителя.

-В чем смысл жизни? – стандартно осведомился полковник.

-Стать богом, – стандартно отозвался я на старый, как сволочь, пароль.

Очевидно, удостоверившись в моем соответствии мне, этот Дарт Вейдер в отставке прокашлялся и вернулся к очевидной домашней заготовке:

-Ну что, Ганешин, допрыгался? – прозвучал прямой вопрос.

Я не стал спорить – ибо чего спорить с эмиссаром сил зла, и снова интеллигентно согласился:

-Угу.

-То есть, ты не отрицаешь, что это ты? – педантично продолжил отставной анкетист.

А я не люблю тормозов, честно. Я ведь уже сказал ему, что это я. Даже согласился, что допрыгался – не знаю там, до чего. Прыгал, понимаешь, старался, как гуттаперчевый дедушка Махмуд Эсамбаев. А этот... Короче, запарил мужик, и вопросник у него дурацкий. Облопался гальюноциногенов, фанатик. Или послали, видать, молодые нарики пожилого бухарика в общагу за кайфом, он и зарулил не туда. Заблудился, болезный. Меня ведь в округе все знают. Этого же козла следовало опустить.

-В чем проблема, мужик, не понял? – решительно принялся я за “отставника”, - догнаться нечем? Кайфом здесь не торгуют, понял? Баяна нету? Так сходи купи баян, девятая школа через дорогу.

Морда полковника медленно, но решительно наливалась кровью и я даже как-то слегка пожалел, что взял такой жесткий старт. Внутри меня что-то пожалело нас обоих – меня и полковника. Как он баян-то купит, солдатик, школа же закрыта, ночь на дворе? На мента тоже вроде не похож. Тут посетитель, на морде которого уже не различить было губ из-за тотальной обагровелости, хрипло, не без ненависти в голосе, крякнул:

-Кончай, Говнецкий, ваньку разводить, я по делу. Некогда мне тут с вами со всеми бадягу валять, давай дверь открывай шире и поехали! – он махнул вверх рукой, на полсекунды напомнив мне первого космонавта Юрия Алексеевича Гагарина, и резво занес строевую ножонку в порыве пересечь границы моего жизненного пространства. ”Мент”, пронеслась в голове не очень приятная мысль, но уверенность в полном отсутствии какого-бы то ни было палева в моей келье очень скоро вернула мне привычный слог и наглость.

-Чего тебе, служивый человек, надобно-то? - я все-таки не запускал его в дверь, – Нешто топора для каши не хватает, али вша, мерзость окопная, заела в конец?

Я умолк и нагло уставился на посетителя. Он постоял минуту, задумчиво уткнувшись взглядом в дырявый, дрянной, омерзительный, обосранный тараканами пол. Постепенно лицо его приняло нормальный серый цвет и, когда он поднял на меня свои нелегкие выразительные глаза, неожиданно засветилось породистой белогвардейской интеллигентностью, как в старом кино с Кайдановским про красных и их врагов. В его взгляде читалось даже какое-то честное сожаление по поводу моей непутевой сучности. Секундно, совсем мимолетно, он мне напомнил отца, такого же простого русского вояку, пушечное мясо на ужин для маршалов и адмиралов. Ну точно, служил он в армии, тут не попрешь. Чего я с ним так...

-В каком полку служили? – я, похоже, покраснел децл от идиотской фразы, вылетевшей по инерции, уже вне рамок сменившегося настроя. Я мог компенсировать ее только одним способом – впустив беляка в комнату. Пережует солдат обиду. В конце концов – он меня тоже оскорбил. Меня, предтечу постреализма. Предтечу не в смысле ПМС, а в смысле первопридумщика.

-Проходите, октябрист, – я широко раскрыл дверь и он прошел в нее, благодарно кивнув. Вот так раскидисто – от цинизма до сентиментальности – и протянулось широчайшее поле моей высшей нервной деятельности. Ну, не поле, так – коврик для ног. Но большой, красочный, как подарочная циновка из Южной Азии. Не от слова-ли “циновка” произошло слово “цинизм”? Скорее наоборот. А циновка – это просто циничная женщина, как я где-то недавно прочел.

-Приятно почувствовать себя Магометом, – сказал белогвардеец.

-А я к вам и не собирался. Паркуйтесь, полковник. Вот тахта, садитесь осторожнее. Хотите стул? Я вам подберу поприличней.

Я выставил на середину комнаты свою единственную табуретку и безжалостно пошатал ее для демонстрации прочности конструкции. Убогий недостул жалобно закряхтел вконец разболтанными сочленениями.

-Берите этот, полковник. Отличная работа начала прошлого века. От ученика самого мастера Гамбса. Красное дерево, бронза. Гвозди, обратите внимание, серебрянные. Естественно – ручная сборка. Прочность – не менее четырехсот микрогамбсов. Газовые амортизаторы, литые диски, кондиционер, – я указал на отверстие в центре, – все навороты, короче. Штучная вещь, раритет. Почти трон. На нем сам Толян сидел, и вы сидайте, пане полковнику. Тут, кстати, чисто. Не смотрите, что бедно.

У меня действительно было достаточно чисто. Не то, чтобы все блестело, как у кота яйца, по выражению моего былого армейского старшины-татарина. Не все блестело. Просто скудость обстановки и прорва свободного времени позволяли мне относительно легко поддерживать порядок. Наличие отдельно лежащих пылинок, ворсинок и винтиков я списывал на отсутствие рядом эталонного кота. Не со своими же яйцами сравнивать.

Внимательным взглядом оценив интерьер, полковник удовлетворенно хмыкнул – а что ему еще оставалось делать, не икать же? – и, решительно минуя прихожее (антоним - “отхожее”) место, ровнехоньким истуканом уселся на табурет.

-Ну вот и славненько. Кстати (позвольте отяготить вас своими извинениями), сразу скажите, уважаемый, вы глюк?

-В каком-то смысле нет. А признайтесь, Гамашин, вы-то еще и онанист, небось?

