АНАЛИЗАТОР, или ЭСТЕТИЗАЦИЯ ВРЕМЕНИ


сказки периода упадка

Всё началось с того, что мне позвонил один мой приятель и предложил, чтобы мы с ним пошли в кабак и выпили там вина. Хотя глупо думать, что всё началось именно с этого, потому что всё началось с того пасмурного дня - отчего-то мнится мне, что он был пасмурным - когда мой папа положил глаз на мою маму, или наоборот, не знаю, как у них там было, никогда не интересовался. Впрочем, и это неверно, и не с этого всё началось. Началось всё с того, с чего началось, и никто толком этого не знает, хотя существуют различные предположения, самым симпатичным из которых мне представляется то, что и вообще-то ничего никогда не начиналось, а просто было и всё тут. Но если все простые истории - а даже и не очень простые - начинать с самого начала, то человечество давно бы извело весь свой лес на бумагу и, к тому же, навело бы жуткую тоску на своих обитателей, потому что - представьте - открываете вы книгу, одну за одной, а начинаются они все одинаково.


Так что продолжу с середины. Кстати, об историях. Не могу определённо сказать, сложна моя история или проста. Не имею критериев для сравнения. Ну вот. А была зима.


Была, значит зима, и было довольно холодно, потому что зима вообще традиционно считается холодным временем года, и это я не ёрничаю, а пишу для тех, кто допустим, живёт в Бразилии или в Австралии и имеет обратные представления о геофизике или как там это всё называется. Кроме того, в наших широтах зима ещё и достаточно промозглая, поскольку мы испытываем на себе все прелести приморского климата. Это я уже пишу не только для жителей Бразилии или Австралии, а и для всех, чтобы ввести в курс дела, обстановки пред началом событий, расклада внутриполитических сил и т. д. Это называется экспозиция. Экспозиция обычно используется тогда, когда автор не знает с чего ему начать повествование, хотя я -то как раз знаю с чего, да и все, по правде говоря, знают, только, как я уже говорил, это было бы скучно и неэкономно. Кстати, о климате. Никогда не понимал разницы между циклоном и антициклоном и который из них несёт холод, а который наоборот. Ну и вот. Была, значит, зима.


Пока я стоял и ждал своего приятеля на площади - потому что мы договорились встретиться на площади - я основательно замёрз и продрог. На площади мы договорились встретиться потому, что мы живём с приятелем в разных концах города, а точнее, жили, потому что я-то до сих пор живу в своём конце, а приятель в своём конце уже не живёт, он переехал. О его переезде ещё пойдёт речь впереди. А площадь находится в центре города, и в кабак мы тоже решили пойти в центре, чтобы никому не было обидно. Ну и вот. Приехал я в центр и дошёл до площади и стал ждать приятеля. А приятель, несмотря на то, что живёт ближе к центру города, чем я, приехал туда позже, не знаю, что его задержало. И пока он ехал, я его ждал и успел порядком замёрзнуть и продрогнуть. Поэтому, когда он приехал, я ему попенял на данное обстоятельство. Тогда приятель сказал, что, хотя он не чувствует своей вины за создавшуюся ситуацию, но зато может предложить хороший выход из положения. Мы можем, сказал он, пойти в кабак пить не просто вино, а горячее вино, по-научному, глинтвейн и таким образом отогреться и уменьшить риск простуды. Я согласился.


Мы пришли в кабак и сели за стол. Стол был небольшой, мы с приятелем не хотели привлекать к себе излишнего внимания окружающих, которые могли бы подсесть к нам в том случае, если бы мы сели за большой стол. Это был маленький столик на двоих. Кабак же был, напротив, большой. Это был один из самых больших кабаков в центре нашего города. Мы с приятелем выбрали его, потому что, во-первых, твёрдо знали, что там подают горячее вино, а во-вторых, мы испытывали некую наблюдательную склонность к большим скоплениям людей и не были окончательными нелюдимами, мы не декларировали чересчур демонстративно нашу особенность, нашу непохожесть на других, хотя и безусловно её ощущали. Мы сели за этот столик и заказали горячего вина. Нам его вскоре принесли, тогда мы начали его пить и беседовать. Собственно, беседовал большей частью мой приятель, я же больше слушал.

-- Вот сейчас мы друзья, можно даже сказать приятели, -- говорил мой приятель. - А пройдёт каких-нибудь неполных пять лет, и мы забудем и думать друг о друге, разбежимся и будем иметь очень мало общего.

-- Ну что ты, -- утешал приятеля я. - Не разбежимся. Мы не можем разбежаться. Мы же друзья, можно даже сказать, приятели.


Как показало время, приятель мой был совершенно прав. Ну или почти прав, потому что думать мы друг о друге не забыли, во всяком случае, со своей стороны могу засвидетельствовать, что думаю регулярно, в том числе иногда и о своём тогдашнем приятеле, которого, кстати, давно пора об этом упомянуть, звали Руслан Иволгин.


-- Разбежимся, -- сетовал Иволгин. - Вот увидишь, разбежимся. Сейчас нас что-то связывает, а через пять неполных лет нас перестанет что-либо связывать, кроме общих воспоминаний. Поэтому давай пока выпьем ещё горячего вина, чтобы этих совместных воспоминаний было значительно больше.


Мы пили ещё. С течением времени народу в кабаке прибавлялось, и темы нашего с приятелем разговора неизбежно разглобализовывались и обретали более приземлённые, более жизненные, что ли, направления.


-- А хочешь, я тебе расскажу, как мы ходили приставать к девушкам? - спросил Иволгин.

-- Кто же не хочет про такое слушать? - отозвался я. - Рассказывай.


Иволгин очень любил пить, главным образом, как мне тогда казалось, для того только, чтобы потом рассказывать в компаниях, что с ним было, после того, как он выпил. Надо признать, что с ним в подобных ситуациях происходтло всегда что-нибудь интересное, в отличие, скажем, от меня. Со мной интересное произошло только два раза, когда я в общественном транспорте подружился с незнакомыми молодыми людьми и пошёл с ними пить дальше, и ещё один раз, о котором как-нибудь потом, потому что я и так уже уклонился от темы повествования весьма основательно, а оно сейчас приближается к очень важному моменту. Так вот.


Поскольку Иволгин пил в разнообразнейших компаниях, в которые его заносила судьба, то рассказов ему хватало надолго - одной компании он всегда пересказывал то, что случилось с ним в другой и наоборот. Особенно часто он рассказывал про истории, которые приключались с ним, когда он пьянствовал в обществе своего друга Михи, который по рассказам производил впечатление демоническое, а при встрече оказался милым хорошо упитанным молодым человеком.


-- Мы позавчера пили, -- начал Иволгин. - Там все были, много народу было, я, Миха был, Игнат, Фурункул были, Пятнистый был, много народу было. Выпили мы тоже много. Тут кто-то и говорит, пойдём к Ольге. Мы часто к Ольге ходим, когда выпьем, мы с Михой особенно часто. С ней весело и интересно, особенно, когда выпьешь. Ну что, пошли мы к Ольге. А у неё подруги сидели, четыре девицы такие. И тут кто-то говорит, кажется, Пятнистый это был, во всяком случае, точно не я и не Миха, девушки, говорит, а что, если я вас буду грязно домогаться. А они ржут и ничего ответить толкового не могут. А Ольга начала нас урезонивать, а потом уже просто выгонять. А потом - потупился Иволгин - я уже ничего не помню, или, вернее, помню очень смутно, кажется, я заснул. Я что-то в последнее время часто, да почти всегда засыпаю в самый разгар веселухи. Только утром я прснулся рядом с одной из девиц. - (Иволгин гордился своими победами над женским полом). - Уж и не знаю, было там что или не было, но это не самое смешное. Самое смешное, что Ольга мне сказала, что потом пришёл Модебадзе и увёл трёх остальных девиц.


Я, честно говоря, не увидел в этом ничего смешного. Тогда Иволгин попытался пояснить и как-то очень торжественно подытожил:


-- И он провёл с ними ночь.


Но и это меня не впечатлило. Тогда, очевидно преследуя как раз эту самую цель - меня впечатлить - приятель мой Иволгин принялся рассказывать мне о Модебадзе.


-- Во-первых, он сын подполковника.

-- Ну и что? - я по тем временам считал, что лучший способ казаться умнее и искушённее, чем ты есть на самом деле, это ни на что не реагировать вообще никак. - Я, может быть, тоже сын подполковника.

-- Ты может быть, -- не сдавался Иволгин,-- а он взаправду. Сын подполковника воздушно-десантных войск. А во-вторых, он всё может.

-- В каком это, интересно знать, смысле? И разве его папа даёт ему какие-то особенные права?

-- Во всех смыслах, -- и тут Иволгин принялся с упоением рассказывать. Наконец, он нащупал тему, которая, как он думал, могла быть интересна нам обоим, особенно в силу выпитого, и вот.


Я узнал, что Модебадзе может в одиночестве выпить две бутылки водки и почти не захмелеть. То есть, конечно, пил он их не в одиночестве, а при свидетелях, иначе кто бы подтвердил правомочность его утверждений. Но пил он их, очевидно для чистоты эксперимента, один. Иволгин божился, что лично его друг Миха наблюдал это впечатляющее зрелище. Зная Миху, хотя и не столько путём личного знакомства, сколько опосредованно, по рассказам Иволгина, всё равно, с трудом верилось, что этот достойный человек смог бы вытерпеть такое мучение, как безучастное наблюдение - да ладно, пусть даже не безучастное, а весьма эмоциональное - за двумя исчезающими бесследно без его участия бутылками водки. Далее - Модебадзе пользовался колоссальной популярностью среди лиц противоположного пола. По словам Иволгина, он единственный из реально живущих мог проводить ночи с несколькими барышнями одновременно.


-- Тоже при свидетелях? - спросил я, потому что неясно, как же в таком случае Иволгин и Миха узнали о точном количестве дам.

-- Нет, но это достоверная информация, -- так просто приятеля моего было с верного курса не сбить. - Вот сегодня мы приятели, можно даже сказать друзья, -- вдруг опять начал он, -- а завтра мы разлетимся кто куда, и даже не будем поддерживать связь. Хотя с Михой я наверняка буду поддерживать связь, это уже проверено годами, а вот с вами со всеми не знаю. Может быть буду, а может быть, и нет. Это не от меня зависит. Я-то хочу, причём я уверен, что и вы хотите, но только обстоятельства сильнее нас.

-- А с Модебадзе ты будешь поддерживать связь? - попытался я вернуть его к интересовавшему меня вопросу.

-- С Модебадзе? Это сложно, -- оживился Иволгин. - С Модебадзе никто не поддерживает связь. Он достаточно загадочный человек.


Тут он рассказал мне о том, что никто никогда не знает, в какой именно момент появится Модебадзе в компании, и появится ли он, собственно, вообще. Порой он выручал их с Михой и Фурункулом в самые тяжёлые минуты, например, когда, казалось вот-вот они будут подвергнуты аресту со стороны бдительных правоохранительных органов. Но вот из воздуха материализовывался Модебадзе, говорил очарованным блюстителям закона несколько необязывающих слов, и всё разрешалось благополучно. В другие разы Иволгин терял разнообразные вещи, спьяну и нет, а Модебадзе их находил, чаще всего по чистой случайности. Всегда, когда подступали враги, Модебадзе оказывался поблизости и выручал друзей, а точнее, просто знакомых, потому что друзей у него, в сущности, не было, могучими ударами своих кулаков. Модебадзе, как уже говорилось раньше, мог выпить несчётное количество алкоголя и не запьянеть - подвиг, которому Иволгин уделял особое внимание. Модебадзе мог совратить любую женщину, которая попадалась у него на пути, неважно, надо оно ему было в тот момент или не надо.

-- Больше того, -- Иволгин попеременно то шептал, интимно склонившись мне в ухо, то орал на весь заполнившийся почти до отказа народом кабак, -- мне кажется, что, если бы он только захотел, он мог бы совратить любого мужчину тоже.

-- Неужели? Ты бы им соблазнился? - спросил я, ибо незадолго до того Иволгин, приятель мой, в предыдущей приватной беседе высказывавший приватное желание истребить всех гомосексуалистов под корень.

-- Я не уверен.

В этот момент выражение лица Иволгина изменилось достаточно резко и достаточно основательно. Оно стало глупым. Одновременно с этим оно стало ужасно значительным. Он начал косить глазом куда-то за меня и влево. Сначала я подумал, что он, как говорят, дошёл до кондиции и надо переставать пить и идти домой, а точнее, по домам. То есть, подумал я, мне надо сейчас подниматься и поднимать своего приятеля, направляться домой и направлять его туда же, то есть, не в свой дом, конечно же, но в его. Потом я снова посмотрел на Иволгина. Теперь всё стало ещё хуже. Помимо того, что он продолжал косить глазом куда-то за меня и налево, он ещё весь теперь скривился и, дёргая ртом, явно пытался что-то мне сказать, но, судя по тому, что я не разбирал не то что ни слова, а и ни звука, безуспешно. Тогда я стал думать, что всё гораздо серьёзнее, что приятель мой допился, например, до белой горячки, и теперь мне предстоит как-то этот вопрос решать. О том, как мне его решать, я как-то не мог думать, потому что не представлял, что делать с человеком, который допился до белой горячки или чего-нибудь подобного. Тогда у меня закралась предательская мысль просто пойти и позвонить в скорую помощь и оставить дёргающегося Иволгина в кабаке. Пусть они приедут и решают этот вопрос. Они, в конце концов, профессионалы, у них должны быть навыки работы, если пациент упился до белой горячки. Мои мысли показывают, если кто не догадался, что не так уж и не прав был мой приятель, когда говорил о том, что мы перестанем поддерживать связь. Я, откровенно говоря, был готов перестать поддерживать связь сразу с момента его погружения в карету скорой помощи. Впрочем, в конечном итогк он и оказался прав, и мы в большой степени перестали поддерживать связь, но это произошло по другим причинам, нежели те, которые изложены здесь и ниже. В конце концов, выяснилось, что всё не так уж и страшно. Просто Иволгин хотел поделиться со мной важной, по его мнению, информацией. Своей мимикой он всего лишь хотел указать мне на столик позади меня и чуть слева. А словами, которые я никак не мог первоначально разобрать, были следующие:


-- Вон, посмотри, только аккуратно. Там сидит человек, похожий на Модебадзе.


Я, как мог деликатно, обернулся. За столиком сзади от меня и чуть слева сидел достаточно молодой человек с двумя миловидными, но какими-то одинаковыми барышнями. Молодой человек выглядел следующим образом. Не то, чтобы это было важно для дальнейшего повествования, но просто, мне кажется, так полагается, что я должен теперь его описать. Допустим, я не описывал Иволгина, но для чего это надо, коль скоро мы перестали поддерживать связь и теперь я не могу сказать, обидится он на меня или нет, если я стану его описывать. А мне бы не хотелось, чтобы Иволгин, после всего, на меня обижался. Что касается Модебадзе, то это совсем другая вещь. Тем более, что никто не знает, был ли это действительно Модебадзе тогда в кабаке и его ли я собираюсь описывать.


Одним словом, это был молодой человек. По тем временам, впрочем, все мои знакомые в той или иной степени являлись молодыми людьми, если, конечно, не были девушками. Мои знакомые тогда делились на две примерно равные группы - это молодые люди и девушки. Ещё среди людей, с которыми я тогда общался, были и люди среднего возраста и даже откровенные старики, но они не подпадали под категорию моих знакомых, а подпадали под другие категории - под категорию родственников, или педагогов, или работодателей, или родителей моих знакомых и т.д. Так вот, человек, похожий на Модебадзе в тот вечер в кабаке, был молодым человеком. Роста он был относительно небольшого, хотя это смотря относительно кого смотреть. Относительно моего приятеля Иволгина, например, все были относительно небольшого роста, потому что сам Иволгин был высокий, в силу того, что долгое время занимался разнообразными видами спорта, после чего предпочёл ходить по кабакам, распивать алкогольные напитки и говорить о своём пессимистическом видении будущего, а также, что даже скорее, высокий рост Иволгина был следствием природных задатков. Относительно же другого моего приятеля, Маркевича, человек, похожий на Модебадзе, был роста вполне приличного, можно даже сказать, основательного роста. Мой другой приятель, по фамилии Маркевич, о котором речь впереди, впоследствии стал человеком, как это говорится в телевизионных репортажах, удивительной судьбы, достойной отдельной истории. Впрочем, в данной истории Маркевич выступает не то чтобы в эпизодической роли, но явно не держится на первом плане только потому, что надо держать некоторую очерёдность, и раз я начал рассказывать историю о Модебадзе, то надо и закончить рассказывать историю о Модебадзе, а потом уже, допустим, если будет желание, переходить к истории про Маркевича. Тем более, что Модебадзе тоже вполне мог стать героем телевизионного репортажа о людях, как они там говорят, удивительной судьбы, и вдобавок, если начинать рассказывать истории и ни одной не рассказывать до конца, то никто уважать не будет и получится каша какая-то и с историями и с отношениями. В то же время, о котором идёт речь здесь, Маркевич ещё не стал человеком удивительной судьбы, а только проявлял к этому предпосылки. Однако роста он был всё равно небольшого, так что относительно него человек, похожий на Модебадзе, тот, который из кабака, имел вполне приличный рост. Далее.


О весе его я ничего сказать не могу, потому что я его никогда не взвешивал. Из всех людей я взвешивал только себя, и, как правило, это не добавляло мне радости. По разным причинам. Телосложение человека, похожего на Модебадзе было, скорее, субтильным, чем атлетичным, даже более склонным к худобе. Наконец, облик его - как следует из фамилии - нёс на себе явную печать многовековых культур восточных цивилизаций. Его круглая голова была украшена густой чёрной курчавой шевелюрой с явным отблеском седины. Это было странно, потому что на вид ему никак нельзя было дать намного больше лет, чем мне, а мне не было тогда очень много лет, я был тогда в самом начале своего третьего десятка. Из всех своих знакомых и приятелей приблизительно одного со мной возраста я до той поры знал только одного седеющего приятеля, это был мой третий приятель Лисовский, но он тоже был, что называется, человеком удивительной судьбы, причём даже на тот момент он эту судьбу уже пережил, а не как Маркевич, у которого она была ещё только в предпосылках, у Лисовского в предпосылках была, наоборот, сытая спокойная размеренная жизнь и зарабатывание денег - как почти у всех у нас, кроме Маркевича и, возможно, Модебадзе, хотя об этом последнем как раз точно никто не знает, о чём, я, собственно говоря, и веду свой рассказ - а удивительная судьба, как у всех у нас, осталась в юности. Итак, седина Лисовского объяснялась его удивительной судьбой в юности, о чём тоже нужно бы сложить особый отдельный рассказ, но здесь я просто не особенно в курсе. Чем объяснялась седина молодого человека, похожего на Модебадзе, я не знал.


Ещё далее. Бороды и усов он не носил, а носил такую основательную щетину, дававшую повод предположить, что в доме семьи Модебадзе (или не Модебадзе, Иволгин не был до конца уверен) было не всё ладно с бритвами. Вот, пожалуй и всё, что касается его внешности. Тип лица у него был восточный, как уже говорилось, но всё это дело перечёркивала какая-то хитрая веселинка, несерьёзность в облике, столь несвойственная фанатичным восточным людям. Несмотря на фамилию, Модебадзе (не-Модебадзе) не был похож на грузина, скорее, было в нём что-то от представителя одной из среднеазиатских народностей, некогда входивших в состав Советского Союза, в котором мы все, собственно, и родились, а некоторые из нас, несмотря на относительно недолгий срок существования этой страны, успели умереть. Впрочем, история данная не имеет к истории почти никакого отношения, разве что только то, что всё, что происходит с нами, суть история.


С молодым человеком, похожим на Модебадзе, сидели две барышни примерно одинакового старшего школьного или младшего послешкольного возраста, обе блондинки, что довольно сильно заинтересовало приятеля моего Иволгина, помимо того, что его, равно как и меня, продолжал интересовать вопрос, Модебадзе это всё-таки или не Модебадзе. Модебадзе (условно) беседовал о чём-то с барышнями и без устали подливал им вина. Барышни слушали его и периодически заливисто хихикали, отводя для чего-то волосы назад, вероятно, стараясь прельстить Модебадзе. Модебадзе хитро улыбался и гнул свою линию, умело направляя барышень к одному ему известной цели, о которой, однако, мы с приятелем моим Иволгиным тоже, кажется, догадывались. Приятель мой Иволгин щурился, глядя на барышень, хоть до того не обладал, насколько мне было известно, никакими дефектами зрения, и в конце концов изрёк:

-- По-моему, я знаю вон ту девчонку.

-- Какую? - я попытался уточнить.

-- Вон ту, светленькую, -- готовно пояснил Иволгин. - Её, кажется, Ольга зовут.

Тут приятель мой Иволгин попытался изложить мне краткую историю барышни по имени Ольга, которую он не мог идентифицировать с равной cтепенью неуверенности, что и Модебадзе. То есть, то ему думалось, что это Ольга, то казалось, что не Ольга, то снова Ольга и т.д. История жизни этой самой Ольги практически ограничивалась тем, что она хороший человек и всегда выручит в трудную минуту, например, когда ты пьян, и некуда идти ночевать. Более ничем примечательным эта Ольга не отличалась, но именно это её единственное дошедшее до нас качество именно в тот момент горячо заинтересовало моего приятеля Иволгина, да впрочем, и меня тоже. И вот мы уже оба щурили в глаза и вглядывались в Модебадзе и сопутствующую ему Ольгу, а поскольку доподлинно было неизвестно - по крайней мере, мне - какая из двух барышень походила на описанную ольгу, то смотрели на всякий случай на обеих. Наш просмотр резюмировал Иволгин, когда он, устав, по всей видимости, щуриться и вообще напрягать глазные яблоки, задумчиво сплюнул в пепельницу и произнёс:

-- Почему одним всё, а другим ничего?

Что он хотел этим сказать, осталось для меня невыясненным, потому что вскорости мы с моим приятелем Иволгиным порядочным образом напились, и вечер закончился странно.


