***

Она читала мне Асадова-слепца,

Дразнила красной прядкой без утайки.

Пугливые слова сбивались в стайки –

Мерцать вблизи красивого лица.

Я на неё смотрел, как бы на свет,

Доверил ей все тайны и планеты.

Сентябрь плыл, как реквием по лету, -

Но сердцу невдомёк осенний бред…

…Когда душе пятнадцать ясных лет.

***

Ты привиделась мне или ты настоящая? –

Расскажи, пусть тревожное сердце не может вместить твой рассказ.

Пусть молчат небеса, свет пустынный и тихий струящие.

Пусть молчу я и сам – перед тайной внимательных глаз.

Ты пригрезилась мне или ты настоящая? –

Я не верю, не верю, что ты только сон, что тебя наяву не найти

Расступались туманы, твой запах нездешний таящие.

Голоса белых птиц о тебе мне звенели в пути.

Ты придумалась мне или ты настоящая? –

Я не знаю… но чувствую твой немерцающий свет.

Здесь твой смех – словно веха для сердца живого, но спящего.

Здесь твои имена – как забытого мира привет.

Cabernet Sauvignon

Вы кто? Вы – фея чайных пауз?

Или печальный медальон?

Я перед Вами – точно страус.

Я Вами искренне пленён.

Я счастлив даже застрелиться –

Лишь стоит Вам потупить взор.

Клянусь огнём Аустерлица:

Отказ Ваш для меня – позор!

Ваш локон я ношу у сердца,

Надменным светом осуждён.

Навеки Ваш – влюблённый герцог,

Sir Cabernet de Sauvignon.

Марсель

За полями, за лесами, часовыми поясами –

Города и пешеходы, переулки, кабаки.

И меня, как шельму метит ветер в призрачной карете.

Там закаты и восходы, корабли и рыбаки.

В том краю походки чинны, а улыбки беспричинны,

И до головокруженья мчится-мчится карусель.

За холмы и за долины я иду дорогой длинной,

Поцелуи нежных женщин мне далёкий шлёт Марсель.

Пахнет вереском и мятой, простыни ещё не смяты,

Здесь – пиры и карнавалы, там – свирепствует чума.

Мне легко и беззаботно, я высвистываю ноты,

Повторяя интервалы, дам сводящие с ума.

К портрету

Вы предпочитаете фокстрот

Танцам умирающей эпохи,

Поцелуем обожжённый рот

И слова, как скачущие блохи.

Вы предпочитаете верлибр

Всем привычным стихотворным формам,

Дай Вам волю – знаю, Вы смогли б

Сделать так, чтоб мир вокруг стал чёрным.

А пока – Вы только на холсте

(К счастью или, может быть, к несчастью)

В замке на стене. И чья-то тень

Льнёт к Вам в ожиданье нежной страсти.

Раз. Два. Три

В чужих парадных и прихожих

Нас караулит чуждый быт,

Ты стала сумрачней и строже,

Непостижимее на вид,

Не отдавая предпочтенья

Огню, горящему внутри,

Внезапно обернулась тенью,

Шепнув неслышно: «Раз. Два. Три.»

Я на тебя смотрю украдкой

Ищу знакомые черты...

Твоя судьба играла в прятки

И не заметила черты –

Переступила... Бог с ней, с дрожью,

Скажи, зачем сменился цвет

Твоих зрачков? А, может, можно

И мне вот так сойти на нет?

Requiem

Уходим, смеясь, и тревожим застывшую Вечность.

И волны смывают следы на холодном песке.

Мы видели солнце, но скоро опустится вечер,

И небо сольётся с землёй в бесконечной тоске.

Зима пеленала, но так и не стала укрытием.

Ласкались ручьи, но увлечь за собой не смогли.

Мы таем, как тают слова, имена и события.

Чем жарче костёр – тем скорей остывают угли.

И нет ни законов, ни прав – только море и сосны.