Стыдливо потупившись, я откровенно признался, что иногда слегонца подрачиваю, но не намного чаще, нежели большинство самцов моего возраста. В смысле – я не готов от этого уставать. Это как раз тот случай, когда я горжусь своей принадлежностью к статистической середине. Во время оного процесса, естественно, никаких мыслей о мужиках, маленьких девочках, овчарках, трупиках старушек и т.п. Только здоровые незамужние девицы детородного возраста. Только по согласию. Мужик молод пока дрочит. Я протянул вырезанное из газеты изображение девицы Шарон Стоун. “Ну вот, сейчас отберет насовсем ”, опечаленно подумал я. Визитер проигнорировал чистосердечно предъявленный вещдок и поерзал задом по табурету, готовясь к допросу. Поскольку ему светило заменить собой целую энкавэдэшную тройку, то к допросу следовало готовиться основательно. На белополковничьем лице возникла вспышка умственного процесса воспоминания, но сразу же погасла, дабы не выдать себя. Сходить в карман за шпорой полковник явно стеснялся. Перворазник, что ли, подумал я? Или практикант? Ладно, старайся, как можешь, анкетист хренов, Свидетель Иеговы.

Я как-то раз интереса ради порылся в “Психологическом словаре”, и в описании различных параноидальных расстройств находил от каждого что-то и у себя. Поэтому ночной полковник был мне не страшен. Хоть было и слегка обидно, что он не счел необходимым представиться. Щелкнул бы каблуком, встал смирно, отрапортовался… Эх… А так, сплошная маска равнодушия. Кстати, неплохо у него получается.

-Ну и что такое этот постреализм? – пренебрежительно выдохнул полковник вопрос вопровов, – И зачем ты чек из кассы ЗАГСа сохранил после бракосочетания? Типа предусмотрительный такой?

-Ну, это типа уже не реализм, но еще и не полная виртуальность, – я был готов и к такому вопросу от первого встречного пидараса.

-То есть уже не быль, но еще не сказка? – было похоже, что он собирался трахать мне мозги вплоть до весеннего обострения.

-Не думайте, что вы рождены для нее, полковник, – нагло заявил я.

-Я давно умер, Гов… как там тебя?

-Как хотите, Дарт… полковник, сегодня ваша ночь.

-Да не глюк я, не глюк, – устало покачал головой посетитель, – кончай ваньку валять.

Глюк – он, в принципе, каждому наркоману – по барабану. Но вот пидарас, определенно пронеслось у меня в голове, какого еще Ваньку? Я смоделировал и устремил негодующе-вопросительный взгляд прямо в наглые очи полковника и тот не выдержал. Конечно, он не удосужился встать, но все ж нехотя признался:

-Моя фамилия – Карапуца, тьфу, блин, Карацупа, я хотел сказать, – поправился он.

-А Индус где? – проявил я знание темы.

-В пизде, – честно признался полковник, – вы хреновый христианин, Говнюкович. Согласно доктрине, животные не имеют души, стало быть – не спасутся, – посетитель грустно вздохнул.

-А как же всякие там райские птички? – поинтересовался я, – особая порода? Или выходит, что рай довольно-таки скучное место: ни птички, ни собачки. Деревья-то хоть там у вас есть? О, простите, извините Бога ради, я запамятовал как-то, откуда вы…

-И не из ада, – вернулся в разговор полковник, – нету его, ада-то. Нету. У меня, по крайней, мере. Не заработал еще.

Отставных комитетчиков часто тянет в мистику – это у них ностальгия такая по былой власти. Но пограничники тут при чем?

-Так где же вы паритесь, полковник? – мне стало искренне жаль ночного посетителя, – В соседнем измерении?

-Существует измерение, которое в человеческом языке определяется скудным термином “рациональность”, – сухо ответил полковник на дурацкий вопрос, – боюсь, оно недоступно вам, Говенштейн. Кстати, вы атеист? Долгий путь прошла моя страна от “Грабь награбленное!” до “Сдавайте валюту!”

-Долгий. Вам что, плохих слов не хватает? – совсем обиделся я на полковника за “Говенштейна”, – вы-то вон сам – карацупа целая. А я, значит, что угодно, но лишь бы производное от “говна”? Что ж вам в гоголевской шинели-то не сиделось, словотёр вы этакий! Табысь?

-Слов не хватает, – радостно согласился полковник и вот тут-то и донес до меня то, что я уже донес до вас в самом начале, ну там, про Пространство Слов и прочее всякое, начало перечитайте, если забыли. Или ну его на хер, как хотите, мне не впадлу, с Навроцким я не знаком и он вряд-ли на меня обидится. Но и терки тереть про одно лишь говно мне тоже совсем не хотелось. Еще раз ляпнет чего такое – нахамлю, решил я.

-Где то я уже все это слышал, – попытался я возразить.

-Я не плагиатор: просто я мало читаю, – ловко оправдался мерзавец, продолжая бесплатную лекцию.

Слушал я не засыпая, старался запомнить, как мог. Доложу потом все Толяну, решил я, пусть он и решит, что это было. Что за карацупа такая из пространства этих, как их там, иррациональных имен? У меня без гашиша откровенно едет крыша, да и без травы – не сносить головы, но я старался, видит Бог, изо всех сил старался запомнить все как можно точнее. К сожалению, вчера мне на голову с антресолей упала гитара. Наркоманки! Долой стремянки! Просил эту дуру, спакуй инструмент, как следует, а она, овца нарытая, положила сверху, на журналы, вот инструмент и скользнул вниз по старым “Огонькам” декой прямо мне на макушку. Может, и нет никакого полковника? Наверное, я закрыл на какой-то момент глаза, потому что карацупа осторожненько потрогал меня за плечо. Пидарас, уже лапает, подумал я и улыбнулся, а вот хрен тебе, не дождешься. Для реального пацана лучше помереть целкой, чем жить с дырявым очком.

Полковник, ну зачем ты пришел? – подумал я, все еще глупо улыбаясь. Ну на кой хрен мне все эти твои Имена? Я и свое-то иногда сам забываю. Кстати, и ты мое тоже забываешь. Хочешь, обижусь? Выгоню на мороз к собачим свиньям, броди там до первых трамваев, как последний мудак. Последний, как руна “гибор”.