А именно, через какое-то время, потеряв львиную долю соображения, приятель мой Иволгин стал кричать, что он этого так не оставит и не потерпит, и что пора уже разобраться, кто есть сей сидящий за соседним столиком субъект, Модебадзе или не Модебадзе, с каковой целью он и перебрался, не приглашённый, за столик к условным Модебадзе, Ольге и третьей безусловной, возможно даже, абсолютной девушке. Где вступил с означенными лицами в ожесточённую полемику по неясным для меня вопросам и совсем про меня позабыл, хотя я, допустим, усиленно ему сигнализировал. Неудивительно, что мне вскоре стало скучно и тоскливо, и я пошёл домой. Поскольку транспорт уже, в силу позднего часа, не ходил, мне пришлось идти домой пешком, что довольно неближний свет и что мою скуку и тоску только усилило. Позже я узнал, что последствием полемики моего приятеля Иволгина с Модебадзе стало то, что Иволгина выставили из кабака, отобрав при этом все наличные деньги якобы на возмещение морального и материального ущерба. Так что и приятель мой Иволгин шёл той ночью домой пешком, только вот чувства его при этом мне неведомы.


Примерно в это же самое время был у меня и другой приятель, о котором я, по-моему, уже упоминал, по фамилии Маркевич. С ним была совсем другая история. Он вовсе не пил алкогольных напитков. C Маркевичем мы занимались вот чем.


С Маркевичем мы долго ходили по улицам. То есть, мы встречались и ходили по улицам. Разумеется, мы не ходили по улицам молча. Мы разговаривали. В основном разговаривал Маркевич, а я его в основном слушал. Маркевич сочинял много книг. То есть тогда, в те времена, Маркевич занимался тем, что паисал книги. При этом Маркевич их не записывал. Он говорил, что не записывал их потому, что постоянно дорабатывал и перерабатывал свои тексты, стремясь достичь совершенства. Я же сейчас предполагаю - не помню, что я предполагал тогда - что Маркевичу было просто-напросто лень записывать свои творения, вот он их и не записывал. Однако Маркевич обладал бурной фантазией и неплохой памятью, поэтому мог излагать свои ненаписанные произведения часами. Возможно, он действительно рассказывал мне их по памяти, а возможно, он просто импровизировал на ходу, убивая время в общении со мной, время, которое уходило у него на обдумывание своего грандиозного замысла. Дело в том, что потом, довольно-таки резко, Маркевич перестал заниматься литературой, а, напротив, украл много денег, долгое время скрывался и в конечном итоге стал наркоторговцем где-то под Костромой. Это была, в случае с Маркевичем, удивительная судьба, человеком которой он, несомненно, являлся. Эта история всегда напоминала мне своей скомканностью финал "Болеро" Равеля. Да.


Тогда же Маркевич ещё только шёл навстречу и готовился к своей удивительной судьбе, а потому мы с ним часто ходили по улицам. Плюс к тому, что он рассказывал мне свои книги, Маркевич ещё просвещал меня в области чужих книг, так что из бесед с Маркевичем я многое для себя вынес. Одной из собственных книг, которую мне рассказал Маркевич, была такая.


Я, естественно, теперь уже плохо помню, что там к чему, но помню, что там присутствовал молодой учитель английского языка, который давал частные уроки мальчику, в которого был влюблён. Причём влюблён он в него был не только потому, что к нему его влекло чисто физиологически, но и по причинам метафизического свойства. Ему казалось, этому учителю, что мальчик, его ученик - это новое воплощение, так сказать, сансара Шекспира, которому, он, учитель одновременно поклонялся из профессиональных соображений и в то же самое время крайне его ненавидел, поскольку испытывал чувство обыкновенной ревности к тому, что не он написал все эти чудные пьесы. А доказательство того, что мальчик, его ученик, действительно был воплощённый Шекспир, учитель находил в его домашних заданиях. Даже то, как мальчик делал простые упражнения по грамматике, наводило учителя на ужасающие параллели, заставляло погружаться в глубины шекспироведения, что уж говорить о том, когда мальчик писал сочинения, задавать которые учитель был большой охотник. Ситуация обретала новый поворот, когда читателю давалось понять, что на самом деле сочинения за мальчика писал его папа, который в раннем детстве однажды изнасиловал своего сына, то ли спьяна, то ли в воспитательных целях, то ли просто в силу развращённости натуры - там была запутанная история. По некоторым же источникам, во всяком случае, так утверждал Маркевич, и я не знал, верить ему или нет, и до сих пор не знаю, потому что, с одной стороны, я не встречал в своей жизни человека, знающего про литературу, а вернее, про окололитературные сплетни больше, чем Маркевич, а, с другой стороны, и никого, более, чем он, склонного к мистификациям окружающих, я, пожлуй, тоже не встречал ни до, ни после; так вот, по некоторым источникам, сам Шекспир имел опыт сожительствования со своим сыном Гамнетом, из какового опыта и выросла впоследствии знаменитая пьеса "Гамлет". Так что становилось неясно, и возникали подозрения, что вовсе никакой не мальчик, а папа его есть реинкарнация Шекспира. Но в конце всё снова переменялось, и оказывалось, что воплощением Шекспира является сам этот репетитор, и вообще всё то, что происходит вокруг, с этим мальчиком, его папой и остальными, это лишь сюжет одной из пьес, которая вертится в голове гениального драматурга, прежде, чем оказаться перенесённой на бумагу. Да и оказаться ли? Зная Маркевича, я в этом сомневался.


Затем была ещё одна история, которую рассказывал мне Маркевич. То есть, из его литературных историй ещё одна, поскольку были и жизненные истории, к чему я и веду. Вторая литературная история Маркевича заключала в себе жизнеописание некоего типа по фамилиии Кобанов - который являлся анаграммой к Набокову и жил жизнью весьма прозаической, хотя в некотором смысле и причудливой. Одной из главных составляющих его разнообразных похождений составляло конское дерьмо, иначе навоз, который играл какую-то существенную и метафизическую роль в жизни Кобанова. Ещё он хотел открыть модный магазин, не то приняться за дизайн одежды, точно не помню, помню только, что Маркевич изрядно меня удивил тогда. Как раз говорил он о том эпизоде, когда Кобанов должен был углубиться в мир От кутюр, и упирал на то, что для того, чтобы описать этот этап жизни своего персонажа с наивозможным тщанием, он сам, Маркевич, должен непременно узнать максимальное количество вещей об индустрии кройки и шитья и отчего-то требовал у меня модных журналов. Я с пиететом относился к людям, которые ради одной главы не ахти какого литературного труда (роман о Кобанове был у него непродуман, к нему он как раз всё время возвращался, помню ещё, что там всё время кто-то умирал и все вечно торопились на похороны, и, как правило, не успевали, от чего страдали и депрессировали, до тех пор, пока снова не возникало откуда-нибудь конское дерьмо и всё не начиналось заново, по кругу) перелопатить целую индустрию, поэтому взирал на Маркевича снизу вверх. Он был, наверное, единственный человек, которому я внутренне дозволял учить меня жизни. Хотя ничего он так и не написал, и в моду не углубился, но одна готовность стоила, по моим тогдашним понятиям, дорогого.


Был у меня тогда же примерно и ещё один приятель, Шура Распопов, так он только играл на гитаре, пил водку и ругался неприличными словами, так понятное дело, что я его не шибко-то и уважал. Совсем другое дело с Маркевичем.

Пусть впоследствии Маркевич стал человеком, что называется, удивительной судьбы, пусть его разыскивали с целью убить или как-нибудь иначе извести неизвестные мне, но влиятельные, очевидно, люди, всё это, по-моему, не может сравниться с теми временами, когда он ещё не был человеком удивительной судьбы, и мы кружили с ним по городу в поисках лошадиного дерьма. Помимо литературных историй Маркевич порой рассказывал мне ещё и жизненные истории. Они были не в пример скучнее, потому что всем известно, что жизнь на порядок скучнее литературы, но зато они вызывали у меня чувство достоверности и возвращали на землю из пространств околошекспировских.


-- Есть у меня знакомый один, -- говорил Маркевич, -- Модебадзе по фамилии, он одно время служил местным представителем Московского симфонического оркестра, привозил их сюда, организовывал гастроли, собирал прессу, снабжал их девочками, словом, был представителем, так ты знаешь, что он делал?

-- Как, ты сказал, его фамилия?

-- Модебадзе. Он грузин, что ли, наполовину. То, что наполовину, я точно знаю, потому что для него полукровки -- больной вопрос.

-- Кажется мне, что я уже про этого Модебадзе слышал.

-- От кого же, если не секрет?

-- От приятеля своего Иволгина.

-- Ну, -- тянул Маркевич, принюхиваясь, не пахнет ли, дескать конским дерьмом, -- меня это не удивляет. Во-первых, Иволгин знает почти всех в этом городе. А во-вторых Модебадзе, он такой тип, что если раз его повстречаешь, пообщаешься особенно, и вовек его после этого не забудешь.

-- Так что там вытворял этот Модебадзе?

-- О, -- Маркевич впал в мечтательность, -- это удивительный человек. Я не могу никак решить, он очень умный или абсолютный дурак. Когда у него родился сын, то он сделал следующее.

-- А разве у него есть сын? - спросил я. Иволгин ничего мне не говорил об этом аспекте жизни Модебадзе.

-- И жена, -- довольный моим неведением, уточнил Маркевич. - Так вот. Жена послала его покупать для сына "Памперсы". Хотя, ты знаешь, возможно это была дочь. Я не до конца уверен. Я никогда не помню подобных вещей - пол младенцев, породы собак, карточные масти...

Здесь Маркевич лукавил, хотя выяснилось это не сразу, а примерно тогда, когда у него началась его удивительная судьба. После того, как они с приятелем украли большие деньги и стали числиться в розыске как со стороны правоохранительных органов, так и состороны тех сомнительных типов, у которых они с приятелем, то ли вообразив себя благородными донами и робин гудами, то ли просто по обкурке - такие предположения тоже выдвигались - украли большие деньги, так вот, после этого он был не раз замечен в разнообразных, то есть нет, неправильно, различных, но удивительно однообразных по сути своей притонах нашей страны за карточными играми. Играл он по отзывам, весьма удачно, никогда не терял головы и существовала даже версия о его шулерстве, чему я, в свете рассказов о Кобанове, ничуть не удивился бы.

-- Так вот. Было это в первый раз в жизни его и сына. То есть впервые в своей жизни Модебадзе предстояло покупать "Памперсы", а сыну его впервые в своей жизни предстояло их надеть. И что делает Модебадзе. Он преисполняется сочувствия к молодому растущему организму и духом экспериментаторства вкупе. Он горит узнать, как будет себя ощущать его недавно рождённое чадо и не будет ли оно потом тихо ненавидеть отца за муки, причинённые подгузником. Кто знает, думает Модебадзе, не от этого ли возникает у детей эдипов комплекс. Модебадзе не хочет зла своему ребёнку, Модебадзе не хочет портить с ним отношения, он хочет иметь возможность честно посмотреть ему в глаза, будь то сейчас или позже, и заявить: "Сын, я сделал всё, что мог. Я никогда не обрекал тебя на неизведанные мне ощущения. Я всё проверял на себе. Я не делал с тобой ничего такого, чего я не сделал бы с собой". И он покупает "Памперсы" и надевает их на себя. Я не знаю, где он взял такой размер, но не в этом суть. Он ходит в этом подгузнике целый день, он мочится туда и не снимает его, я не знаю точно, но я не удивлюсь, если выяснится, что он даже испражнялся туда. -- (Хотя нет, правда жизни есть правда жизни, мне известно, что некоторые люди являются большими поклонниками правды жизни, и не будут уважать автора, если он не будет её придерживаться.


Так вот, правда жизни требует от меня признать: Маркевич не использовал слова "испражняться". Не то, чтобы он вообще никогда его не использовал, он, как человек эрудированный, начитанный и хорошо образованный, безусловно, знал такое слово, но в данном контексте он его не использовал. В данном контексте он использовал слово "срать".


Итак, внося поправки) - ...он даже срал туда. И вот. Проходит день, он снимает "Памперс" и торжественно - только тогда - облачает в другой подгузник своего сына. Или дочь. И потом он даже говорил мне, что испытывал подобие оргазма, мочась в подгузник, и завидовал своему сыну, которому это удовольствие предстоит не раз и не два. Вот я и не могу понять, умный это поступок или наоборот.


Так рассказывал Маркевич. Был у меня и ещё один приятель в то время, что неудивительно, поскольку тогда я считал, что, чем больше людей тебя окружает, тем интереснее и насыщеннее твоя жизнь. С тех пор я существенно пересмотрел свою точку зрения, но не жалею о том, что в одно и то же время было у меня достаточно много приятелей. Только здесь упоминаются целых три, а на деле их было ещё больше, только не все из них имеют отношение к данной истории, потому что не все из них имеют отношение к Модебадзе, а, как, я полагаю, становится постепенно понятно, история эта в основном концентрируется вокруг него. Хотя, с другой стороны, если посмотреть на это дело под определённым градусом зрения, то покажется вот что.


Покажется, что все мои приятели имеют отношение к Модебадзе, и подчас большее, чем они сами об этом знают. Покажется, что даже и те люди, которые лично не знакомы с Модебадзе, имеют к нему непосредственное отношение. И люди, которых я не знаю, имеют отношение к Модебадзе. Очень большое количество людей имеет отношение к Модебадзе, сами того не подозревая. Да что люди. И вещи, покажется, и сам миропорядок, покажется, имеют тесную связь с Модебадзе, либо непосредственную, либо опосредованную, но не становящуюся от этого меньше. Весь мир, может показаться, вращается ради того, чтобы вращаться вокруг Модебадзе, хотя тут я , безусловно, перегибаю палку, но несомненно одно - всё, что ни делалось тогда вокруг меня, имело какое-то отношение к Модебадзе, и даже некоторые из вещей, которые происходят вокруг меня спустя, по инерции продолжают иметь отношение к Модебадзе. Одно время мне даже казалось, что именно он за всем и стоит, но наверно всё-таки это не так, просто так завихрились вихри космоса, что Модебадзе был связан очень со многими вещами из числа тех, что творились вокруг меня.


Итак, был у меня ещё один приятель, который отличался и от Иволгина, и от Маркевича. Вообще, порой меня удивляет до чего все люди непохожи друг на друга. Фамилия его была Рыбников, и он вёл совершенно здоровый образ жизни и не философствовал. То есть одно время он пробовал философствовать, но затем то ли понял, что это не его сфера деятельности, то ли разлюбил это занятие, то ли просто увлёкся другими вещами, но философствовать он бросил и даже с некоторым ожесточением относился впоследствии к тем, кто любил пофилософствовать за кружкой пенных напитков. Сам Рыбников подходил к этому делу максимально конкретно. После пенных напитков он немедленно переходил к непенным, постепенно увеличивая градус, после чего, если не валился с ног, то неизменно пытался склеить находившуюся в комнате особь женского пола - хотя бы одну - а если таковой не находилось, отправлялся на долгие поиски. Надо сказать, справедливости ради, что знаком я был с Рыбниковым дольше, чем с Иволгиным и Маркевичем, вместе взятыми. Поначалу мне даже нравился его образ жизни, а в особенности до тех пор, пока он ещё не отбросил философию и в промежутках между пенными напитками говорил что-то о смысле жизни. Но затем, не то насытившись особями противоположного пола, не то, что скорее, не в силах будучи больше переносить пенных напитков в столь больших количествах, я от него отошёл и виделись мы лишь наездами. Литературой Рыбников также не увлекался, хотя читал иногда книги, но чтобы писать самому - для этого должно было бы произойти что-то из ряда вон выходящее, нечто, абсолютно выбивающее Рыбникова из колеи, и то вряд ли. Рыбников увлекался разнообразными спортивными занятиями, это в нагрузку к достаточно активному употреблению пенных и не только пенных напитков. Я иной раз, грешным делом, даже в глубине души предсказывал ему быструю смерть, поскольку невозможно же жить в таком ритме столько времени и не пострадать от этого в конечном итоге.


Рыбников был спортивный, посещал дискотеки и ночные клубы, вообще стремился делать всё, что модно. Кроме того, у него была дача, на которой в летнее время жили его многочисленные родственники во главе с бессмертной, как тогда казалось, бабушкой девяноста примерно лет от роду, и мы порой устраивали приятельские посиделки с пенными напитками и противоположным полом.


Как известно, наличие дачи предполагает наличие соседей по даче, с которыми в течение время оформляются те или иные отношения. Разумеется, соседом Рыбникова по даче с детских лет был Модебадзе. Во время одной из таких посидлок с Рыбниковым произошло довольно знаменательное событие. Если говорить откровенно, то сама посиделка как раз тогда не удалась. Противоположный пол не воспылал как-то желанием к нам тогда пожаловать, не воспылал вообще никто из приятелей, мы с Рыбниковым тогда устраивали посиделку вдвоём, хотя пенных напитков, как и всегда в те давние времена, было предостаточно, или нам тогда так казалось? - и вот, выпив пенных напитков и придя в соответствующее расположение духа, пошли по соседским садам тырить яблоки. Это было проделано нами не с целью банальной наживы и набития наших и без того полных пенными напитками животов, а с некоей высшей метафизической целью, коей была проникнута большая часть нашего существования - возможно, жизни - в те годы. Иногда мне даже кажется, что лучшая часть. И когда мы с Рыбниковым шли по утренней росной дымке тырить яблоки в сады его соседей, Рыбников, который на тот момент ещё не потерял способностей к обобщению окружающей действительности, рассказывал мне об обираемых соседях.


Он различал их по сортам яблок.

-- Вот здесь, -- говорил он, влезая на высокую узловатую яблоню, -- видишь, выращивают осенне-полосатые. Здесь живут Казаковы. У них очень странная собака. Как-то раз она каким-то непонятным образом забралась на крышу сарая, а слезть, естественно, не может, а хозяева умотали куда-то как раз, и она сидит там и орёт, совсем не по-собачьи, короче, вся округа сбежалась тогда. Потом у этой собаки от пережитого шока задние ноги отнялись.


-- А вот, видишь, ранет, это Суриковы. У них две дочери, старшая, Лиза на год нас старше, а младшей лет шестнадцать что ли, Велерия её зовут. Ничего такие, я за ними с Модебадзе несколько раз в бане подглядывал, по-моему, они даже заметили, что мы на них смотрим, но никак не отреагировали.


-- А вот белый налив, только он незрелый ещё - на, пробуй - это Шварцманы. Он в советское время был министром промышленности какой-то, кажется лёгкой, бабуля моя его хорошо знала, а сейчас самогонку гонит из вот этих вот самых яблок. Очень качественная самогонка получается, мне давали пробовать, Модебадзе приносил. Вставляет хорошо, и бодуна с утра почти никакого нет.


-- Тут Эмеральд, редкий сорт, у нас почти не растёт, это Василевских дача. Только они сами здесь почти не живут, тут, в основном, дочка их обитает, Ленка. Молодая бабища, двадцать семь ей, кажется, всего, даёт всем подряд. Мы с Модебадзе ещё когда мелкие были, лет по четырнадцать-пятнадцать секли, как она на пляжу и в кустах трахалась, я даже бинокль себе приобрёл тогда ради такого случая. Можно сказать, что Ленка Василевская дала мне азы сексуальной грамотности. Модебадзе потом и сам попробовал, ну, сейчас уже, когда старше стал, а я нет пока. Хотя и не хочется.


-- А это что за сорт? - спрашивал я с земли. - Самый вкусный пока.

-- Мне тоже нравится больше других, -- отвечал Рыбников, радостный от сходства наших вкусов - обычное тогда дело -- , это марципан.

-- А чья это дача?

-- Конечно, Модебадзе. Только у него здесь такие вкусные яблоки, папаша его занимается давно этим делом. Почти профессинальный подход выработал. А кстати, давай Модебадзе с собой позовём?

-- Давай, -- а сердце у меня, что называется, захолонуло.

Рыбников куда-то полез, полез и исчез из поля моего зрения. Я сидел на крыше какого-то сарая, на которую мы залезли в ходе наших яблочных дегустаций и пялился в ночь. В ночи брехала неизвестная собака, возможно, та самая, про которую мне недавно рассказывал Рыбников, возможно, другая, брехала относительно беззлобно, лениво даже. Ещё в воздухе витали безопасного вида мошки, чем-то приятственно пахло, я был молод, всякая херня была, в основном, ещё впереди, настроение моё было безмятежным, короче, я получал удовольствие от своего нахождения на крыше в эту тёплую ночь. Я слышал, как Рыбников лез куда-то, кидался камнями в окно, потом натужно с кем-то преговаривался в темноте. Я думал, что сейчас придёт знаковый Модебадзе и мы будем пить с ним пенные напитки, а то, глядишь, прейдёт к непенным, я узнаю его наконец-то лично, составлю о нём собственное мнение, и он потеряет в моих глазах всё очарование культовости.


Тут вернулся Рыбников и сообщил, что Модебадзе нет дома, а значит, как в том анекдоте, он не пойдёт с нами пить пенных напитков, не говоря уже о непенных.

-- С кем же ты так долго общался? - поинтересовался я.

-- С папой его. Мы, можно сказать, дружим семьями. То есть я могу считаться как друг семьи. Папа у него депутат, ты слышал, нет?

Тут последовал рассказ про папу Модебадзе. Папа Модебадзе, соотвественно, Модебадзе-старший, со звучным именем Звиад, работал себе всю жизнь заведующим лабораторией, правда, чем он занимался, никто толком не знал, во всяком случае, Рыбников не знал точно, а потом вдруг с приходом новых времён дёрнуло его сунуться в политическую жизнь страны, точнее, одного из местных самоуправлений и стал депутатом. За какие заслуги его выбрали - непонятно, от какой он баллотировался партии - неизвестно, известно только, что депутатом он побыл недолго, ничего знаменательного на этом посту не совершил, ничем не запомнился, только Модебадзе-младший одно время гордо заявлял окружающим: "Мой папа - депутат", и сам Рыбников едва ли не первым вопросом, который он задавал при встрече Модебадзе, всегда числил такой: "Как папа?"

