ВРЕМЯ

Время -
это когда чувство беспомощности
становится сильнее
всех остальных чувств.
Время -
это когда всё меньше друзей
и всё больше смертей
в пропорциях твоей жизни.
Время -
это когда женщины
перестают связывать своё будущее
с тобой.
Время -
это заведомо проигранное
сражение со смертью,
где ты успеваешь заметить,
как начали стареть твои дети,
как в словах
«а потом мы умрём»
постепенно истаивает
слово «потом».
Время -
это присутствие в этом мире -
если подумать в другом ключе -
всего,
что было вообще.

 

ИЗ ПИСЕМ ДРУГУ

На циферблате – новый юбилей.
Так хочется сполна наговориться,
да где же отыскать,
чтоб выплеснуть – "налей",
тебя, мой старый друг?
Ты мог бы объявиться!

Душа не переносит пустоты,
тем более, как мыслится, немного
осталось нам с тобой до немоты,
а, проще говоря,
до некролога.

Чем корни глубже прорастают в грунт,
тем больше отдаляются побеги -
им кажется,
что мы древней, чем греки,
и заросли, и высохли, как пруд.

Смеркается.
Но это не напасть.
Напасть – любовь,
где разница под тридцать,
где сердце от тоски
не в состоянье биться,
поскольку изучило эту страсть
и понимает –
жизнь не повторится.

Пью в одиночку.
Время, старый друг,
над вещным миром в вечности смеётся.
Предположить занятно, если вдруг
и Время в одночасье оборвётся.

 

* * *

Мой сир, твой старый сенешаль
уверен, что не лечит время.
Нас всех преследует печаль -
скелеты держатся за стремя.

Заря едва раскрыла высь
и в муравейник слов упала.
Не крылья, чтобы вознестись,
а солнце нужно для Икара.

Любовь, отечество, война
над смертью не имеют власти,
как ни пронзительна зурна,
ни медоносны пчёлы страсти.

В чём суть отечества, мой сир?
Всем вместе, сидя на насесте,
петь гимны?
Нет.
Скорей, могил
своих не рыть на новом месте.

 

СНЕГОПАД

Снегопад.
Снегопад.
Снегопады.
Что ни есть, всё заснуло окрест.
Спят кресты,
словно прутья ограды,
захлебнувшихся в снеге небес.
Средь застиранных пятен фасадов,
сколько сердце ни прячь под замком,
но тоскливая лень снегопадов
навсегда обоснуется в нём.
Если хочешь, легко затеряться -
муравей,
человечишка,
крот.
Спят домов домофонные святцы.
Снег идёт.
Снег идёт.
Снег идёт.
Ничего
кроме снега да снега.
Марианская здесь тишина.
И молись, не молись –
от века
не доносится SOS
со дна.
Этой жизни - что кот наплакал!
Снег навылет.
Снег на излёт.
Как там в Дельфах -
шепни, оракул?
Снег идёт,
снег идёт,
снег идёт...

 

ТЕОГОНИЯ

1

Дождь.
Умерла Галатея.
Не оставляют в покое
запах воска,
сырой земли,
хвои.
Водостоки воют
сорванными бельканто.
Не хватило таланта.
Не хватило таланта.
Остановка.
Зябко-презябко.
Дождь.
Дождь -
тембр шагов.
Дождь
в стансах часов.
В глазницах канализационных колодцев
дождь.
Дождь –
это место,
где однажды основа
обрела парадигму
и стала Словом,
где бедный Пигмалион
сумел с душою жизнь соединить,
да время не сумел остановить.
Дождь.

2

Куда я?
Сумрак капель.
Хаос.
Прости, что смертна,
девочка,
я каюсь.
Я создал мир –
с погибелью зари
в развязке дождь
шлифует пустыри
и постранично
ветры рвут псалтырь
листвы, где я
всем пустырям пустырь.
Свет не струится –
еле-еле брезжит.
Ночь впереди.
Над бабочками крыш,
где смерти ты,
не мне,
принадлежишь,
сочится кровь,
стекая к водостокам.
Невыносимо
быть богом!

3

Силки домов.
Дождь –
пойманная птица,
раскинув крылья,
бьётся на асфальте,
сбивает сердце с ритма,
на пути
пожизненное путая прости
с посмертным
однокорневым
прощайте.
Стучится дождь.
Стучится клювом в дверь.
Вчера не возвращается в теперь.
Уходят судьбы
(души?)
за подмостки.
Дождь.
Остаются
замыслы и сноски.