-Сам ты мудак, – обиделся полковник, – Руна Гибор – хорошее имя для цыганки.

Он еще и мысли читает? Тут я совсем испугался.

-Да у тебя твои “мысли” на лбу написаны, – продолжил полковник меня оскорблять. Видать, он и впрямь обиделся на “мудака”, – Не пугайся, не умею я их напрямую читать. Пока.

-Ну и ладушки, – сказал я, поигрывая морщинами на лбу с целью запутать полковника (хорошо, что ты сейчас зашел, а не потом, когда научишься), – Спасибо за полезную лекцию, товарищ Демиург. Но в чем цель Вашего визита, поясните?

И тут он предложил мне диванчик. То есть место на нем, на том самом диванчике, что притаился на самом дне. Это херня, что на дне, взбодрил меня карацупа, ты все равно будешь выше всех этих самых профессоров. Будешь им в ведерко кидать всякое.

Вы тут перечитайте сверху до “веревочка хлипкая” без кавычек. Понимаете уже, что я согласился? И на хрена, спрашивается, умнее профессоров ведь все равно не стал. Возлегаю тут, как библиотекарь без ног, ну, разве что иногда поднимаю задницу, чтобы чего совсем уж интересненького подобрать особо полюбившемуся профессору. Да-с, появились у меня и любимцы, из особо настырных, совсем из батискафа не выходят. Профессиональные ловцы истин, так сказать.

Зачем согласился? Карацупу мне жалко стало, правду он мне о себе поведал жуткую, вот и пожалел я его.

-Понимаешь, – говорит, – я тут в такой жопе, куда жопее, чем вот эта твоя хавира обосранная. И самое западло в том, что сам не знаю толком, где эта жопа. Ни рай, ни ад, ни чистилище. Не ясно совсем, ну совсем не ясно. Пролетал тут один умник, пояснил мне, убогому, что рая вообще нету, а ад – так он у каждого персональный, то есть чего боялся ты больше всего при жизни, от чего срался при первой мысли, так вот это и будет твоим адом, когда помрешь. А я ведь герой, понимаешь? Граница на замке! Не боялся я ничего, вот и не попал никуда. Короче, братан, заменяй давай меня на этом гребаном диванчике, не по мне это все. Достало. Ты когда, кстати, отъезжать собираешься, ну, насовсем, то есть? Вижу, что не сегодня, вижу. Наебали меня, информаторы хуевы, зря приперся. Ну ты подумай, короче, как отъедешь, мы с тобой там, внизу, у диванчика на пару минут пересечемся… А ты что думал? Подохнуть, это тоже вроде как истину познать. Да уж. Ну, а там если согласишься; ты подумай, короче. Ты ж диванчиков явно боишься.

Тут он рукою вокруг показательно так повел – и впрямь, какие еще в жопу диванчики!

Карацупа руку опустил, а сам встал, грустно захлопнул папочку и сделал шаг за порог. Мне стало так жалко бедного карацупу! Может, вздрачнёте, полковник, – чуть было не предложил я, – у меня вон классная фотка Шарон Стоун есть? Спасибо, кстати, что оставили.

Но не предложил. Он как-то обреченно махнул рукою и, желая оставить о себе хорошее впечатление, попытался сострить:

-Резина зимняя? – указал карацупа на табуретку.

-Шипованная, – я нежно кивнул и закрыл за ним дверь, изобразив рукой руну “ур”, похожую на вставшую под капюшон кобру.

Маргарин

Ответ “Мечети Парижской Б.М.”

Я уж совсем было собрался приступить к утреннему намазу, как в соседней комнате зазвонил телефон. Быстро свернув коврик, я затолкал его под кровать и, едва успев к третьему звонку, осторожно взял трубку – если это звонила Наставница, то ожидать можно было всего.

–      Алло? – тихо спросил я у трубки, надеясь не услышать до боли знакомое неровное дыхание Катерины, нашей прикрепленной Наставницы. Несмотря на неполные двадцать семь, все наши уважительно звали ее биби^*.

–      Аллах акбар, мать твою! Долго спим, однако, – недовольным голосом Наставницы обломила трубка, – Ты там вставай давай, Бармай-Курбат проспишь.

Впрочем, особо устрашающих ноток в хрипловатом голоске биби сегодня не наблюдалось. Вчера, например, мы гораздо хуже поговорили. Тем не менее, следовало виновато отозваться:

–      Доброе утро, Катя-биби, я давно проснулся, я даже уже...

–      Хорош трындеть! Он уже...  Все вы уже, – ворчливо выдала трубка и затихла.

Я так же молча ждал продолжения.

–      Ну что молчишь, кисель, обгадился там, что-ли? – раздраженно рявкнула Наставница, – будешь молчать – язык отрежу! Размолчался тут... А впрочем, что тебе сказать-то, урод, – задумалась трубка.

Сказать мне и впрямь было нечего. Нас в исламском университете не учили разгадывать ежеутренние телефонные шарады. Считалось, что это нам не пригодится.

Пока я пытался радоваться паузе, трубка многозначительно прокашлялась и сообщила:

–      Короче, абдулла, у вас там под общагой ночью мопед сгорел, – информировала трубка, – Спалили, так сказать, чужую собственность. Что скажешь? – в суровой тишине Наставница ожидала моей реакции.

Я засопел, безнадежно пытаясь угадать правильный ответ застывающим от ужаса мозгом.

–      Чего сопишь, абдулла, мозг застыл? – кучеряво спросила трубка.

–      Ха, как замечательно, мопед сгорел! – выдавил я, криво улыбаясь своему непонятному будущему.

Меня начинала плющить навалившаяся тяжесть ожидания. Песочек умирающей струйкой медленно потек вниз. Восемь секунд... Издевательство форменное! Трубка удовлетворенно хмыкнула и у меня отлегло. Вроде попал! Милосерднейший Аллах перевернул часы кучкой вверх, великодушно даруя мне еще один никчемный день.

–      Представляешь себе, полночи все пылало и трещало вокруг, я в окошко смотрела...

Я представил себе, как полночи все пылало и трещало вокруг, а Катя-биби, утопив кубик рафинада в чашке любимого краснодарского чая, невозмутимо смотрела в окошко.