Так мы и отползли восвояси, лишённые общества Модебадзе, но не лишённые пенных напитков. В ту ночь мы сломали магнитофон на даче Рыбникова и в целом неплохо провели время, в том числе ходили ещё раз гулять по окрестной сельской местности в поисках прекрасного пола, который неизменно ассоциировался у нас с пенными напитками и шёл с ними, как правило, в комплексе.


Прекрасный пол мы не нашли и возвратились на дачу Рыбникова и легли спать. То знаменательное событие, о котором я говорил раньше, это совсем не то событие, которое произошло ночью, то есть это не то, когда Рыбников лазил кидаться камнями в окно Модебадзе. Это знаменательное событие произошло утром, когда я ехал домой.


Рыбников относился к числу тех моих приятелей - которых было относительно много - с которыми я не мог оставаться вместе продолжительное время. С ними было приятно пить пенных напитков и разговаривать на сопутствующие этому занятию темы. С ними было приятно разговаривать о прекрасном поле и заниматься его поисками, тем более, что прекрасный пол как-то усиленно реагировал на эту категорию моих приятелей, видимо, чувствуя их грядущую денежность. Потому что странное дело - все те приятелти, которые в те давние времена были мне неприятны, в нынешние новые времена поимели, как это сейчас говорится, большие бабки, и наоборот, те приятели, которые были мне приятны и интересны, больших бабок, как это сейчас говорится, не поимели, что наталкивает на мысли о закономерности некоторых явлений в нашем худшем из возможных миров, а именно о том, что приятные люди живут в материальном смысле хуже, чем люди неприятные, то есть лишний раз мы убеждаемся - во всяком случае, я убеждаюсь, и надеюсь, что и вы тоже - что известный физический постулат о всеобщей и всеохватной компенсации соблюдается и здесь, то есть, их неважное материальное положение компенсируется их приятностью, и что лучше, уж это пусть каждый решает сам. Но сейчас не об этом.


Сейчас вот о чём. Утром, когда мы пробудились и позавтракали, я активно засобирался домой. Не помню, что там ждало меня дома, возможно, что и ничего не ждало, но потребность была у меня уехать - у меня очень часто поутру возникает потребность уехать - возможно, это инстинктивно заложено в каждом человеке, дабы облегчить ему впоследствии, во взрослой безынтересной жизни, ежедневные выходы на работу. Итак, я засобирался домой и, собственно, туда и отправился небольшое время спустя. Рыбников вызвался меня проводить до остановки автобуса. Не помню, почему, скорее всего, что из ложно понимаемой вежливости. И вот мы вышли с ним на первое солнце, ещё не жаркое, тем основательным летним днём, который раскручивает своё колесо постепенно, где-то к полудню наполняя окрестности нестерпимым жаром, и потащились через похмельный лес. Навстречу нам, очевидно, из пункта Б, вихляющим шагом шёл молодой человек припанкованного, но неизгладимо восточного вида, с модной сумкой через немодное плечо.

-- А вот и Модебадзе, -- сказал Рыбников, едва завидя фигуру, ещё издаля.

Поравнявшись с нами, Модебадзе стал здороваться с Рыбниковым и зазывать его к неизвестному мне субъекту под названием Столяр попить пенных напитков. Тогда это не было удивительно, наши молодые да ранние организмы позволяли употреблять пенные напитки днями напролёт без большого ущерба для них. Рыбников, не очень долго поразмышляв, тоже, кажется, из ложно понимаемого приличия, согласился.

-- Только я чуть погодя приду, -- сказал он Модебадзе и показал на меня глазами, скосив их в несколько обидной для меня манере.

-- Человека проводишь? - уточнил Модебадзе.

-- Ага, -- с готовностью поддержал неприятную тему Рыбников.


Модебадзе задумчиво посмотрел на меня.

-- А может, человек тоже с нами хочет пойти, ты у него не спрашивал? - он разговаривал исключительно с Рыбниковым и был, по-своему, прав, поскольку официально мы оставались непредставленными.

-- А и правда, -- удивлённо посмотрел на меня теперь и Рыбников тоже, -- может, ты с нами пойдёшь.

-- Да нет, -- сказал я, стараясь казаться максимально спокойным. - Я не могу пить пенные напитки два дня подряд. Устаю я сильно от этого. И здоровью оно не способствует. Да и к тому же, честно признаться, дела меня в городе ждут. Так что я, пожалуй, поеду.

-- Что ж, поезжай, -- Рыбников явно не был слишком расстроен.


И он проводил меня до остановки, и я сел на автобус и уехал в город. Рыбников - мне отчего-то так представляется - радостно вприпрыжку побежал к Модебадзе, или нет, к Столяру, продолжать распивать пенные напитки.


Так я совершил один из первых поступков, за которые мне не было потом стыдно.


Ещё была у меня в те годы приятельница, а у неё, в свою очередь, была тоже приятельница, которая не являлась приятельницей мне, но, в силу того, что мы имели с ней общую приятельницу, тоже каким-то образом была со мной связана. Так вот эта вторая приятельница, которая не была непосредственно моей приятельницей, а только приятельницей моей приятельницы, одно время была женой Модебадзе и даже понесла - и принесла-таки - от него сына. Впрочем, я думаю, что это не очень интересно, по крайней мере, сейчас, поэтому я расскажу об этом потом, а сейчас я расскажу лучше вот о чём.


Как ассирийские боги повстречали героиновую деву

(первая вставная сказка)


Войско хана Аквинониса стояло в долине Умбрии. Враги не пускали войско ни на вершок вперёд, но и сами не подавались назад, так что уже третий день враждующие армии топтались на месте, к немалому неудовольствию всех собравшихся. Армия Аквинониса голодала, наблюдались случаи каннибализма среди солдат, что не могло, разумеется, понравиться ни самому Аквинонису, ни его подчинённым вождям, ни ведущим представителям духовенства.

-- Твоя армия разлагается на корню, -- не раз твердил хану его шут Уроборас, единственное существо - ибо человеком его назвать трудно - имевшее привилегию критиковать хана. - Это неудивительно. Они не видели мяса два месяца, а женщин так и все восемь. Всё кончится тем, что они сначала перетрахают друг друга, а потом съедят. И моли богов, чтобы не было наоборот. Но даже и так - они съедят сначала самых слабых солдат, потом младших офицеров, потом примутся за старших офицеров, там, глядишь, перекинутся на генеральский состав и, в конечном итоге, доберутся до тебя. О Светлейший, какая участь тебя более прельщает - быть трахнутым разнообразным количеством бывших подданных, или ими же обглоданным? В первом случае,хоть оно и позорно, во всяком случае, есть небольшой шанс выжить.

-- Мне бы не хотелось ни того, ни другого, и весьма, -- мрачно огрызался сонный Аквинонис, давясь зевотой. - Посоветуй что-нибудь.

И умный шут советовал:

-- Я бы на твоём месте собрал бы всех мало-мальски известных, а главное, пригодных к размышлениям, а не только к выхвалениям пред красотками с покорённых территорий воинов и святых мужей, авось и пособили бы советом или действием в этой действительно непростой ситуации.

Хоть и слыл Уроборос безбожником и вольнодумцем, на деле он очень аккуратно выполнял все ритуалы церкви и пытался всячески себя ограждать от нечистой силы во всех её проявлениях, которой в ту осень расплодилось отчего-то небывало много - фазы луны, должно быть. Поразмыслил этак Аквинонис день, поразмыслил два, а на третий понял, что ничего лучше того, что ему Уроборас посоветовал, не придумать. К тому же стали доносить до него, что - во исполнение пророчества шута - в дальних лагерях армии резко участились случаи противуестественных отношений между солдатами. А вскоре, от невероятного напряжения членов, скоропостижно скончался легионер младшего звена Улгат.


Тогда понял хан, что дела его совсем плохи. И в срочном порядке созвал в свой шатёр всех тех, о ком говорил Уроборас. Здесь были и военачальники среднего и старшего звена, боевые соратники хана Аквинониса, и учёные мужи с захваченных территорий, числом два, которые оставались до сих пор в живых по личному указанию Светлоокого повелителя на удивление всей армии. И самое главное - присутствовали на собрании все жрецы высшего ранга, которые находились на тот момент при войске. И когда собрались прибывшие, и расселись по местам согласно своим заслугам, и затих гомон, вызванный присутствием в одном месте большого количества одержимых властью людей, и уставились гости во все глаза на Аквинониса, чтобы прояснить, что, собственно, стряслось, что посреди рядового, в общем-то, похода Светлоокий решил созвать то, что по сути являлось аналогом Большого совета в прежние времена, вот тогда Аквинонис поднялся и обратился к присутствующим.


-- То, что я хочу вам рассказать, возможно, удивит многих из вас, -- начал он. - Также возможно и обратное, то есть, что есть среди вас и такие, кто знает всё то, о чём я буду говорить, но лучше бы они этого не знали. Надо признаться, ибо пришло такое время, когда мы должны взглянуть правде в глаза, в её унылые очи, что дела наши обстоят не так хорошо, как мы пытались себя убедить. Скажу вам больше, дела наши обстоят скорее плохо. Все вы, я уверен, добрые воины, а значит, сумеете отдать должное врагу и согласитесь со мной, что враг нам на этот раз достался серьёзный и сильный. Победить его казалось непростой задачей и тогда, когда мы только покидали родную Аквитанию. Теперь надо признаться, что победить его нам, похоже, не удалось. Боюсь, что, если говорить уже совсем всю правду, то нам это и не удастся, во всяком случае, сейчас. С другой стороны, отойти домой мы тоже не можем, потому что, во-первых, все вы осведомлены о том, что творится у нас дома, и что - хотя бы приблизительно - ждёт нас после возвращения. А во-вторых, если мы будем отходить, независимо от того, как организованно мы будем это делать, нам, так или иначе, придётся повернутся к врагу спинами и, тем самым, ввести его в неимоверное искушение перебить нас беззащитых без зазрения совести. Так что, в этом смысле, ситуация безвыходная. Всё только усугубляется, если мы взглянем на то состояние, в котором ныне находится наша некогда славная армия, к стыду большинства из здесь присутствующих. Если вы, мои полководцы, не знаете об этом, то я вас просвещу. Наши солдаты оголодали до такой степени, что готовы съесть друг друга, да и делают это в некоторых отдалёных частях. А кроме того, они изнемогают от плотских страданий, отчего некоторые из них, более слабые как телом, так и духом, утрачивают свою мужскую функцию и становятся женщинами для своих товарищей. Не хотелось говорить об этом, но, боюсь, что наш поход обречён. Мы не можем выйти отсюда без значительных потерь. Поэтому я собрал вас с тем, чтобы услышать ваше мнение по такому вопросу. Что нам делать? У нас есть несколько вариантов дальнейших действий. Мы можем навязать противнику решительный бой, исход которого, я думаю, будет не в нашу пользу, умереть, но умереть достойно и не опозорить наш народ. Кроме того, мы можем всё-таки попробовать отойти и вернуться домой зализать раны и готовиться к новому походу. Только, как я уже говорил, при отступлении очень многие из нас погибнут, и неизвестно, сумеем ли мы спасти свою честь и доброе имя. Кроме того, я лелею в душе смутную надежду, что наши высокочтимые жрецы смогут что-либо подсказать нам относительно того, как выбраться из этой критической ситуации. Возможно, мы должны совершить торжественное молебствие, после которого наши проблемы разрешатся сами собой, или выполнить какой-нибудь старинный обряд, который, без необходимости, конечно же, продавать души дьяволу, окажется спасительным. Я жду вашего совета.


И Аквинонис затих, скрестил руки на груди и обвёл взглядом присутствующих. Именно за такие речи его и прозвали в своё время Светлооким, точнее, не за речи сами по себе, а за тот пронзительный взгляд, которым он обязательно окидывал слушателей после очередной тирады.


С другой стороны, ни военачальники, ни герои, ни жрецы не привыкли, чтобы их единоправный властилин с ними советовался, поэтому все на некоторое время затихли, переваривая информацию. Затем, через несколько долгих минут стали предлагать советы. Большинство полководцев высказывалось за то, чтобы принять бой - очень им хотелось умереть достойно. Некоторые предлагали отступить потаёнными тропами, дабы минимизировать число потерь. Жрецы и священнослужители, польщённые оказанным им доверием, выделились в отдельную совещательную группу и советовались только друг с другом. Наконец, они выдвинули из своего числа достойного Нетанию, пусть не самого почтенного, но зато самого речистого. Он встал, откашлялся, привлекая внимание, и заявил следующее:


-- Светлоокий интересуется, есть ли средство избежать поражения, разгрома и позора, есть ли магическая молитва и ритуал, способные избавить нашу славную армию от уничтожения. Так вот, такое средство есть. Во всяком случае, служители культа пришли именно к такому мнению.


Здесь, очевидно, следует сделать небольшое отступление от последовательного изложения этих событий, сколь примечательных, столь же и судьбоносных, и повествовать об особенностях религиозного культа народа Аквинониса, без понимания которых невозможно дальнейшее восприятие этой поучительной истории. Кроме того, полагаем, что знание этих особенностей сослужит хорошую службу представителям грядущих поколений, поскольку это тот случай, когда особенности религиозного культа, можно сказать, в конечном итоге привели к гибели целого народа. Так вот.


Неизвестно, какими путями пришла религия в народ Аквинониса, какие миссионеры или проповедники принесли её, какими источниками она питалась, но факт остаётся фактом. Со временем ли произошла эта трансформация, или так всё было с самого начала, но дело вот в чём. К моменту похода войска Аквинониса религиозные верования его народа можно было сформулировать так. Всё достаточно просто.


Народ Аквинониса и его священнослужители поклонялись всем богам, которые встречались им на их многотрудном пути. При завоевании новых племён и языков - а народ Аквинониса испокон века отличался воинственностью и хорошими боевыми навыками - они принимали как своих весь пантеон богов завоёванного народа, но и те боги, которые были у них раньше, то есть, все боги прежде завоёванных народов, оставались при них. В результате народ Аквинониса чтил почти всех богов, о которых на тот момент было известно. Их иерархия не была выстроена и продумана, в основном, священнослужители обращались в каждом конкретном случае к тем богам, которые, как они считали, должны были помочь именно в данной ситуации.

Другое дело, что жрецы при этом занимались тем, что определяли, какие боги в каких обстоятельствах лучше. Информация о том, как они это делали, до наших дней не дошла.


-- Жрецы и священнослужители решили, -- продолжал Нетания, -- что в подобной ситуации нам могут помочь боги. Если мы вызовем надлежащих богов, воинственных богов, то они спустятся на наше воинство и помогут нам в нашей битве с врагами. Только надо подойти к этому вопросу очень серьёзно. Мы должны сплотиться все во имя этого, устремить все самые светлые силы наших душ к этим богам, съединиться в едином порыве, и тогда надежда победить врага достаточно велика.

-- И каких же богов решили вызвать наши святые мужи? - поинтересовался Аквинонис.

-- Рассмотрев все возможные варианты, мы остановились на богах Ассирии. По нашему мнению, из всех почитаемых нами кумиров, они наиболее воинственные.

-- Что ж, если так, то мы согласны, -- раздумчиво сказал Светлоокий. - Если даже ассирийские боги нам не помогут, то нам не поможет уже ничто.


И народ Аквинониса принялся готовиться. Жрецам во главе с Нетанией отвели лучший походный шатёр и велели ни в чём себе не отказывать. Всем услуженцам было строго указано во всём помогать жрецам, как словом, так и делом, чтобы ни в чём, что попросят учёные мужи, им не было отказа, будь то кровь чёрной курицы, которую затребовали в превый же день, или белки глаз семидесяти семи девственниц, которые понадобились Нетании и его команде через трое суток. Сроку они себе попросили четырнадцать дней и ещё три часа. Дело, по-видимому, было не в том, что через этот промежуток времени наступало очередное полнолуние, а в каких-то иных соображениях, тесно связанных с ассирийской космогонией. И вот, спустя означенное время, долгожданный час настал.


Все высшие чины войска Аквинониса собрались на центральном плацу. Горели костры и заунывно били приглушённые барабаны. Нетания, обряжённый в ядовито-жёлтый балахон, как-то странно подпрыгивал вокруг главного костра, начитывая монотонные заклинания. Остальные жрецы махали руками, как крыльями, стоя в деревянных кадках, куда по щиколотку была налита кровь - и уже неясно, чья. Нетания крутился на одном месте, двигаясь вокруг собственной оси, словно циркуль, работая только одной ногой и используя вторую как неподвижную точку опоры. Его завывания становились всё резче и резче, всё бессвязнее и бессвязнее. Войско постепенно погружалось в полугипнотическое состояние, всё как один человек. Аквинонис, усилием воли сбросивший с себя сонное оцепенение, вдруг ощутил нечто худшее: беспричинный, но всепоглощающий страх. Он решил закрыть глаза, но Нетания как читал его мысли и во время очередного круга своих вращений глянул на него так, что и Аквинонис приковался взором к крутящемуся жёлтому пятну, в которое для всех уже слился Нетания. Его помощник поднёс ему в плошке белки девственниц, и Нетания частично выпил их, частично обмазал ими темя. После этого он завращался ещё быстрее, хотя казалось, что быстрее уже невозможно. Аквинонис напрягал зрение как мог, но уже не различал даже и жёлтого пятна - Нетания то ли крутился так, что его не было уже видно, то ли попросту исчез. В воздухе разнёсся странный, нездешний аромат, не лишённый сладковатой приятности. Всё громче гремели барабаны, хотя в них, вроде бы, никто не бил...


Первым, кто отчётливо материализовался из окружающей тьмы, был зловещий бог чумы Эрре, во всей своей красе. За ним чуть погодя пришла Луноликая Тиамат, а за ней об руку вечной парой неразлучных врагов ступали - если это слово применимо к богам - Эрешкигаль со своим супругом Нергалом. Описать это нельзя, поскольку ни в одном человеческом языке нет слов, чтобы рассказать даже о причёске Эрешкигаль, которую она сделала, очевидно, специально ради выхода в люди, или усмешку на чумных устах Эрре.


По всей видимости, Тиамат пришла только для того, чтобы говорить с людьми - наверное, голоса остальных пришедших не могло вынести ухо смертного. Голос же Луноликой Тиамат был не то чтобы приятен, но вполне для человеческого уха сносен и все слова ясно различимы. Впрочем, говорила она на неведомом Аквинонису языке, который он прекрасно понимал. Глупо удивляться, когда имеешь дело с богами.


-- Зачем ты позвал нас, смертный? - обратилась Тиамат прямо к Аквинонису, заранее зная, кто перед ней.

-- Разве ты не всемогуща, что спрашиваешь меня об этом? Разве тебе не доступны все мои тайные мысли и побуждения? - достаточно дерзко отвечал Аквинонис.

-- Если мы спрашиваем, значит, ты должен отвечать на вопрос, -- разозлилась Тиамат.

-- Я хочу, чтобы вы, о боги Ассирии, помогли мне победить моих врагов, ибо я, великий воин Аквинонис, не могу сделать этого сам, о чём честно говорю не только вам, но и всему своему народу, который пришёл сюда вместе со мной, и вместе со мной сейчас простирает к вам свои мольбы.

-- Как ты напыщен, смертный, -- с сожалением произнесла Тиамат, а Эрре странно ухмыльнулся. - Тебе никогда не говорили, что в разговоре с богами следует быть осторожным? Впрочем, правила таковы, что, если ты сумел нас призвать - или твои люди, что в данном случае не играет роли, то мы выполним одну твою просьбу. Мы поможем тебе, Аквинонис. Жди хороших известий.


И с этими словами Луноликая Тиамат растаяла в той же тьме, откуда перед этим сгустилась, а за ней последовали и её спутники. Последним растворился Эрре, оставив в воздухе ощущение своей бубонной улыбки, как несколько позже от него научится делать это один известный кот из не очень известной истории.


Хорошо. Так могли говорить боги со смертными. Но вскоре боги остались в своём кругу, удалясь от войска Аквинониса, и вступили в общение уже между собой. В которм принимали участие все.


-- Ну что, -- спросил язвительный и всегда во всём сомневающийся Нергал, -- ввязались в межлюдскую распрю - что теперь делать?

-- Помогать, раз вызвались, -- ответила ему супруга, Ромбоглазая Эрешкигаль. - Иначе уж совсем непорядочно получится.

-- Вот вам и Энума Элиш...-- задумчиво протянул Эрре. - А как вы себе это представляете? Неужели вы собираетесь опуститься до прямого истребления смертных?

-- Насколько я понимаю, Эрре, это как раз твоя прерогатива, -- посмотрела на него Тиамат.

-- Нет, да, конечно, но очень бы не хотелось. Так уж я давно этого не делал. Тем более, не наши это смертные, не имеем мы морального права их уничтожать. Это не наша сфера деятельности. Почему мы должны этим заниматься?

-- Потому что этот Аквинонис выполнил условия, -- сказала Тиамат, -- и ты прекрасно это понимаешь.

-- Ну, допустим, условия выполнил не он, а Нетания, -- уточнил Нергал то, что и так все знали.

-- Но сути дела это не меняет, -- его жена, как делала бы любая земная женщина, должна была оставить последнее слово за собой. - Надо выполнять обещанное.


Как называют смертные разговор богов на своём языке?


-- Можно поговорить с покровителями этих, которые враги, -- предолжил Нергал. - Полагаю, что с ними вполне можно договориться. Пускай сами истребляют своих.

-- А почему ты так уж уверен, что они захотят это делать? - спросила Тиамат, которая и здесь сохраняла свою верховодящую функцию.

-- Ну, существуют же какие-то общепризнанные способы договориться, -- прошелестела Эрешкигаль, -- я могу взять это на себя.

-- На конфликт я не пойду , -- заявил Эрре. - Во всяком случае, не за этого Аквинониса.

И даже не за Нетанию, -- поспешил он добавить, почувствовав, что Нергал хочет вновь вставить в их разговор нечто нравоучительное.