Какое блаженство: ни в чём не оставить следа.

Когда мы исчезнем – Весна расплетёт свои косы,

И с тайной улыбкой покатится с неба звезда.

Лирическое отступничество

I.

В каждом слове мне слышится слово,

В каждом звуке мне чудится плач.

Я из слёз страстотерпца Иова

Сотворяю целебный первач.

Я хожу по долинам и весям,

Где чернеют остовы домов.

Мне не жаль летаргических песен,

Что вложил в мою глотку Иов.

II.

Мои веки мне стали, как сёстры.

Я дышу от весны до весны.

Мой язык нестерпимый и острый

Жалит ваши беспечные сны.

И отборное, крупное слово,

Словно рыба, попавшая в сеть, -

Ваш предвестник удачного лова,

Что не даст никому умереть.

III.

Я увяз в иллюзорности мира,

Нахлебался обманной воды.

Мне сказал террорист с Аль-Джазира:

«Быстро жить, умереть молодым!»

Я – сверхзвук между словом и делом

Я – сверхзнак, я – последний роллс-ройс:

Вместо бака – небесное тело,

За рулём то ли Пруст, то ли Джойс.

Если кто-то протянет мне руку,

Я прочту на ней слово «прощай»,

Обреченный, как все, на разлуку,

Не привязанный к здешним вещам,

Я уйду, как уходят узоры

С крыльев бабочек, с мёртвой коры...

Правда, может, вернусь очень скоро –

В пику правилам общей игры.

Родная, Уедем в Сиам

Родная, уедем в Сиам, уедем в Сиам.

Кто вспомнит о нас, когда нас обступят деревья?

Когда мы проснёмся вдвоём в безымянной деревне –

И станем учиться ходить босиком по углям.

Родная, уедем в Лаос, уедем в Лаос.

Кто скажет хоть слово, когда мы покинем Европу?

Воздушный десант, приземлившись, запутался в стропах.

Ему, как и нам, не по вкусу всеобщий наркоз.

Родная уедем в Китай, уедем в Китай.

Мы скурим инь-янь и, быть может, достигнем Нирваны.

Мы слишком мертвы – чтоб стремиться зализывать раны.

Мы слишком открыты – чтоб стать достоянием тайн.

Астролябия

На джонках, драккарах и стругах

Мы ходим в походы по снам –

По краю Полярного круга,

По самым глубоким местам,

Где дремлют моллюски и спруты,

Где нет водолазов Кусто,

Где в карты играют как будто

Друзья капитана Никто.

Сегодня туманные шхуны,

Как прежде зароются в ил.

Прибоем не вздрогнут лагуны,

Прилив не встревожит могил.

Подводные ночи унылы,

Рассвет не достанет до дна,

Где всем утонувшим светилом

Становится рыба-луна.

Под нами бегут ихтиандры –

Стремительно, словно Гольфстрим.

Мы не надеваем скафандры,

Мы предпочитаем экстрим.

На компасе – четверть восьмого,

Зюйд-вест – на часах на стене:

Мы снова и снова готовы

Блуждать в атлантическом сне.

Быт

Мы живём в эпоху менопаузы,

Надо всем стоит туркменбаши.

Как написано в «Ефроне и Брокгаузе»:

Встань, ходи и больше не греши!

Если утром солнце будет яркое,

Мы с тобою перейдём на «ты».

Присылай мне письма, где под марками –

Непременно спрятанный алтын.

Мы живём в одних квартирах с мёртвыми,

Ходим на работу в мавзолей,

Где под письменами полустёртыми –

Соль эпох, что едче всех солей.

Ходим в баню, ссоримся с соседями,

Делим с кришнаитами свой быт.

Нас любил один весёлый медиум,

Он сидит за нелегальный сбыт

Откровений и прямых пророчеств...

Жизнь земная близится к концу.

Эта бледность, как и одиночество,

Струйками стекает по лицу.