Она это запросто могла, наша легендарная Наставница, о хладнокровии которой ходили легенды. Кровь леденела в жилах удальцов-моджахедов, они в панике роняли стволы и удирали, едва раздавался слух, что этой ночью в районе окопов были замечены длинные ноги суперснайперши Катерины из особого карательного отряда “Новые Крестоносцы”. Ходя ногами, Катя-биби выбирала позицию. Необразованные бойцы из дальних аулов уверяли, что это не ноги, а Ножницы Шайтана, готовые отчекрыжить доброму моджахеду что угодно. Более продвинутым правоверным, из числа окончивших исламский университет, роковые перемещения фосфоресцирующих белых колготок напоминали апокалиптические метания собаки Баскервилей в поисках обещанной грудинки сэра Генри. В любом случае, наша биби успела замочить такое количество правоверных на той войне, что у Аллаха для нее давно уже был приготовлен персональный ад. Увы, несравненная Катя-биби была еще молода, красива, сильна и служила наставницей в Департаменте Адаптации. Вдобавок, она в этом году поступила учиться на юристку. Оставшиеся в живых богословы с ужасом ожидали окончания ею университета.

Да, этой ночью классно полыхало за окном, пока наша биби любовалась...

–      А мопедик-то, слышь, насрулловский, – ехидно сообщила трубка.

Внезапная страшная догадка задернула мой взор кровавой шторкой микроинсульта. Она! Конечно, это она сама и сожгла жалкий мопедик соседа, убогого калеки Насруллы Мамедова, урода по жизни, окончившего, впрочем, в свое время исламский университет.

–      Насрулловский, говорю, мопедик-то, – нетерпеливо повторила трубка.

–      Да-а, бедный Мопедов, – жалостливо причитнул  я.

–      Мамедов, урод, – поправила меня Наставница.

–      Да-а, бедный урод Мамедов, – согласился я достаточно равнодушно. Мне вовсе не было жалко этого пакостника, паникера и ренегата.

–      Нет, бедный урод – это ты, а Мамедов – узбек, – отеческим тоном разъяснила трубка.

–      Бедный узбек Мамедов, – старательно, с выражением повторил я, но мысли Наставницы буйными сайгаками уже унеслись прочь. Резво козлились они по барханам суперснайперского мозга, ежесекундно меняя диспозицию на дислокацию. Виртуозным зигзагом мысли сменив ретивость на смирение, Наставница отложила бедного Насруллу в долгий ящик.

–      Эй ты, Шайтан-Болтай, я тут на экзамен поехала, – застенчиво сообщила она, зардевшись в трубку.

–      Я буду за вас руку в кармане держать, Катя-биби, – я тоже покраснел, с  готовностью сменив тему беседы, – Целый день буду держать, Катя-биби. Обе руки буду.

–      Не руку, а кулак, дрочила. Только фигу, смотри, не держи, а то убью, – ласково пообещала трубка.

–      Я буду абрикос держать, Катя-биби, – наша Наставница обожала абрикосы. Мне они тоже когда-то нравились.

–      Нет, абдулла, ты лучше арбуз держи, – подумав, рекомендовала трубка.

–      Хорошо, Катя-биби, буду держать арбуз.

Тут возникла неловкая пауза. Наставница, похоже, напряженно соображала, чем бы меня еще поднапрячь.

–      Ладно, пока, маргинал, я тут уже в автобус влезла... О-о-о, да тут водитель! Здоров, мужик! – я слышал их разговор в неотключенной трубке, – Че щемищься, поехали.

Я не понял, забыли про меня или нет. В трубке что-то неразборчиво шумело, хрустело и пищало, но я не решался давать отбой без прямой команды биби. Через три минуты все смолкло. Кажется, Наставнице удалось договориться. Я проверочно выдохнул в трубку и она отозвалась:

–      А-а, ты еще здесь, абдулла?

–      Здесь, Катя-биби, конечно здесь...

–      Правильно, куда ж ты денешься... А я тут водиле голову оторвала!

–      Ка-ак оторвала? – задрожал я.

–      Да так, взяла вот и оторвала нахрен, табысь, – равнодушно ответила трубка.

–      А как же вы теперь поедете, Катя-биби? – стараясь изобразить волнение в голосе, я представил себе жуткую трагедию. Но кульбиты и выкрутасы безголового автобуса меня почему-то развеселили.

–      Не твоя забота, маргинал, – устало зевнули в трубке, – не сдам экзамен – держись.

Я лег на пол и начал за него держаться. Резкое приближение линии горизонта изменило окружающий мир к худшему. Стал слышнее предательский храп соседей снизу. Сверкнули пуговички давно заброшенных под шкаф старых тапочек, как укоряющий взгляд стариков-родителей, вероломно сданных неблагодарными детьми в дом престарелых. Тапочкам было очень пыльно под шкафом. Коврик для намаза тоже просился под пылесос.

–      Девочка, тебе чего? – неожиданно спросила телефонная трубка, – Чего, не поняла? Какие? Ладно, лови, не накладно, – в трубке раздался смех. Несколько удивившись, я позволил себе робко хихикнуть.

–      Хватит ржать, – резко оборвала трубка, – Это я не с тобой бакланю. Это тут пацанка какая-то за автобусом ломанулась... Ты повтори-ка лучше, друг ситный, как будешь за меня фигу держать?

–      Двумя руками буду, – быстро ответил я. Трубка немного подумала и медленно произнесла:

–      Фигу, говоришь, да?

“Не сказал-ли я что-то не то?”, подумал я, собираясь терять сознание. Было совсем плохо, настойчивые позывы микроинсульта звучали все настойчивее и настойчивее. И не было мысли, способной утолить мою праведную печаль.

–      Ага, попался, маргарин! Проверочка! Задницу набью, ну как минимум! – нежданным дружелюбием прыснула трубка, – Ладно, не стремайся там, чучело, веди себя и впредь хорошо. Никто ж не говорит, что Аллах не акбар. Акбар. Так что не ссы, маргарин. Будешь вести себя хорошо, я тебе на Чурбан-Бейрут новую косоворотку подарю.