-- Хорошо, попробуем поговорить. Кто займётся поисками их покровителей? - резюмировала Тиамат.

-- Пожалуй, я - окончательно вызвалась Эрешкигаль.


Тишиной.


Из поисков выяснилось вот что. Неважно, как именно проходили эти поиски. Когда одному человеку нужно найти другого человека, имени которого он не знает, но знает кое-что о нём, он использует какие-то свои каналы, общих знакомых, на крайний случай, обращается в справочную службу. Когда одному небожителю нужно отыскать другого по неотложному делу, он использует какие-то свои каналы, смертным недоступные. Так что и не будем об этом. Но выяснилось, что политеизм не свойствен народу, с которым на сей раз воевал Аквинонис. Напротив, народ этот был исключительно монотеистичен. Мало что известно об этом народе в принципе, даже наименования его не дошло до наших дней. Однако Эрешкигаль удалось выяснить, что народ этот поклоняется некоей Героиновой деве. С ней-то и предстояло вступить в контакт.


Зимой, когда тихо-тихо, неслышно падает снег, и в природе царит безмолвие, заглушаемое лишь треском дров в отдельно взятых печках, боги ведут долгие разговоры за жизнь. Отчего-то тянет их зимой поговорить. И смертным стоит знать, что абсолютной тишины в мире не существует.


И это печально.


Итак, состоялась встреча с Героиновой девой. Она попыталась впечатлить Эрешкигаль своим внешним видом, явившись в каком-то дыму и в ореоле из летающих шприцев, но тщетно. Ассирийские боги видали на своём веку и не такое. А когда Эрре посмотрел на неё своим бельмоватым глазом, Героиновая дева сразу поскромнела и успокоилась. Разговор пошёл в таком ключе.


-- Нас просили остановить твоих подопечных, не брезгуя никакими методами, -- начал Эрре, пользуясь благоприятным впечатлением, которое он произвёл на деву.

-- И правильно попросили, -- добавил Нергал, -- так что отказать никак было нельзя.

-- Замечательно, но, позвольте полюбопытствовать, при чём тут я? - удивилась дева.

-- Мы хотели просить, чтобы ты сама разобралась со своими. А то не принято это как-то у нас, вмешиваться в чужие отношения с людьми, -- изложил просьбу Эрре. - И неприятно к тому же. Никто бы из нас не хотел, чтобы посторонние решали что-то о нашем народе.

-- То есть, вы хотите, чтобы я покарала моих людей? - уточнила дева.

-- Я думаю, -- вкрадчиво намекнула Тиамат, -- что мы сумеем договориться.

-- Да? - дева задумалась. - И что вы предлагаете взамен?

-- Ну, в разумных пределах, всё, -- сказал Нергал. - То есть, конечно, всё адекватное тому акту, которого от тебя хотим мы.


Героиновая дева подумала и согласилась. В итоге, войско Аквинониса выиграло ту битву, хотя это уже и неважно, поскольку впоследствии оно всё равно оказалось разбито и как-то выключено из хода мировой истории, так что теперь уже никто и не помнит такого славного вождя, как Аквинонис, больше того, до нас даже не дошли сведения о том, как же назывался его народ. Не то сарматы, не то лангобарды, что-то в этом роде, да не то.


Гораздо важнее, что на земле наступила эпоха героина, которая продолжается до сих пор. А виноват во всём, в сущности, жрец Нетания.


Но дело не в этом. Дело в том, что была у меня ещё одна знакомая, точнее сказать, даже однокашница. Так вот у неё была какая-то подруга детства, не то не детства, словом задушевная подруга. Хотя, если так посмотреть, этих задушевных подруг было у неё пруд пруди, потому что дама она была общительная и любила поговорить, что, в сущности, одно и то же. По крайней мере, со мной она поговорить любила, из чего я делаю вывод, что, когда под рукой не было меня, а бывало это довольно часто, потому что не очень я её жаловал, честно говоря, и стремился как можно реже находиться у неё под рукой, так вот. Когда меня там не было, т.е., под рукой, она, как я полагаю, любила поговорить с другими. Говорить она любила обо всём подряд, но особенно она любила поговорить о личной жизни того, кто в данный момент был у неё под рукой. Возможно, именно поэтому, кстати говоря, я не очень любил бывать у неё под рукой, потому что моя личная жизнь всегда представлялась мне темой, недостойной интереса со стороны окружающих, а тем более, моих однокашников. Остальные же люди, ну, за редким исключением, любили разговаривать с Клотильдой о своей личной жизни. Возможно, потому, что больше им поговорить было не о чем, а возможно, они считали, что их личная жизнь крайне интересна именно для Клотильды, потому что она сама до поры до времени не имела собственной личной жизни, зато, когда пришли эти самые пора и время, она её заимела, и по полной программе, так что почти сразу родила ребёнка. Особенно женщины, то есть, её подруги, считали, что их личная жизнь очень интересна.


Клотильда - это её так звали. На самом деле звали, по паспорту.


Она была первой из моих знакомых, у кого умер кто-то из очень близких родственников, во всяком случае, так это мне сейчас представляется. Возможно, у кого-то из моих знакомых умирали какие-либо близкие родственники, но я не был в курсе дела. Впрочем, ещё когда я учился в школе, у одного моего одноклассника умерла сестра, причём младшая, что само по себе как-то странно, но честно сказать, это не заставило меня тогда задуматься о смерти. Не заставила меня задуматься о смерти и смерть близкогоь родственника этой самой Клотильды. А именно, у неё умер отец. Впрочем, дело не в этом.


О смерти меня заставила задуматься смерть моего собственного деда, одного, а потом в тот же год и второго, то есть, две смерти. Но это отдельная история, о которой я, вероятно, ещё не готов говорить.


Так вот. Когда у Клотильды умер отец, она стала жить одна, потому что её мать сразу съехалась с каим-то иностранцем, итальянцем, кажется. Причём непонятно, что итальянец этот нашёл в пожилой русской женщине, к тому же пьющей, потому что мать Клотильды, хоть и съехалась с итальянцем, но совесть по поводу кончины бывшего супруга, по всей видимости, её всё равно мучила, а русский человек - и даже, как видим, женщина - как заглушает муки совести? Известно как, горькую пьёт русский человек и даже женщина в таких случаях. Дело не в этом. Муж её был бывшим не потому, что до его смерти они развелись, этой информацией я достоверно не владею, а просто потому, что умерев, он неизбежно переходил в разряд бывших по многим категориям - бывший инженер, бывший муж, бывший квартирособственник, и только в немногом он остался действующим, да и то не совсем действующим, а покойным.Отцом он, к примеру, никак не мог стать бывшим. Но дело и не в этом. Причём, что пожилая русская женщина нашла в итальянце, более-менее понятно, этим вопросом я даже не задавался, потому что ответ на него более-менее, опять-таки, очевиден, а вот что он в ней нашёл, хотя, допустим, был тоже пожилым, я до сих пор не понимаю. Был он даже, кажется, относительно богатым, что моё непонимание ещё более усугубляло. Но дело, разумеется, не в этом.


Так вот. Этот итальянец быстро купил себе и маме Клотильды квартиру, на которой они стали жить, оставив прежнюю квартиру, где проживал бывший квартирособственник и покойный отец, дочери Клотильде. Впрочем, может, квартира была у итальянца и раньше, дело не в этом. Клотильда, до той поры, пока у неё не разлилась бурным потоком её собственная личная жизнь, а в тот момент до этого ещё было далеко, стала жить одна. А поскольку девушка она была общительная, то одной ей было жить трудно, поэтому она постоянно приглашала к себе домой разнообразных приятелей и приятельниц и разговаривала с ними по душам. Об их личной жизни, преимущественно. А за то, что они соглашались к ней приходить, скрашивали её одиночество и делились опытом своих многочисленных личных жизней, она их поила напитками, в том числе иногда и пенными. Хотя иногда гости приносили напитки и самостоятельно.В любом случае, дело не в этом, хотя до сути вопроса я уже почти добрался.


Среди многочисленных приятельниц, которые посещали Клотильду, разговаривали с ней по душам и периодически у неё ночевали, была, в частности, некая Марина Гусарова. Я видел эту Марину Гусарову несколько раз в жищни, но не очень много, а разговаривал с ней и того меньше. С Клотильдой же я общался достаточно регулярно. Теперь уже трудно сказать, почему я это делал, но так часто бывает годы спустя. А поскольку я не изъявлял желания разговаривать с Клотильдой о своей личной жизни, ей волей-неволей приходилось развлекать меня рассказами о личных жизнях других её гостей. Именно так я узнал, что Марина Гусарова, которую я отдалённо знал, была женой Модебадзе. И вот теперь можно с уверенностью констатировать, что дело как раз именно в этом.


История любви Модебадзе, в изложении Клотильды, развивалась следующим образом. Сперва, собственно говоря, развивалась история любви Марины Гусаровой. Жила-была именно девочка Марина Гусарова. Были у неё, как водится, мама и папа, а также была у неё двоюродная сестра. Так случилось, что двоюродная сестра Марины Гусаровой была её однолеткой, ну бывает так, когда две сестры с небольшой разницей в возрасте примерно одновременно рожают детей, не из принципа, а оттого, что так получается. Так произошло и в случае с мамой Марины Гусаровой и её сестрой, то есть, по отношению к Марине Гусаровой, тётей. Поскольку Марина была со своей двоюродной сестрой однолеткой, то росли они вместе, общались плотно и, вследствие этого, дружили, помимо того, что являлись родственниками. В один момент какой-то поняли они, что не нужен им больше никто, а нужны им только они. То есть, соответственно, Марине Гусаровой нужна была её двоюродная сестра, которую, кстати, звали Оксана, а по фамилии Петрова, а Оксане Петровой нужна была соответственно Марина Гусарова. Общались они исключительно вдвоём и никаких более компаний не водили. И не было в этом их общении ниченго противоестественного, как могли бы подумать в свете нынешнего времени. Во-первых, потому что время как раз было ещё не нынешнее, а во-вторых, они были ещё маленькие девочки, когда поняли, что лучше всего им находиться в обществе друг друга, а не болтаться во дворах и подворотнях - как это тогда было модно - в компании сомнительных нонконформистов, гитаристов и табакокурителей. Марине и Оксане было интересно заниматься делом.


Они пошли вместе в один детский сад и ещё там полюбили заниматься. Они любили уединиться где-нибудь вдвоём и читать книжки, а то вырезать что-нибудь из бумаги и наклеивать на другую бумагу. Этим они любили заниматься потому, что в их детском саду, как тогда было модно, активно прививали детям аппликацию, как это тогда называлось. Очевидно, считалось, что аппликация развивает детей и тренирует их руки, которые впоследствии пригодятся им для других полезных занятий. Позже считалось - было ещё одно такое поветрие, что аналогично влияет на детей лепка из пластилина и глины разнообразных поделок. Для чего детям тренировать движения рук, никто тогда не задумывался, а впоследствии они применяли эти руки для разнообразных занятий, о которых их воспитатели из детских садов даже и помыслить себе не могли, наприменр для убийства или взяточничества. Позже Марина и Оксана выучились читать и проводили долгие дни и вечера за чтением разнообразных книг, большей частью друг другу вслух. Книги эти постепенно становились всё менее детскими и всё более взрослыми, Марина и Оксана обретали одухотворённое выражение лиц и готовились к будущей жизни. Ещё чуть позже они вместе пошли в престижную школу, в один и тот же класс, где без больших проблем стали первыми ученицами. В то время, как их одноклассники увлечённо занимались разнообразными бомбочками, прогуливали уроки, ходили в кино на первопроходческие американские фильмы, крутили первые детские любови, Марина и Оксана учились и познавали новое, неизведанное. Им была интересна биология, была интересна математика, и совершенно не было интересно, кто занимает первое место в зарождающихся хит-парадах. Вместо модной музыки девочки читали стихи.


Прошло время. Как-то так случилось, что дороги двоюродных сестёр постепенно стали расходиться. Так бывает всегда, если вдуматься. Люди, без которых жизнь в детстве, особенно в младшие и средние школьные годы, кажется невозможной, вырастают рядом с нами и обретают совершенно чужие какие-то черты, глубоко нам антипатичные. Оксана продолжала увлечённо учиться, постигая новые теоремы и увлекшись зарождающейся информатикой, которая неожиданно стала очень популярна. Марина Гусарова незаметно приобрела новых подруг, смеющихся и думающих о чём угодно, кроме учёбы Ольгу и Александру. В этом состоит разница между техническим и гуманитарным складом ума, как кажется. Гуманитарный склад ума, точнее, его обладатель, его, если хотите, кладовщик, больше интересуется людьми и их мировоззрениями, он сравнивает и сопоставляет эти мировоззрения - но я хотел сказать совсем не об этом.


Итак, Оксана Попова резко поскучнела, потеряв единственную близкую подругу и с головой ушла в зарождающуюся компьютеризацию, чтобы стать одной из пионерок в этом деле для нашего города. В то время в городе объявилась откуда-то - и это отдельная история, которую однажды стоит рассказать во всех красочных подробностях - некая дама в лилово-зелёной шляпке, звали которую Людмила Котова. Эта самая Людмила Котова, женщина молодая, но весьма экстравагантная, всецело увлеклась компьютеризацией и организовала какие-то глобальные кружки, которыми хотела охватить всех подростков нашего города. Возможно, она преследовала действительно благородные цели и хотела подвигнуть всех поголовно школьников на путь технического прогресса. Людмила Котова относилась к числу тех несчастных, которые верили в технический прогресс. Суть в том, что учить она не умела совершенно, и из детей, которые попадали к ней в кружки, компьютерные специалисты получались только в том случае, если обладали они огромным всесокрушающим талантом по этой части. Основная же масса котовских школьников, путём многочисленных неудач приходила к мысли о собственной никчёмности и бесполезности для общества - и будь они взрослыми, они бы стрелялись. Котова насмешками и улюлюканьем встречала детей, не могущих составить программу.


Впоследствии выяснилось, что Людмила Котова была тайной, но ярко выраженной извращенкой и педофилкой. Поскольку в компьютерах как-то исторически больше разбирались мальчики, то она получала редкую возможность набирать в свои всеохватные кружки самых талантливых мальчиков нашего города. Нет, она не совершала в их отношении никаких развратных действий, она не пыталась совратить никого из них, она только молча восхищённо любовалась и до слёз мастурбировала в своей каморке, глядя, как их светлые головы склонились над решением её исключительных задач. Вот в такую компанию попала Оксана Петрова в средних классах школы. Она преуспела в кружках Котовой, несмотря на свою неправильную половую пренадлежность, и вскоре сама свысока смотрела на тех, кто не отличал бейсик от фортрана - о Windows в те времена не догадывалась ещё и сама Людмила Котова. А значит, свысока смотрела Оксана и на бывшую лучшую подругу.


Тогда Марина Гусарова ближе сошлась со своими новыми подругами Ольгой и Александрой и стала вести совсем другой образ жизни. Она не перестала читать стихи и слушать высокую классику - она перестала делиться этими своими впечатлениями с кем бы то ни было. Она стала интересоваться мальчиками, отчасти, пойдя на поводу у Ольги и Александры, а отчасти и сама, потому что этого требовал её возраст, так метко названный переходным. Она увлеклась мальчиком из своей школы, на год старше себя, который, по странному стечению обстоятельств, тоже был её братом, но теперь троюродным. Мальчика звали Виталик, он был достаточно симпатичный, но что самое главное, он был среди тех, кого определённо считали "грозой школы". Он срывал уроки и хамил учителям. Он был заводилой всевозможных рискованных предприятий и пробовал курить в свои четырнадцать лет - а время всё ещё было не нынешнее. То есть в случае с Мариной сработал известный стереотип о барышне и хулигане, но никто тогда, разумеется, не знал, что это всё ещё только цветочки по сравнению с тем, что ожидало Марину в дальнейшей жизни, в тот период, когда она влюбится в Модебадзе и даже свяжет себя с ним узами брака.


Итак, мальчика звали Виталик. Трагикомичность положения усугублялась тем, что Виталик жил в одном микрорайоне с Мариной, и домой они ездили на одном автобусе, и часто случалось, что в одно и то же время, потому что в школе, как известно, всё происходит по звонку и по расписанию, а расписание и особенно звонки не спрашивают, в каком ты классе, в седьмом или, допустим, в восьмом, они звенят себе, отмеряя в каком-то смысле и время жизни тоже, и шесть уроков (как и семь) заканчивались у всех классов в одно и то же время.


Марина ехала в двенадцатом автобусе и демонстративно смотрела в окно, демонстрируя свой точёный, как ей казалось, профиль. Она, разумеется, косила при этом глазом на Виталика, который сидел на один ряд сидений сзади и по диагонали, он сидел на одинарном сидении сзади, если кто ещё представляет себе "Икарус", каким он был в то время, в прошлой жизни, а Марина сидела в гордом одиночестве на двойном сидении чуть впереди Виталика, то есть, возвращаясь к сказанному, по диагонали. Она косила глазом незаметно. Она так полагала, однако весь автобус видел, что она неравнодушна к Виталику. Автобус сочувственно улыбался, Виталик злился и пыхтел. Порой бывало ещё, что Марина ездила домой с подругами, то с Ольгой и Александрой - вместе и по отдельности, а то с иными одноклассницами, живущими по соседству. В тех случаях, когда она ездила домой не одна, они с подругами нарочито громко обсуждали поведение Виталика как в школе, так и сейчас в автобусе. Типа того, что: "Смотри, смотри, он отвернулся, будто его это не касается. Делает вид, что не слышит. Стыдно, наверное", и заливисто, хотя и деланно, ржали. В этих случаях Виталик злился ещё сильнее, хотя продолжал на девушек не реагировать.


Дело в том, что Виталику не нравилась Марина Гусарова. Он, конечно, догадывался о том. что он небезразличен родственнице - мальчики они все такие, пока не становятся мужчинами, интуиция их даст сто очков вперёд любой женщине, это потом, когда общество и собственные жёны требуют от них предугадывать развитие ситуации за семь ходов, интуиция, как дама капризная и не любящая быть используемой кем не лень в самых грязных целях, постепенно отмирает в мужском организме (ну или прячется так, что никто её не может обнаружить), так вот. Так вот, пока мальчики не стали мужчинами, и женщины не объяснили им, что это значит, они очень и очень в состоянии догадываться о многих вещах, которые происходят вокруг них. Словом, Виталик догадывался. Но сам он в это время был безответно, как выяснялось как раз в те моменты его жизни, влюблён в свою одноклассницу, которая на тот момент, казалось бы, ничем особенным не выделялась, но зато впоследствии стала известной тележурналисткой, вот и говори после этого об отсутствии интуиции у мальчиков.


Поэтому намёки и заигрывания Марины Гусаровой Виталика раздражали на полном серьёзе, он ничуть не кокетничал. Марина же до поры до времени не знала об этом и даже не догадывалась. Она надеялась на взаимность и с этой целью звонила Виталику и дышала ему в трубку, ничего не отвечая на его многочисленные раздражённые "Аллё". Она писала ему записки таинственного содержания, цитируя серьёзных поэтов навроде Зинаиды Гиппиус и Марины Цветаевой - только Виталик не знал об этом (и не узнал никогда). Потому что когда он стал в состоянии воспринимать подобную поэзию без немедленного отторжения и зевоты, он уже давно забыл и Марину Гусарову и, уж тем более, её письма. Нельзя однозначно утверждать, что Виталик был человеком, что называется, "удивительной судьбы", каким был, скажем, мой приятель Маркевич или как мой другой приятель Лисовский, но судьба его была, бесспорно, небезынтересна. Стоит ли упоминать, что, как и должно, наверное, было быть в свете упоминавшегося парадокса Модебадзе, на определённом этапе жизни Виталик тоже был моим приятелем?


Не стоит.


В конечном итоге всё закончилось так, как, в принципе, и полагалось в подобной ситуации. Виталик, которому надоела неясность момента, плюс расстроенный неудачей в общении с одноклассницей, плюс заклёванный насмешками одноклассников, в среде которых он рисковал потерять неформальное лидерство - потому что кому же интересен влюблённый лидер? - отбрил Марину в резкой форме. Случилось это, разумеется, не сразу, до этого момента прошло около двух с половиной лет - не календарных, в те далёкие времена ничто не измерялось календарными годами, а учебных. Но всё-таки случилось. Марина Гусарова потерпела своё первое любовное поражение. Виталик потерпел своё чуть раньше. Затем прошло ещё некоторое время, в течение которого Виталик телепался где-то на периферии орбиты мира вокруг Модебадзе - поскольку, как уже утверждалось, какой-то срок побывал моим приятелем. Не то, чтобы я был так уж сильно завязан на Модебадзе в тот момент, скорее наоборот.


Скорее потом, много лет спустя, я понял, что возможно, вся моя жизнь могла сложиться совершенно по-другому, если бы вокруг меня не было столь многое связано с Модебадзе. И эта повесть - это своего рода моя благодарность этому человеку, с которым я так и не перемолвился ни единым словом непосредственно.


Виталик побывал моим приятелем - или я побывал его приятелем, это с какой стороны посмотреть - как раз в период окончательного разрыва отношений с Мариной Гусаровой и апогея страданий по однокласснице. Так что мне даже была поведана вся история первой любви Марины Гусаровой практически из первых уст - из уст её объекта. То есть, объекта любви. Так вот.


Так вот. Некоторое время Виталик поболтался на периферии жизни - как выяснилось позже - а потом и вовсе исчез с её орбиты, поссорившись со мной по пустяковому поводу.


Мой приятель Маркевич потом перестал писать романы, хотя бы и в уме, а украл много денег и скрывался с этими деньгами едва ли не по всей Европе, прежде, чем окончательно не осел, по одним сведениям, в Австралии, по другим, в Соединённых Штатах Америки (сокращённо США), по третьим, как уже упоминалось, стал он кокаиновым бароном в Костромской области Российской Федерации. Вот это я называю человеком "удивительной судьбы". Хотя, вполне вероятно, что именно осев с деньгами в этой невыясненной стране, он полностью углубился в романы, и, в этом случае миру уготована такая бомба, по сравнению с которой вся мировая литература, существовавшая и как-то барахтавшаяся до сей поры, это просто лепет полуторагодовалого ребёнка.