4

Умерла.
Умерла Галатея.
Возвращаю земле
земное.
Небожительница листопада,
как мне выжить теперь со мною!?
Тьма со светом – скрещенье сабель:
Галатея…
искра…
фрагмент…
Смерть во всех криптограммах капель:
звук металла…
искра…
и нет…
Звук металла –
в груди
дожди
сотен осеней на пути,
бьются насмерть
закат с восходом…
Невыносимо
быть!
Богом.

5

От остановки
до
остановки,
мимо переполненных урн,
мимо оцарапанных стен,
в заплесневелый подъезд
изо дня в день,
изо дня в день.
Его вселенная
божьей коровкой
лежит на ладони.
Бесприютно
на опустевшем перроне.
И цвет теряют в сумерках цветы,
поскольку тьма
сильнее красоты.

6

Сырость.
Надо выпить.
Тоска.

Галатея,
не умею жить без тебя…

Опять почтовый ящик сломали.
Поймаю –
ноги…
Впрочем,
кроме рекламы…
Тоска.

Милая,
всё равно,
пусть замкнулись уста,
земля –
тобой не пуста!

Сырость.
Лампочка перегорела.
В слякотном этом мире
если рукописи и не горят,
то лишь потому, что сгнивают.
Сухо –
разве в потире.
Тоска.

Скорее надраться.
До одури.
До святотатства!
Даже хрип застревает в горле…
Надраться!
И выплюнуть -
что там в горле -
истокам:
Создатель,
невыносимо!
Невыносимо
быть богом!

Быть богом…

 

* * *

Ты не помнишь слепые восходы печали,
те, что золото лун с листопадом венчали
и, как вензель, впиваясь в пергамент пространства,
превращали любые слова в святотатство?

Ты не помнишь, что пели в ночи менестрели
бесприютных дождей остывающей келье,
где бежать одиночеств пытались без проку
мы с тобою, молясь беспощадному Богу?

Наши сны – отраженье погибшего мира,
и нет смысла стоять у пустого потира,
и нет яви такой, чтобы что-то исправить,
и никак не унять бесноватую память.

 

НОСТАЛЬГИЧЕСКОЕ ЭССЕ

1

Март в атмосфере. Последний снег,
фосфоресцирующий в потёмках,
строит на стёклах проекции рек -
почти воплощенье своё в потомках.
Право, причудлива мысль Творца:
форму менять, не меняя идеи,
так,
для божественного словца.

Если яснее,
надо увидеть некий предмет,
с которым как с частью себя сроднились,
что шлейфом огня протянулся на мили,
форму свою источая в свет.
В плотных слоях вот-вот догорит,
чем бы он ни был, метеорит.
Кстати, себе на полях отметьте -
даже воздух смертельно
губителен на планете.

Душа
обожжённой плотью болит:
лишённая контуров тела идея
мерцает сквозь двери былых мистерий,
в памяти,
где движенья огня по мере
и проявляется смысл потери,
видна
проекция шлейфа в виде рубца.
Не видно лица…

2

На вешалке
кожаное пальто послевоенного образца –
чуть коснёшься,
что снег под ногами скрипит.
От запаха первого в том году огурца
всё в дымке – кружится голова.
Палеолит.

Впиваясь в ткань,
«зингер», времён покорения Крыма,
пулемётной очередью строчит.
Стена за окном напротив
мешает взгляду
оценить общий вид.
Луны белый налив.
Запахи булочной
где-то с пяти утра.
Не вижу лица.
Негатив.

Выключенному КВНу линза,
что монокль глазу слепца.
Мечты об отдельной квартире,
по степени реальности сопоставимые
разве с полётом на ступе
куда-нибудь к альфа Лире.
В целом,
тоже уклад со своей культурой –
со своей бижутерией и фурнитурой.
Только нет голосов в эфире.
Всё размыто.
Солнце в надире.

Почему б не остаться в том мире
вместе с дружком-драчуном,
соседом по коммуналке,
одним из тех, кто однажды
улицу
поменяет на «стрит»?
Почему б не вернуться в покинутый скит
вопреки тому, что считал
мизантроп из Эфеса
прапрадед мудрости
Гераклит?
Нет больше реки.
Только дымка дрожит.
Только штрихи.
Так в поздней античности угадываются
Микены и Крит…

Похоже на крик
сквозь стёкла инфекционной больницы:
«Мама! Мама! Не вижу лица!..
Чьи это лица!?.. »
«Успокойся, сыночек,
скоро тепло… всё ещё будет…», -
похоже на страх.
Потолок цвета свинца.
Выщерблины на посуде.
Тётя Фира на костылях.
Снег умирает, постриженный в люди…