* * *

По широкой аллее, вдоль неизбежных каштанов и рекламных щитов, шла счастливая маленькая девочка и ей было хорошо. Тихонько гудя и бибикая, она волокла на веревочке игрушечный самосвальчик. В его кузовке, постепенно превращаясь в желе, перекатывались подаренные Наставницей глазки дяди водителя. Будущая биби шла и тихо радовалась жизни.

Бейрутщина, октябрь 2005

Наблюдение на местности

Проходя сквозь тяжелое небо своим ночным путем, Луна освещала небольшой холм. Под холмом, ниже мертвецов находился пункт управления ПВО. Радары, окружавшие холм, не замечали Луны, до нее было слишком далеко.

Внутри холма командиром был полковник Подопригора. Но, если честно, полковник не был рожден хватом. Его папа вышел в отставку в звании старшего прапорщика, мама всю жизнь учительствовала, преподавая физику в профессионально-техническом училище провинциального Невинно-Франковска. Сидючи в бункере ПВО, под защитным двенадцатиметровым слоем бетона, Подопригора в ус не дул. Он привык иметь под землей своё законное место.

В главном помещении подземелья – в планшетной, резвились дембеля, озаряемые веселыми разноцветными огоньками аппаратуры наблюдения за воздушным пространством.

–      Подотридыра явился? – поинтересовался сержант Куприй сквозь сон.

–      Прибыл, – проворчал ему в ответ сержант Куница, его одногодка и товарищ.

Шла ночная вахта, дремалось. Страна потихоньку разваливалась, к коему факту все попривыкли и считали это нормальным. Сержант Куприй шевельнулся в кресле:

–      Солдат!

На зов принесло молодого бойца – пяточки вместе, носки врозь.

–      Пуговичку застегни, – посоветовал сержант Куприй, – Короче, чайку сварганишь, да покрепче, и птурсом, одна нога здесь, другая тут. Скачи!

Молодой ускакал в каптерку варганить чаёк. Сержант Куприй тяжело вздохнул и вспомнил, что еще надо бы художника напрячь насчет его дембельского альбома. Но больше шевелиться и даже орать не хотелось, поэтому он закрыл глаза и приготовился чуток соснуть. Голые бабы являлись во сне все чаще, хоть сержант Куприй и перестал считать дни до приказа. Это за него делали молодые: стоило лишь спросить, и любой мог отчеканить нужные цифры, приятно шедшие на убыль с каждым днем пребывания в войсках. А ведь когда-то сержант Куприй был сознательнее и даже всерьез намеревался попасть служить на флот, но теперь этот лишний год показался бы ему адской мукой и он был рад, что долг Родине уже почти отдан. Еще немного – и домой, к телкам и свободной жизни. Сержант Куприй улыбнулся накатывающим сновидениям и снова задремал.

–      У нас херня на горизонте, – пробрался в его уши вредный голос Куницы, – Андрюха, у нас нарушитель.

Сержант Куприй мгновенно открыл глаза, учили же все-таки раньше, не то, что сейчас. Нынче молодой пошел, ему хоть Руст на голову сядь, не проснется.

–      А где Подотри…? Ладно. Азимут, высота, дальность, Куница? Где, бля, товарищи офицеры?

Он передвинулся к очку радара. Может, помеха?

–      Высота триста километров, скорость охуенная, бред какой-то, – пробормотал Куница, перещелкивая тумблеры радара.

Дело пахло инопланетянами.

–      Не, ну это точно помеха, мы так далеко не берем, – неуверенно произнес сержант Куприй. Раздался телефонный звонок:

–      Что там у вас за сигнал? – спросили всезнайки из округа.

–      Пришельцы, – спокойно ответил Куница.

–      Ага, бляха-муха, пришельцы, – недовольно произнесла трубка, – ладно, сейчас звякну летунам, им вчерась, говорят, керосин подвезли.

Керосин вчера действительно подвезли, поэтому майор Петров уже через несколько минут гнал свой перехватчик на немалую высоту. Преодолев густое сопротивление тропосферы, Петров никого не обнаружил в указанной ему зоне поиска, о чем и доложился вниз. Внизу всполошились и разбудили полковника Подопригору. Пусть подпирает, проблема ж свалилась. Выжегши почти весь керосин, майор Петров приземлил свою железную птицу. Вроде ничего не сбито, а задание выполнено.

Потягиваясь, Подопригора вошел в планшетную.

–      Перехватчик подняли?

–      Уже опустили, – вальяжно ответствовал сержант Куприй, – вас пока добудишься, товарищ полковник.

–      Ну, показывай, что там у тебя? Что “свой-чужой”?

–      Высота нелепая – триста кэмэ.

–      Ну так звоните в обсерваторию, уроды, – недовольно ответил Подопригора и пошел досыпать. Он серьезно был уверен в том, что Бог ниспослал ему настолько тупых подчиненных, насколько смог. А смог он многое. Вечно из-за этих уродов приходилось на выволочках у командования жопой гвозди дергать. Смирно, бля, товарищ полковник! Недавно вот послал их на элеватор к своему куму подкалымить, так спиздили мешок муки, суки. И откуда она взялась на элеваторе? Сидят теперь, бляди, жарят свои сраные блинчики по ночам. Вонючие, как носки, блинчики всплыли в мозгу полковника столь яркой картиной, что того передернуло. Он даже клацнул челюстью, как затвором. Сблевнуть бы, да некуда. Да, сами блинчики жарят, а кота голодом заморили, чикатилы. Выебывались, как Дж. Даррелл, а как дело до хавчика дошло – хер вам, товарищ кот. Сами все пожрали, а котяре хуй. Сдох котяра, выкинули на помойку, хоть бы одна падла взрыднула. Короче, полковник отправился отдыхать и в обсерваторию не звонил.

В обсерваторию звонил сержант Куприй, а там у них сегодня пионеры дежурили, астрономы-любители. Нормальный ребенок, он что? Подрочил – и баиньки, а эти полную ночь готовы стоять, к глазку телескопному прильнувши, как тот участковый к дверному. Но тот хоть пьяную рожу может узреть, если глаз у двери выбит, а тут что? Глаз телескопа был пока цел, и в нем уцелели помаргивающие точечки звезд, до того далеких, что можно было безнаказанно послать их на хуй – все равно не ответят, хоть и большие.