Виталик не был человеком удивительной судьбы или, во всяком случае, я так не считаю. Романов он тоже не писал, даже и в уме. В детстве, в тот недолгий период времени, когда мы были приятелями, он отличался каким-то чрезвычайно изысканным почерком, поэтому любил писать в принципе, но в его случае форма всегда превалировала над содержанием. Однако Виталик был первой любовью первой жены Модебадзе, которая, насколько мне известно, осталась и последней его женой, поэтому Виталик важен, как важен практический каждый человек, живущий на Земле, поскольку все они так или иначе связаны с Модебадзе.


Но вернёмся к Марине Гусаровой.


Придя в себя от удара, нанесённого ей коварным Виталиком, Марина Гусарова продолжила жить дальше. Но, в силу произошедших в её жизни необратимых изменений, она не могла жить дальше так, как она жила до того. Мысль о том, чтобы вернуться, допустим в лоно своей двоюродной сестры и бывшей лучшей подруги Оксаны Петровой и погрузиться в таинственные глубины бейсика и паскаля как-то совершенно не приходила ей в голову. С другой стороны, общаться и дальше с Ольгой и Александрой ей тоже не особенно улыбалось. Ольга и Александра шли по жизни, не напрягаясь, разговаривали цитатами из фильмов и интересовались, в основном, мальчиками и, реже, их машинами. Марина Гусарова ничего не понимала в автомашинах. Мальчики же её на короткий этап времени перестали интересовать.


Я это в самом положительном смысле говорю. Перестали её интересовать мальчики не потому, к примеру, что она поменяла свою ориентацию, а потому, что все они казались ей мелкими и не способными возвыситься до её одухотворённых требований. Так же и про лоно я тоже сказал, кстати, в самом положительном смысле.


Итак, мальчики не знали - в своей массе - кто такой Ренуар, не говоря уже о Джиме Джармуше. Поэтому были они Марине Гусаровой неинтересны. То есть, ей были неинтересны те мальчики, которые её окружали в школе и в околошкольном пространстве, те мальчики, которых она знала до сих пор. Она не догадывалась, что существуют другие мальчики, которые, мало того, что знают всё вышеизложенное, так ещё и могут цитировать по памяти Артюра Рембо, а некоторые из них ещё и имеют опыт совместного распития напитков с Егором Летовым, как, например, мой недруг Курослепов.


Курослепов был мой недруг и злой гений. Я не потому называю его такой фамилией, что я его не люблю, и даже не потому, что он носил очки, причём довольно-таки сильные очки. В его случае всё просто, точно так же, как и в случае с Клотильдой. Курослепов - это была его фамилия по паспорту. Курослепов не был человеком удивительной судьбы, но очень стремился им казаться. Мне даже кажется, что его по этому поводу одолевали комплексы. Он постоянно рассказывал какие-то истории о людях удивительной судьбы, как он их понимал, о том, какие напитки он с ними пил и в каком количестве. Он постоянно таскал с собой этих псевдолюдей удивительной судьбы и заставлял всех присутствующих распивать с ними напитки. Всё это, как правило, плохо кончалось для меня, потому что в то время я, как, кажется, уже упоминалось, был не особенно силён по поводу напитков, особенно непенных. Один раз Курослепов даже назвал меня за это сусликом. Он глядел на меня, тупо перемещающегося на маленький балкончик с целью отдышаться кислородом, слушал моё ночное икание, с жадностью пожирал чужой холодец, дарованный ему за его псевдознакомство с людьми псевдоудивительных судеб, и приговаривал:


-- Суслик. Ну, чистый суслик.


И цитировал Блока, кажется. Курослепов очень много цитировал. И очень много рассказывал. Впрочем, так удивительно построен этот мир, что некоторые из псевдоудивительных людей, которых Курослепов таскал за собой и всячески превозносил, вызывали действительный интерес со стороны моих приятелей, которых превозносил я. Так, одним из кадров Курослепова неподдельно восторгался мой приятель Лисовский, чем немало меня удивлял. Мой приятель Иволгин, с которого всё, собственно, и началось, тоже знал этого кадра и тоже им восторгался, хотя замечательного в кадре было, допустим только то, что по национальности он был туркмен.


Я не знаю, был ли Курослепов знаком с Мариной Гусаровой, но, исходя из всего вышеизложенного, ничуть этому не удивился бы. Доподлинно мне известно, что Курослепов был знаком с Клотильдой и даже одно время за ней ухаживал, отзываясь о ней так:


-- Это такая женщина! Такая женщина! - какая именно, обычно красноречивый Курослепов сказать затруднялся.


Ну и разумеется, Курослепов знал Модебадзе.


Как-то они там пересеклись на какой-то почве. Существует вообще определённый круг людей, которые имеют просто-таки тенденцию постоянно пересекаться на разных почвах. И с другой стороны, некоторые другие люди пересекаются крайне редко, хотя поводов для этого у них, допустим, совсем и не меньше. Вот, к примеру, я так и не пересёкся с Модебадзе за всю свою жизнь, хотя одно время очень этого хотел. Очень я хотел собраться вместе с Модебадзе и с моим приятелем Рыбниковым и попить напитков. Казалось мне одно время, что в этом есть нечто такое, что отсутствует в других разнообразных занятиях, которыми приходится заниматься, как сейчас стало модно говорить, по жизни. Некая метафизика, мне казалось, есть в этом. Позже мне хотелось уже другого. Хотелось мне позже попить напитков и собраться с Модебадзе без приятеля моего Рыбникова, который перешёл, в моём, опять-таки, представлении, некую грань, которая отделяет нормального человека от человека, в жизненных ценностях которого произошёл необъяснимый, но необратимый сдвиг, в результате чего дальнейшее общение с такого рода субъектом не представляется возможным. Ещё попозже мне даже уже не хотелось собираться и вдвоём с Модебадзе и пить с ним напитков - бог с ними, в конце концов, с напитками, нельзя разрушать легенду, вопреки тому, что утверждал ныне покойный Юкио Мишима - потому что разрушенная легенда перестаёт быть таковой. Либо тогда вообще не надо к ней приближаться. А с другой стороны, с Курослеповым, с которым я совершенно не хотел пересекаться, особенно после того, как он назвал меня сусликом, я, тем не менее, пересекаться ещё некоторое время продолжал. Потом-то я перестал с ним пересекаться, но не сразу. Хотя то, что всё-таки я с ним пересекаться перестал, лишний раз свидетельствует о силе воплощённого желания, или, как в моём случае, нежелания.


Хотя где пролегает та грань, я, пожалуй, не смог бы доходчиво объяснить. Это на уровне чувственных восприятий.


Дело, понятно, не в этом.


Дело в том, что прошло некоторое время, в течение которого Марина Гусарова активно читала Борхеса и Кастанеду, слушала Тома Уэйтса и Кейт Буш и активно работала над своим творческим ростом. Я вообще (и не только я, а и приятель мой Лисовский то же говорил, да и Маркевич упоминал о своих на этот счёт наблюдениях) пришёл к осознанию такой закономерности - чем более непорочна в своём воспитании барышня на ранней стадии, тем больше её тянет читать Кастанеду и слушать Тома Уэйтса на средней стадии, и тем с большей долей вероятности она получает несчастливый брак на поздней стадии, либо вообще отсутствие такового. К чему я и веду. Марина Гусарова вдруг увлеклась рисованием. Она стала рисовать разнообразные картины. Сперва она рисовала их для себя, потом она даже пошла учиться в художественную школу и стала пытаться рисовать эти картины профессионально, то есть для других. То есть пока не за деньги, пока она картины свои не продавала, но просто стремилась показать как можно большему количеству народа. Хотя вполне возможно, и даже, по-моему, более вероятно то, что она изначально ходила в эту художественную школу - потому что, кажется, туда нельзя пойти позже какого-то, довольно юного, возраста - а просто вдруг у неё всё вспомнилось и прорезалось. Она рисовала разнообразные полотна, среди которых были пейзажи, портреты, натюрморты, какие-то даже жанровые сцены и экспрессионистски-сюрреалистические наброски. Она старалась охватить всю палитру жанров и направлений.

Как известно из других источников, образ жизни и особенно род деятельности всегда накладывают отпечаток на способ существования индивида. То есть, если, предположим, индивид ходит в море, то индивид неизбежно пьёт напитки, причём с большой долей вероятности, непенные, и общается более или менее тесно с женщинами лёгкого поведения. С другой стороны, если индивид, опять-таки к примеру, увлекается политикой, то он привыкает врать без особой надобности по нескольку раз за сутки. И так далее, ещё можно привести множество на этот счёт разнообразных примеров. Эту тенденцию можно называть по-разному. Можно, как французы, называть её красивым словом "ноблесс оближ", можно ничего не облизывать и повторять за русскими классиками, что кого-то (такого-то) заела среда. Суть дела от этого не изменится, как и ситуация.


Словом, случилось вот что. Случилось то, что Марина Гусарова, начав писать эти картины - в большей степени это случилось после того, как она полюбила художника Магритта и стала писать сюрреалистически-экспрессионистские картины в его духе - получила в нагрузку соответствующий круг общения. Оно бы и неплохо, казалось бы, да только в её случае хорошего ничего из этого не вышло. Всё происходило по такой схеме. Марина, как я уже, кажется, упоминал, стремилась показать свои полотна максимально большому числу людей в надежде на признание, похвалу, славу, богатство, из них из всех следующее и т.д. То есть, как правило, никто не признаётся в том, что ему нужно славы, признания, богатства и т.д., но это всё равно, потому что иначе бы зачем они занимались таким бесполезным с практической точки зрения занятием, как писание картин или, скажем, книг. Собственно говоря, по-хорошему мне давно пора бы выделить эту историю в отдельную, поскольку она уже довольно далеко - как во времени, так и в пространстве - отдалилась от основной темы нашего повествования, хотя тем не менее, как и все вставные истории имеет к ней непосредственное (реже косвенное) отношение. Итак, выделяю:



Вторая вставная сказка о Марине Гусаровой, весь ужас которой (сказки, не Марины) заключается в том, что это и не сказка вовсе


Выделил. Получил немалое структурологическое облегчение. Итак, вот что. Допустим, кому-то картины Марины нравились. Кто-то, конечно, только делал вид, что ему они нравятся, но кому-то они нравились по-настоящему. И вот этот кто-то (пусть условно это будет Курослепов, потому что все эти люди, в сущности, ему подобны) начинает считать Марину сложным человеком. Это вечная проблема всех тех, кто занимается творческими вещами, то есть неприменимыми с практической точки зрения. Отчего-то окружающие придерживаются мнения, что, если человек пишет картины, то он непременно должен обладать сложной структурой. Хотя одно из другого совсем не вытекает, но дело не в этом. Короче говоря, Курослепов пошёл дальше. Он посчитал, что, раз Марина Гусарова - человек сложной структуры, то он, Курослепов, сделает ей только благо, если познакомит её с другими людьми такой же сложной структуры. И стал знакомить направо и налево.


И стала Марина вращаться в сложно структурированных компаниях. И ей это поначалу стало нравиться. Всякая новизна обычно привлекает, особенно трепетную девичью душу. Тем более, представьте такую ситуацию. Раньше Марина была одна, кто читал Кастанеду и слушала Тома Уэйтса, а теперь её окружали разнообразные люди (всё больше мужчины с невостребованным либидо), которые тоже слушали и читали, и с которыми можно было обсуждать и говорить про Кастанеду в любое время дня и ночи, преимущественно до и после полового акта. Марина была не совсем из таких девушек, которые за Кастанеду прыгали в постель к первому встречному, но такова, была общая тенденция, и не могу сказать, что это кого-либо печалило в те времена.


Модебадзе тогда временно стучал на барабанах в какой-то местного пошиба панк-группе и Тома Уэйтса знал просто-таки наизусть. К тому же в представлении Курослепова был он человеком куда как сложным. Словом, оно произошло. Где и как и когда именно, я как-то не отследил, признаться, но факт случившегося был налицо. Они познакомились, или, как сказано у классика, сошлись. Марина Гусарова встретила свою судьбу в лице Модебадзе.


То есть, это она так думала.


Дальнейшая информация несколько расплывчата и почерпнута мною, в основном, из редких, но обширных, словно инфаркты, бесед с Клотильдой и отрывочных сведениях, которые до определённого этапа выделял на меня Рыбников, то есть, до той, собственно, поры, когда он перешёл эту грань, о которой говорилось выше. В этот же промежуток времени укладывается моё личное пересечение с Мариной Гусаровой, о чём будет указано особо. В этот же период времени приятель мой Иволгин с Модебадзе как-то не общался, поэтому информация о романе Модебадзе и Марины Гусаровой прошла мимо него, как и сообщения информационных агенств об их последующей женитьбе. Чем тогда занимался мой приятель Иволгин, я сказать затрудняюсь, но мне кажется, что тогда у него настал период увлечения синематографом. Об этом тоже следует рассказать особо и в другом месте, раз я уж выделил это место исключительно под историю о Марине Гусаровой. Не забыть бы. Следующая моя тема будет "Иволгин и синематограф". Или не следующая, главное, мне про это не забыть. Впрочем, Марину Гусарову Иволгин неизбежно знал.


Надо сказать, что, помимо всего прочего, Модебадзе был ещё достаточно симпатичный внешне мужчина, во всяком случае, в моём понимании этого термина. Мне часто доводилось наталкиваться на случаи жёсткого сопротивления со стороны особ противоположного пола при обсуждении этого животрепещущего вопроса. Именно, те мужчины, которых я всю жизнь считал привлекательными для дам, дамами не расценивались как таковые, и, соответственно, наоборот. Кстати сказать, о внешних данных Марины Гусаровой я всегда был весьма осторожного мнения. Но дело тут было не во внешней красе, а исключительно в родстве душ.


Модебадзе пил много и почти не пьянел. Марина Гусарова почти не пила, потому что не испытывала в этом большой потребности. Так, за компанию могла выпить вина или шампанского, но вряд ли более того. Модебадзе расспрашивал её о её отношении к творчеству Мондриана, о котором сам слышал краем уха. Марина Гусарова восторгалась и, вдобавок к Мондриану, трепетно пересказывала ему только что прочитанные рассказы Борхеса. Модебадзе приглашал её на концерты своей панк-команды и в красках расписывал похождения различных колоритных личностей, которые встречались им в их теперь уже совместном путешествии по чужим квартирам и кухням. Марине всё это было в новинку, её всё вдохновляло, всё казалось таким романтичным. Я сам лично видел их несколько раз в тесном переплетении рук на концертах Гребенщикова, о котором я знал, что Модебадзе отзывался не слишком уважительно, но чего, видимо, не сделаешь ради любви. В свою очередь художественная палитра Марины Гусаровой расширилась в сторону всяческих экстремальных проявлений мировой культуры.


Совместное путешествие по чужим квартирам сближает, как известно, не был исключением и наш случай. Вскоре Марина Гусарова забеременела, и некоторое время спустя я официально получил подтвержение, что они поженились. Не знаю, что произошло раньше из этих двух событий, но не удивился бы никакому варианту. Родился ребёнок, которого странно нарекли Отаром, видимо в знак уважения к корням отца.


И практически невозможно сказать, с чего начались трудности семейной жизни. Казалось бы, всё развивалось хорошо, молодожёны приобрели небесно-голубую детскую коляску и совершали с ней целевые прогулки, например, ходили семьёй в зоопарк, планетарий и тому подобные места развлечений. Родители - истории осталось неизвестным, чьи именно, хотя я подозреваю, что это были всё-таки родители Марины Гусаровой, потому что после того, как папа Модебадзе побыл депутатом, какой-либо иной информации о нём не поступало в принципе - так вот, родители купили им квартиру в приличном районе, в доме, населённом преимущественно благочестивыми старушками. То есть, нет, не так. Поступала противоречивая информация. Кто-то мне говорил, что папа Модебадзе по какому-то надуманному поводу отрёкся от сына со средневековой страстью и неистовством в голосе. Другие утверждали, что папа-таки да, отрёкся от Модебадзе, но повод, дескать, был совсем не надуманный, а вполне заслуживающий отречения, хотя конкретнее говорить отказывались. Словом, по этому поводу питался я, в основном, слухами.


Не сказать, чтоб мне в те поры не было другой жизни, кроме как по слухам отслеживать перепетии отношений Модебадзе с его родителями или новоиспечённой супругой, я ещё как-то и сам жил в те поры. И вспомнить, так не так уж и плохо жил. Тогда приятели мои как-то в ускоренном порядке начали жениться и я добросовестно посещал свадьбы, сравнивал их организации и ассортиметны столов, пил напитки и иногда увлекался этим делом чрезмерно, что не приводило к хорошим последствиям. Впрочем же, я страдал. Страдал я тогда не по какому-то конкретному поводу, а так вообще, жизнь моя казалась мне лишённой той романтики, на которую я всегда рассчитывал, и которой в итоге так и не было - но теперь это не вызывает у меня тех страданий - то есть, что раньше было увы, то теперь совсем и не увы. Вот.


А всё-таки я отслеживал события, происходившие в жизни Модебадзе, потому, главным образом, что его жизнь как раз-таки и казалась мне воплощением той романтики, которой я беспросветно не дождался в жизни своей. И в итоге, между прочим, неизвестно, что лучше. Второй причиной, по которой я отслеживал жизнь Модебадзе в её разных аспектах, продолжала оставаться причина монтекристовской привлекательности для меня самого Модебадзе. Во мне тогда уже, кажется, начали возникать смутные мистические ощущения относительно этого персонажа.


А происходили странные вещи. Тут, впрочем, я должен оговориться. Оговориться я должен вот по какому поводу. В основном, как я уже, кажется, упоминал, информация об этом финальном этапе совместной жизни Модебадзе и Марины Гусаровой поступла ко мне от Клотильды, и вот что приходит мне в голову сейчас, по прошествии стольких лет.


Клотильда - женщина. То есть, это было мне ясно и тогда тоже, но тогда как-то не думал я о том, что её женская сущность выражалась в том числе и в манере преподнесения мне (и не только мне, я полагаю) историй о бесчинствах и безумствах Модебадзе. То есть, возможно, всё бы не казалось таким страшным, если бы об этом рассказывала беспристрастная сторона, каковой Клотильда не являлась. Во-первых, в ней была очень сильно развита женская солидарность. Всё, что происходило с разнообразными женщинами и их мужчинами, в смысле, все проблемы, возникавшие в их межполовых взаимоотношениях, рассматривались ею в исключительно выгодном для женщин свете. Мужчины у Клотильды всегда были не правы, вели себя странно и непонятно, если не отвратительно.


Итак, вот что мне рассказывала Клотильда с учётом её пристрастности. Вскоре после начала семейной жизни Марины Гусаровой и Модебадзе наступил и её конец, причём Модебадзе повёл себя странно. Он стал приходить поздно домой, это послужило первым этапом. Казалось бы, многие мужья приходят домой поздно, из них довольно большой процент делает это, не предупреждая своих жён, и в этом нет ничего странного, и при этом даже не все из этих мужей своим жёнам собственно изменяют. У некоторых просто такая работа. То есть, работа их состоит не в том, чтобы изменять жёнам, но существенная часть работы их заключается в том, чтобы приходить домой поздно и иногда без предуведомлений. Здесь стоит упомянуть ещё вот о чём.


О том, что в те времена ещё не получил столь повсеместного распространения этот враг интимности и уединения в современном обществе, этот бич личной свободы и душитель уединения - я говорю о мобильном телефоне. Не знаю, был ли тогда телефон у Модебадзе и его супруги, но подозреваю, что не было, потому что были они семьёй, мягко говоря, не очень высокого достатка, а тогда, на начальном этапе, только семьи с высоким достатком могли себе его позволить. У меня, например, тогда телефона мобильного ещё не было, чем я даже одно время весьма кичился и выдавал это за антибуржуазный с моей стороны поступок. Мобильный телефон у меня появился позже, при разнообразных обстоятельствах, которые и сыграли, в общем-то, роковую роль в моём к нему последующем отношении. Сначала я его взлюбил, потом, соответственно, невзлюбил, но речь не обо мне.


Так вот. Модебадзе стал приходить домой поздно и без предупреждения. Опять-таки, анекдотическая, казалось бы ситуация - муж приходит домой без предупреждения, и утверждается, что это плохо, но речь, понятно, не об этом. Короче, он не предупреждал, что будет поздно. И приходил часа в три, в четыре, ночи, понятно. Стоит сказать особо, но больше на всякий случай, потому что и так, я полагаю, ясно, что образ жизни Марины Гусаровой изменился с момента рождения ребёнка основательно. Она перестала вести богемное существование, перестала таскаться по разнообразным чужим квартирам, а увлеклась собственным сыном и созданием своего, как она это себе, должно быть, представляла, гнёздышка.


В сущности, в Марине Гусаровой, как и во всякой женщине, это желание сидело подсознательно с самого рождения - родить детей и вить гнездо. Это желание, я в этом абсолютно убеждён, испытывает всякая женщина (способная к деторождению, хотя, наверно, неспособные тоже испытывают, просто в их случае это всё выливается в любовь к собачкам-кошечкам либо в трагичные случайности) и вся жизнь её - женщины - подспудно подчинена осуществлению этого желания. Только идут разные женщины к нему разными способами, но, как только гнездо показалось на горизонте, маски сбрасываются, условности забываются, и мы видим женщину такой, какая она есть на самом деле, такой, какой её создали бог и Роже Вадим. И ничего плохого в этом, конечно же, нет.


Скорее, наоборот. Именно в этом качестве женщина нам и ценна.


Но дело не в этом, точнее, в этом, но не сейчас. Итак, потом Модебадзе стал приходить домой нетрезвым, а то и просто пьяным. Марина Гусарова терпела, ждала его, разогревала ему ужин по восемь раз на дню и пыталась беседовать об искусстве, пока Модебадзе его наконец поглощал, сопя и похрюкивая. Модебадзе проявлял этим свой концептуализм в отношении к жизни, только его приземлённая жена не могла этого понять. Вот это-то, полагаю я, и страшно. Для кого, в сущности мы придумываем все наши концептуалистические придумки, для кого создаём наши утончённые образы самих себя? Как правило, для наших приземлённых жён. В крайнем случае, для наших возвышенных подруг, которые неизбежно станут приземлёнными жёнами не завтра так послезавтра. Стоит ли??


Дело не в этом.


Дело вообще не в абстрактных размышлениях. Дело в конкретной семейной паре, Модебадзе и Марине Гусаровой, которые стремительно переставали таковой становиться. Короче, было так. С течением времени Модебадзе всё реже приходил домой трезвым и вовремя, потом и вовсе стал приходить домой в состоянии наркотического опьянения. Сначала Марина не замечала этого, хотя в бытность её ещё невенчанной девушкой многие из её знакомых употребляли различные препараты, могущие привести, да и приводившие к состоянию наркотического опьянения. Больше того.


Марина Гусарова и сама поддавалась соблазну и пробовала различые вещества подобного свойства на себе. Но дальше опробования у неё никогда не шло - она то ли слишком боялась возникновения зависимости, то ли по иным каким причинам, то ли, допустим, не брало её с первого раза, то ли вовсе ей было это не нужно, словом, у Марины Гусаровой все эти опыты носили по большей части познавательный оттенок. Модебадзе же на этом этапе увлёкся подобными веществами всерьёз. Что Марина Гусарова однажды и поняла, внимательно вглядевшись в зрачки супруга.


Кстати, отвлекусь ещё на секунду. Буквально вчера по служебной надобности был в одном доме и, в числе прочих, видел там следующую табличку информативного характера: Марина Гусарова-Пустовойт, юрист-консультант. Вот чем кончаются (вполне вероятно, во всяком случае) все романтические истории. Я имею в виду консультанта, а не Пустовойта, который, должно быть, является вторым мужем героини. Вся романтика и богемность неизбежно выливается отчего-то в юридические консультации, не то в биржевые спекуляции, не то, на крайний случай, в туристические бюро. Аналогичной таблички с фамилией Модебадзе я не видел пока ни разу. Что вселяет определённую надежду.


Так вот. Разглядев всю правду в мужниных зрачках, Марина Гусарова увидела там такое, что немедленно забрала ребёнка и уехала из дома к родителям. Родители - золотые люди - ничего ей на это не сказали, а только купили ещё одну квартиру, правда, поменьше и без обстановки. Там Марина стала жить с ребёнком и общалась с мужем в ультимативной форме. Причём из каких-то мне неясных соображений они продолжали совершать вместе целевые походы с ребёнком на детские спектакли, в цирк, лунапарк и так далее, во время которых заботливый Модебадзе катал коляску, а Марина Гусарова поглядывала на мужа настороженно и пристрастно, давая ему возможность реабилитироваться.


Именно в этот период времени состоялось моё второе, очное на сей раз, знакомство с Мариной Гусаровой. Я помню, как, в компании разнообразных личностей разной степени привлекательности, мы заявились к ней в эту маленькую квартиру без обстановки, впрочем, по её приглашению, так как сама она тоже в той компании присутствовала. Дело в том, что ребёнок подрос, он больше не требовал неусыпной заботы, его можно было поручать благородным родителям, которые, к тому же, души в отпрыске, как и все бабушки и дедушки, не чаяли и только рады бывали повозиться с ребёнком подольше. И Марина пользовалась этим, потому что, с отдалением от мужа, её отчего-то вновь потянуло в богемные компании. Теперь она была мудрее и осторожнее, поэтому прибивалась как-то к компаниям средней, скажем так, богемности, в которых об искусстве говорили меньше, Мондриана практически не знали и средств, могущих привести и приводящих в состояние наркотического опьянения, не употребляли, а зато употребляли напитки. В одну такую компанию как-то, через пятых лиц, затесался и я. И вот помню я, как поздно вечером, а точнее говоря, ночью, мы сидели на голом полу квартиры Марины Гусаровой - о которой я тогда уже смутно слышал, что она есть жена Модебадзе, да даже и не смутно, а чётко это осознавал - и пили напитки. В тот момент времени напитки были важны.


А Модебадзе в тот момент времени, как это ни странно, важным отнюдь не казался. В тот момент времени я как-то снова на время потерял интерес к этой личности, а точнее, я стал думать на какое-то короткое время, что всё в моей жизни определяется теми или иными моими поступками или их отсутствием, теми или иными моими мыслями и выводами. Счастливая была у меня в этом смысле молодость, даже можно быть ещё смелее и сказать: отрочество. В моём отрочестве мне казалось, что люди, которые находятся вокруг меня в разные минуты жизни, именно вокруг меня и вращаются. Короче, Модебадзе мне в тот момент не очень-то помнился, а лучше сказать будет вот как.


Лучше будет сказать так, что его отсутствие меня совсем не удивило. Жена есть, мужа нет, при этом они не разведены, имеют ребёнка. Ничего удивительного, главное, что есть напитки, которые мы пьём на голом полу пустой квартиры, лишённой какой бы то ни было обстановки, а пол белого цвета, кажется, он покрыт войлоком для теплоты, во всяком случае, не дует, хотя на дворе стоит февраль, а в этом феврале стоит ночь, и вертятся снежинки, и, если высунуться из окна, то всем этим делом можно очень запросто наслаждаться, ведь всё ещё впереди - и, что самое прекрасное, никто ещё не знает о том, что оно впереди, никто даже не догадывается об этом, и поэтому можно не бояться, а пить напитки, что мы и делаем, пьём напитки и едим почему-то маслины из огромной банки, в которую почти не пролезают руки ни у кого из присутствующих, за исключением девушек, и я гажу маслиной на войлочный, видимо, всё-таки, пол Марины Гусаровой и, напитый напитками, рвусь вытирать, а она говорит "Ничего страшного" и говорит "Я сама", и мы улыбаемся друг другу, не только я с Мариной Гусаровой, но вообще все присутствующие, потому, что мы ещё ничего не боимся. Потому что мы не знаем ещё пока, чего бояться. Вот и поэтому тоже я пишу эту повесть.


А потом мы вдруг начинаем говорить о музыке и, больше того, мы начинаем о ней спорить. Тогда, в те времена, казалось удивительно важным утвердить в компании, что та музыка, которую слушаешь ты, очень хороша, и, напротив, та музыка, которую слушают другие спорящие, удивительно дурна, чтобы не сказать больше, если только она, конечно, не совпадает с той музыкой, которую слушаешь ты. И с целью доказать превосходство своей музыки, все рвутся поставить ту или иную кассету, из числа тех, которые есть в доме Марины Гусаровой, и которая в большей или в меньшей степени может проиллюстрировать только что высказанную мысль. И все кричат: "Вот послушайте, разве я не прав?" Особенно один из нас кричит, мой совсем неприятель Туманов, некто наподобие Курослепова, того же замеса, но чуть иной закваски, что ли. Он особенно кричит и ругается, потому что у него есть свой интерес, потому что он хочет произвести впечатление на одну из присутствующих девушек, представляете, он даже носит свои кассеты с собой по разным домам, впрочем, он, кажется, живёт недалеко оттуда, и уже успел сходить принести их из дома, пока мы покупали напитки и маслины. И тогда это не казалось странным. И вот он кричит, и остановить его невозможно, и все начинают искать компромисс и искать в фонотеке Марины Гусаровой что-нибудь, что устроило бы всех, и перебирают все кассеты подряд. И вот звучит что-то глухое и далёкое, словно из бочки, неразборчивое, но от этого не менее бездарное и однояйцевое какое-то, впрочем, с явной претензией на интеллектуальность звучит.


-- Что это? - спрашивает кто-то у Марины Гусаровой, если не ошибаюсь, то, кажется, даже я спрашиваю.

-- Это группа, в которой играет мой муж, -- отвечает Марина Гусарова.


И в голосе её нежность и гордость.


Спустя какое-то время, а точнее, это было ещё раньше, чем описанное ночное бдение в голой квартире Марины Гусаровой безо всякой обстановки, а просто на войлочном утеплённом полу, так вот, раньше этого произошло вот что. Приблизительно с той же компанией мы сидели в одном кабаке, в котором регулярно игралась музыка рокабилли. Играл её кто-то из наших знакомых, то есть, это точно был знакомый приятеля моего Иволгина, который тоже присутствовал в том кабаке, и который знал, как мне тогда казалось, добрую половину города, и, как мне кажется сейчас, пожалуй, что и злую его половину тоже он знал. Так вот. Рокабилли играл приятель Иволгина, гориллоподобный молодой субъект по прозвищу Гонзо, а как его звали по паспорту, я не знаю и до сих пор. Кроме Иволгина, его знал ещё кто-то из присутствующих, почему мы туда, собственно говоря, и попёрлись. Потому что Иволгин не знал, что там играет этот Гонзо, а кто-то другой, не помню сейчас, кто именно, как раз об этом знал, и повёл нас всех в этот кабак с целью послушать рокабилли в гонзином исполнении. Но дело не в этом. Дело в том - хотя только отчасти, что Марина Гусарова тоже присутствовала в том кабаке(хотя я этого не особенно осознавал, поскольку общался в том кабаке практически исключительно с приятелем своим Иволгиным), и тоже знала этого Гонзо по общению в этих самых богемных компаниях. А сидели мы в том кабаке совсем не просто так, не потому что просто захотелось нам большой компанией пойти в кабак, а что-то мы там отмечали, какую-то совместную творческую удачу. Я не помню сейчас, что это было, но что-то мы сделали такое, чем были всесторонне горды и все посильно принимали участие, поэтому гордились мы этим все. И вот сидели мы так за двумя большими столами, пили напитки и беседовали на разные темы, как вдруг приносит нам официант много бутылок шампанского. И говорит:

-- Это вам передали в знак восхищения.

-- Кто передал? - нам было интересно, кажется, у нас появляются поклонники, и нам хотелось знать, кто они такие.

-- Просили не говорить, -- таинственно улыбается официант и отходит так же бесшумно, как появился.

И тут мы начинаем оглядывать помещение кабака в поисках тех, кто мог послать нам много бутылок шампанского, и Марина Гусарова замечает за одним из столиков Модебадзе в компании каких-то людей, которых она не знает, и Модебадзе замечает, что она его замечает, и отворачивается, чтобы сделать вид, что он этого не заметил, и Марина Гусарова догадывается, кто послал много шампанского за два наших стола, но никому не говорит об этом, потому что, раз Модебадзе отвернулся, значит, он не хотел, чтобы кто-то узнал о том, что это он сделал. Я узнал обо всём этом уже спустя много времени, когда сопоставил некоторые известные мне факты.


Спустя какое-то время Марина Гусарова решила, что Модебадзе исправился и сможет себя теперь вести, как хороший муж и отец, и съехалась с ним снова. Второй период их совместной жизни был ещё короче первого. Уже вскоре Модебадзе стал снова задерживаться неизвестно где, не предупреждая об этом Марину Гусарову, а закончилось всё совсем печально. По словам Клотильды, так оно даже получалось, что конец истории был и вовсе страшен. Однажды Модебадзе пришёл домой опять под ощутимым воздействием наркотических средств и в сопровождении неизвестной девицы. Марина Гусарова не выставила их за дверь по причине хорошего воспитания, а ушла спать, заперев за собой дверь в спальню. Тогда Модебадзе пошёл с девицей в комнату своего спящего сына и стал совершать там с ней недвусмысленные манипуляции. Слава богу, что ребёнок не проснулся, а то пришлось бы ему объяснять смысл этих действий.


Наутро, как всякая порядочная, пусть и подыспорченная в богемных компаниях жена, Марина Гусарова забрала ребёнка и уехала к маме. Понятное дело, что для Модебадзе путь возвращения в семью был теперь закрыт окончательно. Что происходило с ним дальше в этой связи, мне не совсем известно, поскольку Клотильда общалась с Мариной Гусаровой, и её общение с Модебадзе сводилось только к тем недолгим временам, когда он был мужем Марины. Но только Клотильда настаивала на том, что Модебадзе повредился умом то ли на почве болезненного разрыва с женой, то ли на почве воздействия наркотических средств, но совершенно определённо свихнулся. Он требовал от Марины Гусаровой возможности повидаться с ребёнком, неожиданно воспылав к нему трепетными отцовскими чувствами, что Клотильда находила уже подозрительным. Марина Гусарова отвечала ему так:


-- После того, что ты сотворил, ребёнка тебе не видать, как своих ушей или своего анального отверстия.

-- Хорошо же, -- говорил на это Модебадзе, -- ты ещё попомнишь моё анальное отверстие.


Что он имел этим в виду стало ясно уже скоро. Ещё он несколько раз звонил Марине Гусаровой на различные телефоны и просил (а подчас и требовал) денег, ссылаясь на то, что попал в каие-то запутанные финансовые предряги. Клотильда держалась версии, что деньги нужны были ему на приобретение наркотических средств. Один раз Марина Гусарова встретилась с ним на нейтральной территории и дала ему некоторую сумму денег в долг. Модебадзе долго благодарил, но долга потом, конечно же, не вернул. Тогда Марина Гусарова сказала, что денег ему не даст больше. И когда через некоторое время смиривший гордыню Модебадзе снова позвонил и стал просить денег в долг, Марина Гусарова ему денег не дала. Тогда Модебадзе сделал вот что. Как-то ночью, очевидно, под воздействием каких-либо средств, он пришёл в ту самую пустую квартиру, без меблировки и с войлочным полом, в которой он проживал с Мариной Гусаровой в краткий период ремиссии. У него ещё оставался ключ от этой квартиры, в которой Марина Гусарова, кстати говоря, не жила именно по этой причине, по той причине, что у Модебадзе ещё оставался от неё ключ, который он никак не хотел отдавать и все разговоры на эту тему как-то спускал на тормозах. В этой квартире денег, правда, не было, но зато в ней Марина Гусарова опрометчиво держала некоторые свои драгоценности, попавшие к ней разнообразными путями её девичьей недолгой жизни. Модебадзе забрал, то есть, попросту, украл эти украшения, побил стёкла во всех комнатах, наложил посредине гостиной комнаты большую кучу говна и кровью расписался на стене.


После этого о возможном восстановлении семьи речи уже не шло, и Марина Гусарова старалась вытравить из своей памяти, а заодно и из памяти своего ребёнка всё, что касается Модебадзе.


Теперь вот о чём. Клотильда, как я уже говорил, была женщиной, поэтому неизбежно принимала в подобных спорах точку зрения и сторону женщины. Немудрено, что у неё Модебадзе был кругом неправ. А между тем, события она излагала очень односторонне, вторая сторона, а именно, сам Модебадзе, была лишена всякого права голоса и вообще подвергалась порядочному остракизму. Всегда стоит прислушиваться и к аргументам обвиняемой стороны. Вдруг, к примеру, Марина Гусарова в быту была стопроцентной стервой, жизни с которой нельзя было выдержать без наркотических средств, а впоследствии и с ними тоже стало нельзя, или что-нибудь там ещё в этом роде.


Кроме того, мне кажется, что было бы очень здорово, если бы свой заключительный акт Модебадзе совершил в здравом уме и твёрдой памяти, как акт концептуального несогласия с происходящим. Вообще в то время Модебадзе старался вести концептуальную жизнь и совершать только концептуальные поступки. Точнее, это мне хотелось бы так думать. Так вот что мне кажется в этой связи.


В этой связи мне кажется, что череда поступков Модебадзе продиктована отнюдь не его безнадёжной порочностью или испорченностью, не греховной гнилостностью его натуры как таковой, а совсем иными соображениями. Тот Модебадзе, которого мне бы хотелось видеть, должен был сделать то, что он сделал, как я уже говорил, просто из чувства противоречия, не конкретно протестуя против каких-то фактов своей разнообразной жизни или там против неадекватности окружающей действительности, а из абстрактного протеста против рациональности бытия, движимый побуждениями исключительно философски-анархистского характера. Такого Модебадзе хотелось бы видеть мне, и мне было бы очень жаль, если бы его куча говна оказалась бы всего лишь банальным проявлением злобы оставленного супруга.


После всей этой эпопеи я несколько раз наблюдал Марину Гусарову в обществе различных молодых людей, с которыми она, очевидно, пыталась укрепиться во мнении, что не её несостоятельность как женщины послужила причиной их разрыва с Модебадзе, а иные, привнесённые обстоятельства. В частности, сначала я неоднократно видел её в компании одного своего знакомого, по имени Марат, а по фамилии вовсе Иванов. Марат Иванов был нелюдимый и замкнутый малый, демонстративно не любил фотографироваться, то есть, я думаю, что ему, по большому счёту, было всё равно, но его внутренняя философия требовала поиметь хоть какие-то байронические черты в характере, в привычках или в образе жизни, вот он и выбрал это странное нежелание фотографироваться. Ещё Марат Иванов очень комплексовал по поводу своих взаимоотношений с противоположным полом, думал, что не способен ни в ком пробудить светлых чувств и готовности к самопожертвованию, хотя, на мой взгляд, как и на взгляд Клотильды, которая тоже водила с ним компанию, был он вполне привлекательным и даже импозантным молодым человеком, который очень даже в силах кружить неекоторые головы и другие части тела, что впоследствии и подтвердилось. Но дело не в этом, да и было это, как я уже упомянул, только впоследствии. На тот же момент Марат Иванов занимался вот чем.


Он выбирал себе объект, начинал за ним ненавязчиво ухаживать и страдал по этому объекту. Он страдал по нему с упоением, становясь ещё более мрачным типом и наслаждаясь своими страданиями, страдал до тех пор, пока острота страдания не притуплялась его рутинностью или пока объект не сообщал ему о том, что уже хватит, собственно, страдать. Тогда он выбирал себе другой объект и начинал страдать по-новой. Так вот. В течение одного из таких периодов объектом его страданий как раз и была Марина Гусарова. Её это изрядно позабавило, а заодно укрепило самооценку.


Ещё позже я видел Марину Гусарову в обществе моего очень отдалённого знакомого, художника Феликса. Опять-таки, знакомым моим он стал уже после, когда я его встретил совсем по другому поводу уже в обществе другой девушки. Тогда же мы выпили с ним напитков и, как водится, стали вспоминать. Я сказал ему, что мы с ним уже однажды пересекались за одним столом или, во всяком случае, на одном и том же мероприятии, где я его видел с Мариной Гусаровой, которую я отдалённо знаю. Феликс мне на это сказал так:


-- Да, -- сказал Феликс. - Была такая девушка.


Наконец, последние сведения, которые я имел о Марине Гусаровой, заключались в том, что она вступила в секту каких-то духовидцев (не прошло-таки даром увлечение Кастанедой) и уехала на Урал практиковать прикладную медитацию по методу индейцев Северной Америки. Для чего для этого надо было ехать на Урал, я не понял, так же как и не понял, что сделалось в таком случае с ребёнком, но дело, как известно, не в этом.


Вот всё, что я знаю о жене Модебадзе.


Третья вставная сказка (совсем короткая) о семейном бюджете


Когда у Феоктистова умирала жена, он шёл на кухню и работал. Работал отчаянно, без остановки, до самого рассвета работал. Когда же умирал сам Феоктистов, жена его приглашала подруг и мужиков, напивалась с ними вместе и устраивала всяческие непотребства. Она умрёт - он поработает. Он умрёт - она развратничает. Что он заработает, пока она мертва, она же и прогуляет, когда он скончается. Так Феоктистовы и жили. И это считается нормальным семейным бюджетом.


Теперь я расскажу другую историю, которую обещал. Про своего приятеля Иволгина расскажу и его вклад в мировой кинематограф. Хотя мне и не очень хочется рассказывать эту историю, а хочется рассказывать совсем другие истории, но, во-первых, я обещал, а раз обещал, то вот пожалуйста, а во-вторых, эта история тоже связана с Модебадзе, пусть и опосредованно. Те же истории, которые мне хотелось бы рассказывать, с Модебадзе никак не связаны. Это если отойти от той теории (которая, собственно, и не теория вовсе), что всё в мире так или иначе связано с Модебадзе. Хотелось бы мне рассказывать о том, как мы с приятелем моим Иволгиным ели пельмени, а потом я на него разозлился и разбил рекламный щит. Это к примеру. Но раз уж я обещал, то мне так или иначе придётся рассказывать про своего приятеля Иволгина и его вклад в мировой кинематограф, а заодно и про вклад в него же (кинематограф) и Модебадзе.


Проще было бы сказать, что приятель мой Иволгин никакого вклада в мировой кинематограф не внёс, а вот Модебадзе, напротив, внёс, и весьма существенный. Но рассказывать надо обо всём по порядку.


Началось всё с того, что мой приятель Иволгин очень любил смотреть кино. Он также любил и слушать музыку, и пить напитки, и много разных вещей, но эти вещи любили мы все, а кино Иволгин любил в то время гораздо больше нас всех, и смотрел его тоже больше. Иволгин смотрел все новые фильмы, на которые мог наложить лапу каким бы то ни было способом, в кинотеатре или дома по видео, словом старался успеть отследить всё происходящее в мире кино. Иволгин вообще отличался склонностью успевать всё, или, точнее, очень стремился он успеть всё - и недаром, видимо, это чувствовалось как-то в нём заранее - дело в том, что впоследствии его застрелили в относительно юном возрасте, и он сразу стал человеком интересной судьбы. Так вот, о кино.


Иволгин смотрел всё кино, начиная от американских фильмов, где бессмысленно расходуют патроны и вплоть до ультраинтеллектуального кино режиссёров Буркина-Фасо. Он смотрел всё и во всём находил удовольствие. И вот ему вдруг показалось, что снять фильм самому, во-первых, было бы очень здорово, потому что ему есть, что сказать, а во-вторых, что это, в принципе, это не так-то и сложно. Он собрал ещё трёх своих друзей, среди которых были следующие лица: некто Юхансон, который всё своё свободное время тратил на самокопание, а также Ильясов и Ракитин, ничем особенным не примечательные, кроме того, что всерьёз считали себя если не гениями, то уж по крайней мере, крупными дарованиями в разных областях. Из них Ильясов хорошо знал Модебадзе. Модебадзе пока не позвали, но всё ещё только началось.