В подвале обсерватории внештатный преподаватель географии сорокалетний старик Мухин тискал старшеклассницу Иванову. Тискал он ее и в школе, но редко и с меньшим успехом. Сейчас Иванова расслабилась и старый Мухин получал кайф, подумывая, что может быть сейчас, вот сейчас, вот именно сейчас она позволит… В дверь постучали. “Блядь!”, – подумал Мухин. Иванова разочарованно застонала.

–      Ну чего тебе, Фрамугин? – раздраженно крикнул Мухин, приводя свои чувства в порядок, ибо кто же это еще мог быть, как не МНС Фрамугин.

Фрамугин ворвался в подвал решительно, как еще минуту назад Мухин чуть было не ворвался в Иванову. Был он нескладен, четырехуголен и талантлив одновременно. А еще он тихо ревновал все человечество к звездам. “Они мои!”, – думал Фрамугин, “Только мои. А все таращатся, будто я разрешил.” Но сегодня прилетело такое астрономическое откровение, какое Фрамугин точно решил человечеству не отдавать. В глазу телескопа поселился инопланетный корабль! Сначала Фрамугин поверил в увиденное, ибо давно уже хотел это увидеть. Потом усомнился и постучал легонько по казенной части телескопа. Корабль летел, как прежде, крутая автоматика военного телескопа упорно вертела башню, наводясь на объект. “Ага”, – злобно подумал Фрамугин, – “хер вам, а не инопланетян! Мое!” Но сначала следовало избавиться от Мухина, который был стар, но умен. От пионеров он избавится позже, решил Фрамугин.

“Дурак”, – грустно подумал он о старике Мухине, спеша в подвал, – “Вот дурак. Там такое летит, а он к этой малолетке в пизду лезет, убогий”. Такое горестное несоответствие только что наблюдаемого Фрамугиным величайшего события в истории человечества и животными, прямо скажем – скотскими, инстинктами Мухина глубоко потрясло Фрамугина. Ни слова не говоря, он приблизился к парочке и закатал Мухину в ухо. Мухин отлетел недалеко, сантиметров на пятьдесят, но ударился черепом о стенку, пробил как лобную кость, так и висок, потом шумно свалился на пол, ломая левую ногу и позвоночник. Фрамугин наступил ему на грудь и пристально смотрел в глаза, пока старик Мухин не издох в мучениях, пуская кровь изо рта. Потом Фрамугин спокойно поднялся наверх, заперев в подвале лежащую в глубоком обмороке Иванову. От Ивановой он избавится позже, решил Фрамугин.

Теперь следовало передушить пионеров. “Одного за другим или оптом?”, – задумался Фрамугин. Хорошо китайцам, у них пионеры фанерные, на гидравлике: масло слил из системы и готово дело. Похоже, потребуется индивидуальный подход, расстроился Фрамугин. Возни много. Но, убедившись, что активисты астрономического движения мирно спали в креслицах и на ступеньках, Фрамугин воспрял.

Первому попавшемуся Сидорову он открутил голову, ну, свернул шею то есть, прямо на лестнице. Трепыхающийся трупик юного астронома даже не загородил проход. Фрамугин перебросил трупик через руку и понес наверх, к телескопу. Да, там же в подвале еще труп Мухина разлагается, вспомнил Фрамугин. От него он решил избавиться позже.

Крутецкая, девочка талантливая и симпатичная, с милой косичкой и Петросян в очках были сброшены Фрамугиным с парапета, метров эдак с шестидесяти, даже пикнуть не успели. За ними полетел и трупик Сидорова. Из кружка юных астрономов в живых оставалось только трое: Авдюхин, Задверский и Полоз. Первым непруха постигла Задверского. Злобно улыбаясь и приговаривая про себя: “Ну, как это тебе, Зверский–Задверский–Хуерский?”, Фрамугин скормил Задверского полутораметровым шестерням приводного механизма башни. Перемелется, мука будет, вспомнил Фрамугин слова из песни популярного барда. Авдюхин и Полоз проснулись и, дрожа от ужаса, смотрели в глаза Фрамугина. Тот почувствовал себя удавом. Он спокойно подождал, пока Авдюхин описается, потом глухо крякнул, сделал страшные глаза и начал душить пионера. Душил долго, с удовольствием, внимательно прислушиваясь к хрипу Авдюхина и принюхиваясь. Когда запахло какашками, Фрамугин отпустил Авдюхина и тот опал к его ногам сырым осенним листом. Фрамугин переступил через трупик юного астронома и тяжелым взглядом пошарил по аппаратной. Полоза нигде не было. Хуй с ним, куда он денется, подумал Фрамугин, не в силах отказаться от удовольствия вновь ощутить великую радость своего открытия. Его потянуло к объективу. Загоняя глаз в казенник военного телескопа, Фрамугин прикидывал свое новое, однозначно светлое будущее.

Жить он будет в Стокгольме, нобелевки должно хватить на нескромную квартирку в центре. Нобелевки? Бери выше, тут Особую Премию учредят, специально, нет – Специально по такому случаю. По Такому Случаю. Интересно, а от инопланетян перепадет чего? Бессмертие, доступ в иные пространственно-временные континиумы, хуй в жопу? Последнее отставить. Такое и тут схлопотать – раз плюнуть. Как бы им дать понять, летунам этим галактическим, что это именно он, МНС Фрамугин, их первым заметил? Да никак, они во встречном временном потоке живут, они уже и так о нем, о Фрамугине все знают. А может, они все и придумали, может быть Боги – это они и есть? Генетически скомбинировали наподобие себя, а потом душу вдохнули. “Ты мне в душу не лезь: заблудишься или утонешь”, глубоко нырнул внутрь себя Фрамугин и сам испугался напрочь.

Небеса розовели, темнота ночи плавилась в рассветных лучах и отступала. Блядина Полоз все еще ползал где-то по башне, но больше не волновал Фрамугина.