И пошли они, как водится, в кабак.


Придя в кабак, они стали пить напитки и обсуждать, как бы им это самое кино снять. То есть, сначала они стали обсуждать, какое именно кино им снять. Мнения их на этот счёт разделились, что неудивительно, учитывая, во-первых, то, что они пили напитки, во-вторых, то, что все они были люди разного (хотя в чём-то и схожего) воспитания и мировоззрения, а в-третьих, опять-таки, то, что они пили напитки. Итак, мнения разделились следующим образом. Иволгин отчего-то напирал на необходимость снять социальную рекламу, например, о вреде никотина или прочих средств экспериментального расширения сознания. Иволгин говорил, что социальную рекламу можно хорошо продать заинтересованным лицам, получить от этих лиц деньги на новый проект, снять ещё одну социальную рекламу, которую опять-таки продать заинтересованным лицам, и уже потом, получив деньги и заработав себе какое-то имя плюс набив руку в плане профессионализма, уже пойти в кабак, взять напитков и серьёзно подумать о том, что бы такое снять уже от себя. Ильясов и Ракитин единым фронтом выступали за создание высокоинтеллектуальной философской притчи, понятной только посвящённым и высказывающей всё, о чём они думают по поводу этого мира. Юхансон говорил в таком духе, что фильм должен, прежде всего, быть высоконравственным и моральным, он не должен развращать умы потенциальных зрителей и вообще должен нести только разумное, доброе и, соответственно, вечное.


-- Но ведь искусство стоит над моралью, -- спорили Ильясов и Ракитин.

-- Нет и нет, -- упирался Юхансон и принимался за самокопание.


Приятель мой Иволгин пытался примирить враждующие стороны, впрочем, больше молчал и пил напитки. Так продолжалось довольно долго, то есть, не один этот раз они собирались в кабаке и спорили о том, какое именно кино им снять. При этом необходимость снять собственный фильм не вызывала у них сомнений ни на секунду. Периодически споры становились столь ожесточёнными, что приятелю моему Иволгину даже казалось, что сейчас Ильясов и Ракитин сцепятся с Юхансоном в творческом мордобое, но этого не происходило, как-то они снова успокаивались, впрочем, только для того, чтобы начать всё сначала. В конечном итоге всё-таки то ли стороны достигли компромисса, то ли Юхансон подавил гордыню, то ли Ильясов и Ракитин просто задавили его количеством, но решение было достигнуто. Решили они начать с такого фильма.


Это должен был быть фильм зрелищный, но с философским подтекстом. Должен был там фигурировать маньяк-убийца с огромным кухонным ножом, который появлялся в самый неподходящий момент и совершал очередное злодеяние над ни в чём не повинной жертвой, роль которых исполняли преимущественно молоденькие девушки. И во всём этом прослеживался в то же время какой-то философский глубинный смысл, то есть все свои преступления маньяк совершал не просто за здорово живёшь, а преследуя какую-то одному ему ведомую глобальную цель, навроде коренного спасения всего человечества враз и навсегда.


При этом про социальную рекламу, которую изначально предлагал снять Иволгин, никто не вспомнил. А ведь именно Иволгин собрал эту инициативную группу и заразил их идеей совместного творчества. Дело не в этом. Допив напитки и кое-как установившись с тем, что они будут снимать, новоявленные синематографисты задались вопросом, как они будут это делать, собственно. Взяли ещё напитков и дело пошло быстро и споро. Этот вопрос не вызывал столь яростных разногласий до определённого момента. Решили они снимать дома у Ильясова, который как раз жил один, по причине отъехавших за границу на постоянное место жительства родителей. Правда, Ильясов жил в достаточно отдалённом районе города, добраться до него было не всем одинаково легко, в частности, Ракитин жил в совсем противоподожном конце города, но за квартиру Ильясова выступал тот факт, что никто им не будет мешать во время их творческого процесса. У остальных участников творческой группы имелись разнообразные в этом смысле помехи. Инфантильный Иволгин жил с родителями. Юхансон был женат, по каковому поводу очень переживал и что отчасти являлось причиной его самокопания и философических идей о всеобщей любви и превосходстве нравственных идеалов. Про семейное положение второго гения, Ракитина, я, если честно, ничего не знаю, но что-то тоже мешало ему пригласить съёмочную группу на свою территорию. Поначалу Иволгин предложил было задёшево арендовать комнату в полуразрушенном доме, который, лучше всего, был бы предназначен под снос. Идея фильма предполагала нарочитую любительскую неряшливость и показную разруху, призванные создавать мрачную атмосферу.


Но это предложение Иволгина было, по недолгом размышлении, отвергнуто. Во-первых, надо было такую территорию ещё искать, что неизбежно отдаляло время собственно воплощения гениального замысла. Тут впервые в этой кинематографической истории всплыл Модебадзе. Ильясов сказал так:

-- У меня есть знакомый, Модебадзе по фамилии, так он мне рассказывал про какой-то заброшенный дом, который можно задёшево снять. Он хотел его использовать для каких-то своих целей, жить, что ли, он там хотел, но потом передумал. Слишком уж там, по его словам, непрезентабельно. Но дом ещё есть и он пока незанят.

-- Модебадзе? - переспросил Иволгин. - Так я его знаю.


Тут они с Ильясовым принялись обсуждать Модебадзе, странности его характера и перипетии его интересной, на их обоюдный взгляд, судьбы и чуть-чуть отклонились от основного вопроса. Все, кто так или иначе знал Модебадзе, были очень склонны обсуждать его жизнь и похождения, находя это увлекательным и поучительным во многих отношениях занятием. Когда же они вернулись к обсуждаемому вопросу, то было решено, что Ильясов расспросит у Модебадзе об этом доме подробнее, расскажет, для чего он им понадобился, и доложит группе о результатах операции. На следующей встрече кинематографистов Ильясов рассказал следующее. Да, он разговаривал с Модебадзе. Да, тот подтвердил существование дома. Но дальше этого дело не пошло. То есть, группа не выказывала активности в плане хотя бы поехать посмотреть на дом, а Модебадзе что ж? Ему это было не особенно нужно, его влекло вперёд, к новым свершениям и приключениям. Так эта идея с арендой дома и не сдвинулась с мёртвой точки.


Тогда вернулись к изначально запасному варианту съёмок дома у Ильясова. Ильясов забеспокоился об оплате счёта за электричество. Дело в том, что мнительный Юхансон, несмотря на всю свою мнительность, имел большие связи и обещал где-то надыбать не только профессиональную камеру на время съёмок, но и профессиональные, хотя и побывавшие в употреблении софиты, которые, по всей видимости, жрут много энергии. Живущий один Ильясов не мог себе позволить чрезмерно большие счета, хотя родители и оказывали ему посильную материальную помощь из-за границы. Группа пообещала скинуться и совместно оплатить нажжённое в целях высокого искусства электричество. Надо сказать, что это решение осталось невыполненным. Как-то в нужный момент никто, включая самого Ильясова, о нём не вспомнил, и пришлось Ильясову находить финансирование дорогостоящего проекта самому. Он справился, но дело не в этом.


Спустя какое-то время разговоры о заброшенном доме утихли и группа окончательно утвердилась в мысли снимать фильм дома у Ильясова. Тогда принялись решать вопрос такого свойства. Начали думать, кто же будет в их фильме играть. Потому что все сошлись на мысли, что актёрская игра очень важна для успешного воплощения их безусловно гениального замысла. Но что в то же время плохой актёрской игрой можно и испортить задуманное достаточно основательно. Собственно, испортить можно было не столько зрелищно-сюжетную линию фильма, сколько его философский подтекст. Особенно на это напирал Ракитин. Он говорил, что выражения лиц актёров должны говорить о том, что далеко не всё в этом фильме, как и в этом мире, отражением которого он, собственно, и является, так уж просто, как может показаться на первый взгляд и простая на вид, хотя и леденящая кровь история на самом деле таит пласты и пласты потаённых притчевых мыслей и религиозно-общественных откровений. На что Юхансон предложил:

-- Тогда давайте возьмём профессиональных актёров. Или хотя бы людей, которые уже имеют опыт этого дела. Которые, к примеру, играли в каком-нибудь любительском театре. Не очень большом пусть и не очень значимом, но всё же у них будут какие-то профессиональные навыки, они хотя бы будут знать какие-то элементарные технические приёмы, и так далее. От них дальше уже можно будет требовать каких-то вещей, которые будут нам нужны в плане игры.

Но предложение Юхансона тоже не прошло по ряду причин. Сначала осторожный Иволгин засомневался в том, а не захотят ли упомянутые непрофессиональные артисты денег, затем был приведён аргумент повесомее, хотя и несколько другого плана.

-- А ты вот о чём подумай, сказал Ильясов. - Мы трудимся, вынашиваем замысел, можно сказать спорим и ругаемся из-за того, каким должен быть наш фильм, ищем компромисса, находим его и таким образом пестуем наше безусловно любимое детище (что бы мы про него ни говорили), и тут вдруг приходит какой-нибудь непрофессиональный артист, какой-нибудь Олег Войнаровский, который, допустим, и не плохой-то парень по сути своей, и с которым хорошо посидеть и попить напитков, чем я вчера, вполне вероятно, и занимался, а ты говоришь, что мы должны сами за здорово живёшь посвятить его в наш замысел и в дальнейшем полагаться на его императорское величество, нравится ли ему сниматься в той или иной сцене, и не забракует ли он этот сценарий вообще. Я хорошо знаю этот тип людей.


Не знаю, как уж там, хорошо или не хорошо, а только в одном отношении Ильясов действительно не соврал: в числе его знакомых и правда числился некто Олег Войнаровский, который, правду сказать, актёром никогда не был, а выступал только в детстве воздушным акробатом в цирке. До тех пор был, пока его родители не сорвались и не разбились на фиг в городе Пенза. Но дело, конечно, не в таланте Войнаровского. Дело в данном случае шло к актёрскому мартерству, к сложности выбора из разных имеющихся вариантов того наилучшего, который был бы оптимален в данном конкретном случае.

-- Так значит ты хочешь, чтобы наш замысел воплотился бы максимально аутентично? - спросил Юхансона Ильясов.

-- Хотелось бы на это надеяться.

-- Тогда, боюсь, у нас есть один-единственный выход. Нам придётся играть все роли самостоятельно либо привлекая близких друзей.

-- Что ж, -- скромно резюмировал Юхансон, -- видимо, так и придётся делать.


Тогда принялись делить роли. Роли достались практически всем, кроме Ракитина, который сниматься не очень рвался, а, похоже, испытывал большее желание руководить съёмочным процессом. Возникло два затруднения в ситуации распределения ролей.


Первое затруднение возникло, когда определяли, кто будет играть главную положительную мужскую роль. Там был такой персонаж, который не то чтобы боролся с маньяком, бороться с ними, сами понимаете, дело довольно-таки гиблое, но обозначал сопротивление как-то, являлся положительным героем вообще и любимцем девушек в частности. Все сразу начали тупиться и делать скромные выражения лиц, давая понять, что они-то как раз на эту роль не претендуют, на самом деле желая высказать совсем обратное, что вот именно эту-то роль им и хочется получить больше всего.


Это странно, потому что в глубине своих душ каждый из присутствующих считал себя маргиналом и проклятым поэтом, иные даже специально ездили проверяться на сифилис в венерологический диспансер, дабы таким путём увериться в собственной исключительности. Впрочем, интересная деталь заключается вот в чём. Она заключается в том, что сифилис обнаружили со всем не у них, потенциально гениальных режиссёров и операторов, а как раз у приятеля моего Рыбникова, которого высокое искусство к тому моменту совсем перестало интересовать, а напротив, интересовала главным образом его беспорядочная половая жизнь. Что говорит о том, что в наше время - даже в то время уже - поэты мельчают и теряют нетронутость своей проклятости, что, признаюсь откровенно, не красит наше время.


В конечном итоге синематографисты решили обратиться за помощью к нейтральному Ракитину, который загодя заявил, что сниматься не будет вообще, поскольку будет, наоборот, снимать. Ракитин посмотрел на них в собранный из пальцев квадратик, как бы примеряя объектив камеры, и объявил:

-- Мне кажется, что наилучшим положительным персонажем и защитником девушек, хотя бы и в малой степени, из вас выйдет Ильясов.


Ильясов потупился больше прочих, но внешне сделал вид, что принимает беспристрастное суждение Ракитина. Ракитин же вынес своё суждение на том только лишь основании, что считал, будто Ильясов поддержит его в процессе режиссёрской работы, которую мысленно уже видел своей прерогативой, хотя это, допустим, был ещё не факт. Дальнейшие роли представляли собой по сути череду бессмысленных жертв, попадавшихся на пути философического маньяка в тот или иной момент и в равной степени обречённых. Их призваны были воплощать, соответственно, приятель мой Иволгин, бессловесный Юхансон и возможные приглашённые лица. Второе разногласие возникло при выборе предварительных кандидатур на женские роли. Так или иначе снова каждый хотел соблюсти свой интерес и пригласить особу или особ, в которых был по тем или иным причинам заинтересован лично, чаще всего с банальной целью удовлетворения собственной половой распущенности. Участники проекта дошли чуть ли не до драки в этом вопросе, пока снова не решили прибегнуть к услугам нейтрального Ракитина.


Ракитин дипломатично задумался и вынес соломоново решение:

-- Давайте лучше позовём кого-нибудь, кого мы все знаем в равной степени, а точнее, кого мы все не знаем в равной степени. Вот, к примеру, я слышал, будто у Ильясова есть знакомый артист по имени Олег Войнаровский.

-- Есть, -- сознался Ильясов, настраивающийся на положительную роль.

-- А нет ли у этого Олега Войнаровского знакомой девушки, тоже артистки, которая была бы заинтересована нам слегка помочь?

-- Я узнаю, -- ответил Ильясов, -- только мне кажется, что есть.

Что же касается главной роли в будущем фильме, собственно роли маньяка с философским подтекстом, то здесь почему-то особенных споров не было.


Отчего-то кинематографисты как-то общим консенсусом, без особенных даже разногласий и споров, решили, что наилучшим образом на роль философического маньяка подойдёт Модебадзе.

-- У него фактура соответствует, -- оригинальничал приятель мой Иволгин.

-- Вообще, Модебадзе -- занятный тип, -- вставил своё глубокомысленное замечание Ракитин, который уже полностью погрузился в режиссуру, представляя себе каннские лестницы и разнообразных золотых львов, упоение от пресс-конференций и, разумеется, толпы и толпы поклонников, которым он будет проповедовать, устало куря и с прищуром смотря в объектив, он, гениальный Ракитин.

Хозяин квартиры Ильясов был, пожалуй, единственным, кто в глубине души не был согласен с кандидатурой Модебадзе на эту знаковую роль. В глубине души Ильясов считал, что все роли до единой должен бы играть он, Ильясов, не потому, что он хозяин кватриры, а потому, что он единственный из ныне живущих гениальный актёр, которому доступны любые чудеса перевоплощения. Дальше в глубине души Ильясова опять-таки проходили все эти лестницы, и львы, и прищуры, что и в воображении Ракитина - та же байда, но несколько с другой стороны. Дело не в этом.


Вместо этого Ильясову пришлось связаться с Олегом Войнаровским и даже пить с ним напитки. Олег Войнаровский даже взял у Ильясова в долг деньги на такси, которые потом так и не вернул, что лишний раз приводит нас к мысли о том, что жертвы, которых от обывателя требует так называемое искусство, весьма разнообразны по своей сути. Впрочем, из этого разговора Ильясов извлёк кое-что полезное. Олег Войнаровский, наглотавшись напитков, заявил, что да, есть у него знакомая, которую он лично видит на поприще кинематографии. То есть, это даже не его личная знакомая, это близкая подруга его жены, о которой Олег Войнаровский и вспомнил, видимо, что-то недоброе, потому что как раз в этот момент он начал стремительно собираться домой, в результате чего и произошёл инцидент с одалживанием денег у Ильясова на такси. Одалживанием безвозвратным, а, стало быть, с точки зрения Ильясова, бессмысленным. Бог с ними, никто не давал нам право лезть в личную жизнь Ильясова, не для того мы здесь собрались, хочет одалживать деньги сомнительным типам, пускай одалживает, может быть, у него их много. И к тому же многие забывают, что Ильясов перед этим пил много напитков, что его, отчасти объясняет и оправдывает. Перед отъездом же Олег Войнаровский всё-таки снабдил Ильясова номером искомой дамы, так же как и просветил наконец-таки насчёт её имени. Близкая подруга жены звалась странно Магдалина и работала в магазине мягкой игрушки продавщицей. В кино же её предлагал Олег Войнаровский по таким критериям:

-- Она, это, стихи пишет. Я не знаю, я в стихах не понимаю ни хрена, но жена моя говорит, что хорошие стихи. К тому же, мне кажется, она по типажу вам подойдёт.

-- По какому типажу? Я же тебе не говорил, какой фильм мы снимаем, о чём он будет и так далее.

-- Она, как мне кажется, подойдёт в любой типаж. Очень колоритная женщина, а главное, увлекающийся тип. Если ей понравится сниматься, вы её потом не отгоните отттуда со съёмок ничем.

Ильясов поморщился. Он очень не любил женщин, которые под тем или иным соусом писали стихи. Мужчины -- ещё куда ни шло, за мужчинами готов был Ильясов признать это чудачество и бессмысленную трату времени, мужчины, в конце концов, делают в этой жизни очень много полезного. Поэтому вторых переговоров Ильясов не выдержал. То есть, он даже на них не пошёл, потому что испугался, что не выдержит. В детскую игрушку отправился безотказный Юхансон.


Теперь надо ещё раз сказать, что я знаю всю эту историю больше из третьих рук, от моего приятеля Иволгина. Поэтому я могу что-то не знать и о чём-то неверно рассказывать. Даже вполне это вероятно, что какие-то детали от меня ускользнули.


Итак, осторожный Юхансон отправился на встречу с девушкой Магдалиной в детскую игрушку, преисполненный неясных надежд на встречу с чем-то неведомым, но невыразимо прекрасным. Никто точно не знает, какой у них вышел там разговор в детской игрушке, но зная Юхансона и чуть-чуть имея представление о характере девушки Магдалины, можно предположить, что разговор у них произошёл примерно следующегго содержания.


Осторожный Юхансон начал издалека.

-- А каково это - целый день работать в детской игрушке? - спросил он. - Наверно, интересные ощущения возникают от того, что можно ежедневно наблюдать столько людей следующего поколения. Я думаю, что я бы себя в такой ситуации чувствовал себя крайне неудобно. Хоть прямо сейчас уходи со сцены, в смысле, выходи в тираж. Мне кажется, это должно быть очень обидно, особенно, если ещё молод и полон сил, а ещё более особенно, если являешься молодой, прекрасной и спортивной девушкой, которую я имею счастье перед собой наблюдать.

-- Ничего, я привыкла, -- ответила Магдалина. - Дети они как дети, всё больше капризничают и клянчат у родителей игрушки.

Тогда Юхансон взял с места в карьер.

-- Скажите, Магдалина, Вы знаете Модебадзе?

Юхансон обратился к Магдалине на "Вы", потому что, во-первых, он привык обращаться с женщинами на "Вы", а во-вторых, Магдалина была его старше, если верить народной молве и отдельным свидетельствам участников событий, лет на пять.


Девушка восприняла эти слова неадекватно. Магдалина, надо сказать, не отличалась внешней привлекатнельностью, даже и больше скажу, совсем напротив, была девушка с угреватой кожей и ярко выраженным инстинктом материнства по отношению к молодым людям. Неудивительно поэтому, что жизнь свою Магдалина прожила, погрузившись в творческие какие-то задумки свои собственные, а больше -- своих многочисленных знакомых, а мужа не снискала, как не снискала и спутника жизни или хотя бы какой-то её части. Между тем, снискать их ей очень хотелось, потому что, будем уж откровенны, любая женщина - это прежде всего женщина, и только потом творческий работник и знатный виноградарь, но на первом плане у неё всегда поиск того, что она называет "творческой гармонией", а между нами говоря, просто мужика. Поэтому опять-таки неудивительно, что в словах Юхансона Магдалине послышались игривые намёки, которые она восприняла, как некие авансы, выдаваемые молодым человеком на будущее. Так что Магдалина поудобнее опёрлась о прилавок детской игрушки и благосклонно обозрела Юхансона, поскольку в её ситуации не приходилось быть чересчур разборчивой.

-- Кто ж не знает Модебадзе, -- ответила она с лёгкой дрожью в голосе, вспоминая всегда желанного всеми женщинами кумира дворов и скотобоен. Выяснилось, впрочем, в дальнейшем, что Магдалина про Модебадзе только лишь слышала, а живьём так и не видела никогда, но всё равно втайне мечтала, в знак памяти золотого детства, когда родители были такими молодыми, когда мороженое стоило восемь копеек, а в кинотеатрах ещё показывали подборки советских мультфильмов, когда бегали всем классом смотреть на пожар и различали на глаз все три фирмы джинсов, когда был жив Окуджава и всем было на это плевать. Дело не в этом.


Слово за слово, они разговорились. Юхансон предложил Магдалине сворачивать работу и пойти с ним немедленно пить напитки. Магдалина даже послушалась его, поскольку всё ещё рассчитывала на продолжение тех авансов, образ которых она взрастила в своём воображении. Оказавшись же наедине, Юхансон долго пытал её насчёт морали и этики, а потом в лоб предложил сняться в одном любительском фильме.