–      Моя фамилия Фрагумин! – закричал Фрамугин с ошибкой, он был уверен, что его услышали там, высоко. Взлетев под самую макушку телескопной башни, Фрамугин клацнул рычажком сирены гражданской обороны:

–      Ааааааааааааааааааааааааа, – закричала сирена, – аааааааааааа!

Насладившись ревом судьбы, Фрамугин стек вниз, к окуляру. Там прочно угнездился продолговатый корпус корабля со светящимися кнопками иллюминаторов. Фрамугину показалось, что в одном иллюминаторе мигает сигнальный огонек – это его Аэлита семафорила Фрамугину песнь своей галактической любви. Фрамугин выпрямился, слегка взбарахлил волосята и, отодвинувшись от глазка, неаккуратно высморкался на пол. Главное – чтоб Аэлита не заметила. Интересно, подумал Фрамугин, она его вообще заметила? Заметила, конечно заметила, успокоил сам себя Фрамугин. Как не заметить. А соплей не заметила, конечно не заметила. Приятно ощущать такую мощную поддержку, как говорит народ – волосатую руку, тем более на борту инопланетного космического корабля. Да что там поддержка! Аэлита любит Фрамугина! Она его хочет! Он такой красивый, такой решительный, такой умный! Ага, сказала сука судьба, умный. Ну-ка подумай, умный. Умный Фрамугин подумал вслух:

–      Так. Вот я вижу, точно вижу Аэлиту в окошке, невзирая на расстояние и неблагоприятные метеорологические эти самые. Ну и она, конечно же, видит меня…ну да, она видит меня сквозь телескоп! Ура!

–      Только видит она тебя, дурака, в другую сторону, и кажешься ты ей таким крохотным, дурак МНС Фрамугин, что она тебя уж точно тлей считает. Ты в бинокль когда-нибудь смотрел с другой стороны? Вспомни Пампандопулу, который себя не обделил! – ехидно заметила сука судьба.

–      Обделили! – заголосил Фрамугин, – кинули!

Зарыдал Фрамугин, не утерпел. За пару минут он так классно все распланировал – вплоть до космических (естественно – охуительно гениальных) детишек. Какая могла бы быть семья! Аэлиты – они верные. А взбляднет, сука – пасть порву! Что это за улыбка такая озорная? Интересно, сколько у Аэлиты сисек? Никогда, ты слышишь, Фрамугин, никогда не узнать тебе этого…

Ощутив, что лишился волосатой Аэлитиной руки, он кинулся в истерику и какое-то время ему было там хорошо. Потом воротились будни в лице недобитого юного пионера Миши Полоза, который подкрался сзади и перетянул Фрамугина поперек спины пожарным багром. Но Фрамугин не умер и даже не отомстил Полозу. Странно посмотрев на маленького героя, Фрамугин пожал плечами и устремился вниз, к выходу из башни. Полоз бросил багор и прильнул к окуляру. Он зафиксировал, что к длинной колбаске с точечками стремится еще одна маленькая светящаяся точечка, но не понял, что все это значит. А это был конец земной жизни майора Петрова.

Дело в том, сто перепуганное начальство, не прошло и часа, вновь забросило майора Петрова на высоту. Злобно чертыхаясь, майор гнал свой самолет сквозь кучевые облака. Когда кончились кучевые, майор погнал самолет сквозь перистые. Он понимал, что нарушитель уйдет. “Хрен со мной”, подумал майор, “буду лететь, пока керосин не закончится. А там рвану рычаг катапульты и будь, что будет. На хер мне такая жизнь, такая служба, такая жена, такая страна и такой старый, задроченный самолет?”.

Через какое-то время керосин, и вправду, закончился. Майор Петров нашупал между ног рычаг катапульты. Яйца бы не оторвать, пронеслось в голове. Мысленно перекрестившись, майор рванул рычаг на себя.

А далеко внизу по степным колдобинам, не разбирая дороги, шагал младший научный сотрудник Фрамугин:

–      Тля, тля, тля, тля… Я тля.

Впереди его ждала (а может быть – не ждала) неизвестность, ясно пока было лишь то, что о карьере астронома придется забыть. “Вся жизнь коту насмарку. Учителем, что ли, пойти трудиться?”, подумал Фрамугин, устремив свой взгляд к небесам. Где-то высоко, над облаками, расстилалась звездная пыль.

Хапец

Юзу посвящается

Я работу свою люблю безбрежно. Я – телеоператор. Питательный бобовый суп, а вечером – женщина. Работаю я всегда хорошо. Один мой товарищ, издающий книжки, попросил написать что-нибудь из моей профессиональной жизни для нового сборника “Все работы хороши”. Я про себя не скажу (ибо скромен чрезмерно, каюсь), но вот вам рассказ моего товарища, который работал в съемочной корзине. Ну, знаете, это было еще до эпохи компьютеризированных телекранов, с гироскопами всякими и прочими усовершенствованиями. А раньше просто над концертным залом корзина летала гидравлическая, а в ней человек-оператор с оборудованием. Кстати, это еще и рассказ о вреде курения.

Короче, произошел окаянно подлый случай – выкинул уставший оператор за борт корзины непогашенный хапец. А снимали серьезный концерт, государственный. Офраченность публики стопроцентная, дорогие дамы соболятся, правительственная ложа ждет Президента. От дамьего парфюма пар под потолком стоит – как у малолетних токсикоманов в подвале. Палочку такому наизнаменитейшему дирижеру доверили – бедняги оркестранты глазки на него поднять боятся, полет палочки по свисту определяют. Гарантированная прима на сцене соответственно публике – сверхвысокооплачиваемая. Пасть разинула – давай сразу миллион! Снова разинула – еще миллион! Разбуратинилась, фря. Вся в ленточках, завитушках, золота и камней пуда на полтора. Кованная цепь вокруг шеищи – хоть кота ученого запускай, сказки говорить. Братки из первых рядов завидуют. Саму приму по сцене движущийся пол перемещает, медленно так, осторожно – как ракету-носитель на Байконуре.

Короче, устал простой человек оператор от такого буйства роскоши, закурил под потолком. В парфюмном дыму все равно незаметно. Покурил, оттянулся всласть, а крыша от паров-то едет! Швырь хапец за борт, даже сам не понял – что сотворил.

Так и хочется соврать, что окурок прямо приме в примью пасть влетел – смешно было бы. Но он не приме в пасть, он хуже влетел – прямо в огромную трубу в оркестровой яме. Эта самая большая медная труба называется тубой, работает в инфразвуковом диапазоне частот. Создаваемые тубой звуковые колебания человеческое ухо не воспринимает. Тубу человек слышит попой, плотно закупорив ею кресло. Низкий голос тубы воспринимается человеком подсознательно, через колебание всего вокруг. Туба крайне важна, она в любой партитуре создает нужный трагизм. Войдя в резонанс с какими-то внутренними ритмами человека, тубий гул вызывает чувство страха, создает паническое настроение у слушателей. Рассказывают, что некоторые сердечники умирали от разрыва сердца, ощутив партию тубы в многотрубице симфонического оркестра. Музыкант, дующий в тубу, даже не состоит в штате оркестра и не считается среди коллег музыкантом. Оркестр одалживает его на время гастролей у местной пожарной команды. Коллеги тубача ненавидят, называя его “тубило”.

Давление воздуха внутри тубы огромно, несколько атмосфер – так что залететь в тубу можно лишь на вдохе тубиста. Так и случается – на вдохе тубист всасывает брошенный оператором окурочек в полутораметровый раструб тубы – этого гулкого чудовища, склепанного из сверхпрочной корабельной меди. Тлеющий окурок подло влетает тубисту прямо в рот. Габаритам и силище этого ротика давно уже тайно завидует прима, сама пастью не обиженная. Окурок обжигает тубисту язык и нёбо, ему действительно очень больно. Вытаращив огромные глаза, тубист на секунду замирает, а затем, окончательно сдурев от дикой боли, не дует, а громко кричит в тубу. Адский инструмент честно выдает ударную звуковую волну. Через отведенные ей законами физики миллисекунды она начинает свое разрушительное действие. Свет в зале гаснет мгновенно – фотоны сдуло. Приму потоком воздуха швыряет в оркестровую яму, куда-то в хлипкий кустарник смычковых. Скрипичный кустоцвет мужественно гибнет под прессом вокального искусства.  Поднятый ударной волной, дирижер плавно воспаряет над сценой, продолжая махать своей дурацкой палочкой. Его колбасит. Он воображает, наивный, что это есть феерический полет его музыкального гения. Ах, эти совсем недавно такие белые лица! Паника! Белолицая публика кроваво краснеет, мечется и орет, но никто никого не слышит. Это уже не люди, это эшелон трофейного фарша летит под откос, это бунт китайской тушенки. Восстание полуфабрикатов на мясокомбинате. Красно-белый червь паники ползет по неуправляемой массе человеческого фарша, толстея и хохочя. Конвульсирующий зал уже напоминает цех по изготовлению польских флагов, подлая панская месть за Сусанина.

Короче, лебединая песня создателя медной тубы, последнего колбасно-мясного революционера. Пронзая плотные облака парфюмного кумара, на шевелящиеся объедки зрителей падает двухсоткилограммовая съемочная корзина со всем своим оборудованием. Последним приземляется раскумаренный оператор.

Вот такие истории наши ребята рассказывают. Даже тот, кто не верит, начинает строже относиться к соблюдению правил техники безопасности. У нас очень, очень ответственная работа.

P.S.

Да, и еще – спасите норвежских китов!

Спасибо.

Бремя черного человека

Последними дождями отбулькал ноябрь. Смертельно ужаленный временем, он издыхал на еще теплом парижском асфальте. Турист поглядел на свое отражение в витрине и движением, полным национального колорита, проверил герметичность ширинки. Труба звала.

На счет “три” он взошел лакированной кобровой ступней на многолюдный тротуар Сен-Дени. Дух улицы располагал к разврату. Турист за полтора часа выцедил не менее пяти бокалов красного и совершенно неожиданно опьянел. Поведя пьяной мордой по сторонам, он недоверчиво хмыкнул:

-Табысь!

Обилие товара обескураживало. Проституток было очень много и все они были, как и требовалось, сапожно-черными, антрацитовыми, либо воронеными, как пистолет. Турист оторопело шарахался по улице туда-сюда и едва не купил кокаина, деловито предложенного моджахедом. “Что делать, черт побери, одни крокодилы!” Турист осознал, что волны паники способны разрушить мозг не хуже алкоголя. “Ладно, пора определяться. В крайнем случае – закрою глаза. Делаю еще круг, цепляю у мусульманина грамм и трахаю первую встречную”. Впрочем, судьба решила малость помочь туристу. За полтора часа блужданий он успел приглянуться некоторым работницам Сен-Дени.

Полуопределившегося туриста осторожно тронула за рукав черная проститутка:

-Evening, mister! Wanna make a sex with me, mister?

Это было весьма кстати, но врасплох, поэтому он замешкался, покраснел и скоропостижно выдохнул перегаром:

-Sorry?

-Wanna fuck, mister? – просто и честно спросила она.

Обалдевший от такой простоты турист уперся шнобелем в тротуар и задумчиво забормотал: “May be, may be...”, словно в этот самый момент ему пришло в голову долгожданное решение сложной математической задачи. Но проститутка никуда не исчезла, она терпеливо ждала и приветливо улыбалась. Осознав, как нелепо он выглядит, турист едва не сбежал, как тот Агафий Тихонович. Даже оправдание подвернулось в оправдание: а вдруг эта черномазая есть прилипшая на какую-нибудь не самую здоровую шнягу? Выручила спасительная маска хама, как всегда кстати и вовремя. Турист небрежно покачался с пяточек на носочки:

-How much?

-Three hundred, honey, – ответила гуталиновая красотка на корявом английском.

-But... Aaa... I want to ask... I wanna... I need... O’key. What will I have for this money?

-I will lick and suck you until the cock will really stand up and then you will fuck me, – бесстыже сдала алгоритм черная женщина и он, радостно ощутив, как с души сползают сто тонн бетона, свернул переговоры решительным:

-O’key.