Теперь я прошу понять меня правильно. Я не хочу очень уж преувеличивать и утрировать, я не хочу морализировать по поводу распущенности нравов современной молодёжи, тем более, что ни Юхансон, ни, в ещё большей степени, девушка Магдалина к ней не относятся. Дело в том, что Юхансон бездарно и нарочито несовременен, а девушка Магдалина, пусть даже и гоняется, как все женщины, за современностью и последними новинками чулочно-носочной индустрии, никак не может быть отнесена к разряду молодёжи, и не могла быть туда отнесена даже в то время, о котором, собственно, идёт речь, не говоря уж про сегодняшний день, совсем не говоря. Дело, понятно, не в этом.


Итак, выпив напитков, Юхансон стал чуть более развязен, чуть более уверен и парадоксален, чем раньше, а манеры его таинственным образом приобрели некоторую обезоруживающую интимность. Поэтому снова неудивительно, что девушка Магдалина поняла всё в таком ключе, что ей предлагают отчего-то сняться в любительском порнофильме. От этого она сощурилась. Ей не надо было взвешивать все "за" и "против", чтобы принять решение, она была сразу согласна, ей, наоборот, было лестно, что кто-то собирается любоваться, а то и мастурбировать на её немолодое и нечистое, в смысле кожи, тело. Она просто хотела немного поломаться и набить себе цену на всякий случай.


Впрочем, всё это, повторю ещё раз, всего лишь мои домыслы. Вполне возможно, что на деле всё было совсем не так. Факт в том, что, ещё больше сощурившись, она произнесла примерно следущее:

-- Ну, я не знаю. Я никогда ещё не снималась в кино и, право, не знаю, смогу ли я сделать это достойно. А к тому же, я так занята в ближайшие две недели, так занята, не уверена, что мне удастся найти время для этих съёмок. Впрочем, это мне интересно и я очень постараюсь, да, я очень-очень постараюсь выкроить свободную минутку и помочь вам в вашем намерении.


Не ручаюсь, что Магдалина сказала именно "право" или "выкроить минутку", потому что эти слова я передаю тоже со слов, со слов Юхансона, который, как я уже говорил, пил с Магдалиной напитки, то есть, мог и неадекватно воспринимать действительность. После напитков Юхансон, как правило, начинал говорить витиевато и, видимо, высокоморально, чего требовал и от других. После таких слов он стал весьма путано объяснять девушке про философский характер будущего фильма, про то, каков у фильма сюжет, но только всё ещё более запутал. Потом он взял у Магдалины телефон и ушёл восвояси.


Дальнейшие события могут быть изложены с большей степенью достоверности, поскольку совмещают показания многих участников и дополняют друг друга в этом отношении. В ближайшую субботу за этим разговором Юхансона и Магдалины вся компания начинающих гениев собралась на квартире рефлексирующего по этому поводу Ильясова. Присутствовал и Модебадзе. До поры до времени он скромно сидел в углу, перечитывал сценарий и похохатывал в самых неожиданных местах. По плану Ракитина должна была сниматься какая-то застольная сцена с распитием водки. Тут разгорелась нешуточная дискуссия, которую спровоцировал опять-таки Юхансон. Да, надо сказать, что девушка Магдалена тоже была здесь, сидела в кресле, распустив волосы по угреватым щекам, умело скрывая своё разочарование по поводу того, что снимается в обычном фильме, без совокуплений с животными и групповых изнасилований. Так вот, Юхансон стал приводить в пример различных режиссёров с мировым именем, на что он был большой мастер, и требовать, чтобы, в целях достоверности искусства, водка была настоящей.


Режиссёр Ракитин спорил с ним и утверждал, что это вовсе не обязательно, что, поскольку всё в мире и так достаточно условно, не будет ничего страшного, если и водка тоже на этот раз окажется условной, и даже наоборот, тем более сложная задача предстанет перед актёрами - то есть, в том смысле, что от них потребуется изобразить, будто они пьют настоящую водку, хотя они будут на деле пить совсем даже и условную водку.


-- Вот и посмотрим, как вы справитесь с актёрской задачей, -- отмечал Ракитин.

Разные люди поддержали разные мнения. Приятель мой Иволгин, как человек, испытывающий неподдельную любовь к напиткам, немедленно поддержал идею Юханссона о достоверности искусства. Не в целях искусства, правда, а больше в меркантильных целях расптия напитков. Девушка Магдалина как-то осматривала окрестности потерянным взором и была согласна на всё. Натуральная водка, так натуральная, условная, так условная. И в том, и в другом варианте она видела свою прелесть. Модебадзе тоже выступил за натуральную водку, причём, всем показалось, что тон его был мерзок и ёрническ. В конце концов порешили вот на чём. Порешили на том, что попытаются изобразить все перипетии страстей и философских обобщений, используя условную водку, а потом вознаградят себя за это натуральной.


Итак, Ракитин состроил угол пальцами рук и скомандовал "мотор". Разлили в стаканы воду и стали её пить и говорить слова. Слова, как передавал мой приятель Иволгин, говорить не особенно умели, выражения всё больше были не те, да и Ракитин придирался. Поэтому воды пришлось пить много. Стаканы так и летали туда-сюда. Поднимались и опускались с всё увеличивающейся частотой. Вероятно, из-за неумеренного потребления воды и случилось то, что в конце концов случилось. Сначала девушка Магдалина должна была сказать какую-то очень уж патетическую фразу, ну или, она это так себе представляла. Она саданула очередной стакан воды, вскочила из-за стола, взъерошила волосы особенно тщательно и что-то такое взвыла, так что даже с максимальной серьёзностью относившийся до тех пор к делу Юхансон не смог удержаться от улыбки. Самым вежливым из присутствующих оказался приятель мой Иволгин. Он не улыбнулся, не говоря уже о том, чтобы заржать в голос, как сделали некоторые особенно невоздержанные граждане, включая Модебадзе.


Разумеется, девушку Магдалину такое пренебрежение к собственным актёрским талантам обидело, и она обиделась. Обидевшись, она обиженно села в углу и отказалась принимать дальнейшее участие в съёмках. Тогда вспылил режиссёр Ракитин. Вспылив, он вспыльчиво сообщил собравшимся, что это не бардак всё-таки, а довольно-таки серьёзное мероприятие, что фильму этому суждено, по всей вероятности, войти в анналы всех без исключения кинематографических энциклопедий мира. И что ради такого дела, вспыльчиво продолжал Ракитин, стоило бы умерить свои личные амбиции и не дуться, когда друзья тактично подсказывают о недостатках, тем более, что в фильме единственная значимая женская роль, без которой всё дело просто-напросто накроется женским половым органом и ничего не получится. Тогда все как-то усовестились и принялись уговаривать девушку Магдалину сменить гнев на милость и перестать обижаться и продолжить сниматься, тем более, что съёмки постепенно идут к концу и скоро уже принесут натуральные напитки, которыми можно будет заглушить всю боль от неудавшегося шедевра. Особенно усердствовали в уговорах миротворец Юхансон и приятель мой Иволгин, который просто очень не любил всевозможные конфликты и старался пресекать их на корню вплоть до мордобоя, если это оказывалось нужным для пресечения. Здесь он, конечно, не мог прибегнуть к мордобою, поскольку женщин мой приятель Иволгин отчего-то не бил, но уговаривал он Магдалину долго, особенно напирая на то, что из-за её упрямства всё отдаляется час распития напитков, то есть, грубо говоря, давил даме на жалость.


В конечном итоге случилось вот что. Случилось то, что все съёмки пошли-таки насмарку, и виноват был в этом Модебадзе. Девушка Магдалина уже поддалась на уговоры моего приятеля Иволгина и заняла своё место за столом с условной водкой, предварительно, правда, заявив, что она не знает, чего надо собравшимся.

-- Я не знаю, -- заявила она, -- чего вам в конце-то концов надо. Вы тогда определитесь, пожалуйста, и говорите мне : "Делай так" или "Так не делай", и я буду поступать соответственно, и вы все будете довольны. Потому что я хочу сделать, как лучше, а вы мне не даёте так сделать. Вы считаете, что я порчу всё.


С этими словами девушка Магдалина уселась за стол с условной водкой с твёрдым намерением ничего больше от себя не предпринимать, а делать ровно то, что ей велят, в особенности велит режиссёр Ракитин. Режиссёр Ракитин недовольно посмотрел на неё сквозь пальцы рук и сказал, что там будет видно, что будет дальше. А дальше было вот что. Дальше как раз должна была идти достаточно важная сцена с философским маньяком. Он должен был появиться из ниоткуда, зарезать огромным кухонным ножом первую жертву и аналогичным образом исчезнуть в никуда. Модебадзе, который должен был играть эту знаковую роль, выдали огромный кухонный нож, даже проржавленный какой-то, из личных запасов Ильясова. Модебадзе взял нож в руку и стал примерять его к руке, кромсая воздух. Режиссёр Ракитин и на него посмотрел недовольно и сказал, что хватит дурака валять, что время - деньги и наоборот, и что пора бы уже и снимать эту сцену. Тогда Модебадзе наклонил голову набок, сделал, в его представлении, страшную рожу и, вертя ножом в руке, покрался по комнате к своей первой жертве, которой, по сценарию, как раз и была девушка Магдалина. Все засмеялись, очень уж потешно выгладел Модебадзе. Один только режиссёр Ракитин сказал:

-- Это у тебя как-то смешно получается. Здесь не должно быть места смеху, а должно быть место иррациональному ужасу и философским обобщениям. Давай попробуем ещё раз.


Модебадзе снова скроил страшную рожу, призванную, очевидно отображать иррациональный ужас, однако у него опять получилось смешно. Все снова рассмеялись, а режиссёр Ракитин потребовал ещё дубль. Тогда Модебадзе решил постараться, как сообщал мне приятель мой Иволгин, который принимался в этом месте рассказывать как бы рапидной съёмкой, чтобы подчеркнуть важность момента для истории. Итак, вот что было в третий раз. В третий раз Модебадзе завёл глаза к переносице, удобнее перехватил нож в левую руку и приоткрыл рот, очевидно, для большего страха. Потом он медленно пошёл по комнате, вертя головой и издавая странные звуки, что-то среднее между "А-ааа!" и "Р-рррр!". Для страха он ещё как-то загребал свободной правой рукой в воздухе, как будто плыл. Участники процесса съёмок не выдержали и покатились со смеху. Режиссёр Ракитин тоже не выдержал и послал моего приятеля Иволгина за напитками.

-- А у нас уже всё давно и готово! -- готовно отозвался приятель мой Иволгин и чуть было всё не испортил. Потому что тогда режиссёр Ракитин начал распространяться о том, что это всё было подстроено, и все заранее знали, что Модебадзе, на которого возлагалось столько надежд, возьмёт и вот таким вот нелепым образом всё запорет. Только напитки, вовремя поданные моим приятелем Иволгиным, и утешили режиссёра Ракитина.


В любом случае, Модебадзе сослужил невероятно большую службу всему мировому кинематографу и, как знать, возможно, что и всей мировой культуре вообще. Сознательно или бессознательно, он сделал так, что этот фильм не вышел на экраны, и хрупкий разум подростков всего мира оказался лишён этого непосильного для него испытания. Потому что, выпив напитки, скорее, участники событий захотели продолжить это дело, чем продолжить съёмки, которые так постепенно и заглохли. Модебадзе не дал состояться одному ненужному фильму, тем самым проделав свою часть той работы, которую мы с вами, я считаю, должны выполнять каждый день, по нескольку раз в день. Поэтому Модебадзе достоин самых лестных слов в этой связи. Он доказал, что не зря мир обращается вокруг него. Модебадзе навсегда!


После этого мои сведения о Модебадзе сделались крайне отрывочны, почти исчезли мои сведения о Модебадзе. Однажды мне говорили, что он ехал в транспорте с каким-то другом не то недругом (кто их, по большому счёту, сейчас разберёт) и беседовал на околомузыкальные темы. Ещё я преиодически продолжал встречать его на различных мероприятиях, связанных, опять-таки, с музыкальной жизнью нашего города. За это время большая часть людей, о которых шла речь выше, успели превратиться в людей удивительной судьбы, другая же часть людей благополучно исчезла из моей жизни. Дело не в этом. Дело в том, что вот так вот, если сесть и подумать, то жизнь моего круга прошла целиком и полностью под знаком Модебадзе, он стал нашим хромым бесом, который носится над городом душными летними ночами и заглядывает под крыши неспящих. Даже те из моих приятелей, которые никогда не видели Модебадзе, много мне о нём рассказывали. Например, однажды я поехал в Санкт-Петербург или, как сейчас модно говорить, Ленинград.


Четвёртая вставная сказка (или, точнее, быль, хотя кто их, опять-таки, разберёт) о том, как я ездил в Санкт-Петербург или, как сейчас принято говорить, Ленинград

То есть вот что. Тут надо сначала расставить некоторые точки над и, или, как сейчас принято говорить, над ё. Хотя для чего расставлять точки над ё, непонятно, поскольку они и без того там уже стоят. С другой стороны, расставлением точек над и мы превращаем её в неизвестную лингвистике букву, которую, что самое страшное, неизвестно как надо произносить. Словом, как сейчас стало принято говорить, короче, дело было так. То есть, и нет. Я ездил в помянутый Санкт-Петербург не один раз и даже не два, а достаточно большое количество раз с разными целями. Впервые я туда ездил, кажется, когда мне было шесть не то семь лет. Из той давней поездки я помню только, как на меня нагадилда птица и как мне было страшно на кладбище. Вообще в детстве я часто ходил по кладбищам. Не помню, почему, но одно могу сказать совершенно точно. Совершенно точно могу сказать, что эти походы мне не нравились.


Осталось выяснить, зачем же я тогда ходил на эти самые кладбища, раз я так это дело не любил и даже больше скажу, боялся я кладбищ. Не то, чтобы я думал, что сейчас на меня из могилы поскачет вампир или там вурдалак, нет, нечисти я не очень боялся, а боялся я, скорее, покойников. Даже не то чтобы боялся, просто мне было неприятно присутствовать с ними на одной территории. Из второй поездки в Санкт-Петербург я помню памятники архитектуры и искусства и то, как мне было страшно наверху какого-то собора. Помимо того, что я не любил покойников, я ещё очень не любил в детстве находиться на высоких зданиях, вообще на высоте над уровнем моря. Да что там - откровенно боялся. Тут я совершенно конкретно боялся упасть или непроизвольно спрыгнуть вниз. Потом я повзрослел и стал ездить в Санкт-Петербург пить напитки. Там отчего-то можно было этому научиться.


Особенно хорошо, помню, можно было научиться пить напитки под мостом. Был там какой-то один мост, который, в отличие от других, на ночь не разводили или, как сейчас принято говорить, не кидали на бабки, так вот под ним было особенно хорошо учиться пить напитки. Впоследствии я узнал, что Модебадзе, когда бы ни приезжал в Санкт-Петербург, обязательно посещал этот мост, что-то у него с ним было связано. Из того периода я помню следующие высказывания:


-- За всё ответит Джугашвили! - хорошо помню такое высказывание. Я, допустим, могу плохо помнить, по какому поводу данное высказывание было сделано, и кто его высказал, но чётко помню, что оно должно быть произнесено строго командным тоном и непременно при этом надо стукнуть кулаком по столу. Вот так вот:

-- За всё ответит Джугашвили! - и по столу.


Ещё я помню и другие высказывания. Помню такое ещё высказывание:

-- Двенадцать бутылок пива - это вам не хухры-мухры!

Про это высказывание я даже помню, кем оно было сделано и при каких обстоятельствах. Оно было сделано ещё одним приятелем моим, Селивановым, в обстоятельствах распития напитков. Среди тех, с кем я тогда ездил в Санкт-Петербург учиться пить напитки, был и приятель мой Селиванов. Селиванов уже тогда являл собой все задатки человека удивительной судьбы, впрочем, что ещё более удивительно, впоследствии он им так и не стал, причём причина этого осталась для меня неизвестной. Подобно другому моему приятелю, Маркевичу, человеку удивительной судьбы в чистом виде, Селиванов в один прекрасный момент просто утерялся из виду и пропал из поля моего зрения, но тогда, когда мы ездили в Санкт-Петербург учиться пить напитки, Селиванов из нас из всех представлялся наиболее вероятным кандидатом на роль человека удивительной судьбы и больше других преуспевал в искусстве пить напитков. Излишне говорить, что Селиванов знал Модебадзе, и не просто знал, а хорошо знал и даже на определённом этапе был чем-то вроде его доверенного лица. И вот.

И вот. Высказывание -Двенадцать бутылок пива - это вам не хухры-мухры -- было произведено именно Селивановым в процессе обучения пить напитки, после того, как он выпил означенное количество поименованного конкретного напитка. Хотя это вопрос спорный, потому что никто не видел, как он их пил. Нет, то есть, все, конечно, видели, как он пил напитки, но чтобы он пил именно пиво и именно двенадцать бутылок, как-то у нас не зафиксировалось. Хотя постольку, поскольку Селиванов считался предрасположенным к тому, чтобы стать со временем человеком удивительной судьбы (никто тогда из нас и подумать себе не мог, что Селиванов не станет человеком удивительной судьбы), верили ему тогда почти безоговорочно. Так вот. Выпив, по его словам, означенное количество поименованного напитка, Селиванов исчез. Он шлялся где-то полночи, а потом вернулся в гостиницу, приставал к престарелой горничной с недвусмысленными предложениями, после чего, быв отвергнут, улёгся спать. Позже до нас доходили разнообразные слухи о его ночных похождениях. Так, например, одними утверждалось, что он насильно заставлял водителей трамвая катать себя ночью по Санкт-Петербургу и показывать достопримечательности. По другим сведениям, он, наоборот, просто встал постоять на трамвайных путях и не давал проезда встречному трамваю, утверждая про него:

-- Он же не трамвай, объедет.


В любом случае, в таинственных ночных приключениях Селиванова заметную роль играл трамвай. Дело, разумеется не в этом. Все эти сведения сообщаются мной исключительно для того, чтобы передать антураж тогдашних наших поездок в Санкт-Петербург учиться пить напитки. Оставаться в стороне от всенго происходившего было очень сложно, потому что иначе терялась всякая возможность, даже теоретическая когда-либо стать человеком удивительной судьбы, в чём тогда состояло наше единственное честолюбивое устремление. И вот один раз мне случилось остаться в стороне. Я неожиданно заболел. Только вчера я наравне с прочими пил напитки и говорил о том, что завтра мы опять будем пить напитки. Так тогда протекали наши разговоры. Ещё мы обсуждали, какие именно напитки будем пить завтра, и послезавтра, и все дни, оставшиеся до нашего отъезда. И вдруг, уйдя в хорошем настроении в свой номер, я почувствовал что-то неладное. Меня начал бить сильный озноб и я как-то очень сильно вспотел. Ещё я не мог уснуть, потому, отчасти, что мой пот перешёл на простыню моей кровати, и обе они, и простыня, и кровать, сделались мокры до невозможнотси, и вот эта-то влага, в числе других причин, не позволяла мне погрузиться в сон. Я мучился от того, что не мог уснуть, и от того, что кровать моя и простыня на ней мокры, тоже мучился, и от того, что бил меня нешуточный озноб, тоже мучился, а ещё мучился от того, что за стеной мои приятели продолжали пить напитки и разговаривать о чём-то своём, мне на тот момент недоступном. Потом я помню, что кто-то из приятелей моих заперся в ванной и никак не желал оттуда вылезать (как выяснилось впоследствии, ему было не то плохо, не то он в этой самой ванной уснул, не то и то, и другое, вместе взятые), короче говоря, значительное время ушло на то, чтобы убедить его вылезти из ванной и снова присоединиться к остальным приятелям моим и пить с ними напитки дальше. Всё это не способствовало улучшению моего состояния, ни в физическом, ни в моральном смысле, поскольку я на своих приятелей изрядно тогда злился. Никак, думалось мне тогда, не могут они понять, что человеку здесь, за стеной может быть плохо, в действительности плохо, а не то, чтобы он притворялся, потому что ему вдруг расхотелось пить с ними напитки - такие случаи бывали. Время от времени ко мне в незапертый гостиничный номер врывался тот или иной из моих приятелей и с разными интонациями говорил мне:

-- Чего валяешься, пойдём водку пить.

На мои слабые заверения, что мне плохо, что я болен и склонен, скорее, предаться размышлениям о вечном, чем к распитию напитков, они непонимающе хмыкали и удалялись. Что лишний раз свидетельствует о несовершенстве человеческой натуры, о том, что даже люди самых что ни на есть удивительных судеб (как в то время, так и впоследствии - причём, впоследствии больше) порой бывают черствы и неприязненны к ближнему своему, пусть даже не такой уж он им и ближний. Дело не в этом.


Дверь в номер я не запирал потому, что со мной жили в номере ещё два приятеля моих, то есть, нет, неправильно. Это были уже скорее не непосредственно мои приятели, а, скорее, приятели приятелей моих, а по отношению ко мне, как бы это выразиться, знакомцы, что ли, которых я даже и имён-то уже толком не помню, а помню только какие-то странно звучащие прозвища. Один из них прозывался, кажется, Хирург, и его имени я не помню совершенно точно. Другого звали по паспорту Алексеем, но Алексеем его никто не называл, а также не называли его Лёшей, Лёхой или как-нибудь ещё подобным образом, а его прозвище было отчего-то Творог, и вот я не запирал номер потому, что у нас был один ключ на троих, и я опасался, что, напившись напитков, мои временные сожители Хирург и Творог не смогут попасть к нам в номер, потому что я засну, устав бороться с влажной простынёй, и они будут шуметь, и снова меня разбудят, а ещё, не дай бог, сбежится кто-либо из гостиничного персонала, чтобы их утихомирить, а равно и взломать дверь в мой номер, словом, цепочка размышлений моих была извилиста и болезненна.


Мне кажется, что слово "знакомцы", которое я решил использовать в данном контексте, очень верное слово и очень верно передаёт сущность отношений, которые существовали между мной и этими людьми, Хирургом и Творогом. Если кто-либо думает, что я отклоняюсь от цели своего очерка и забываю о Модебадзе, то это не верно, как раз я и веду к тому, что рамки влияния Модебадзе на мою - да что там на мою, на всеобщую жизнь - простирались далеко за пределы нашего города, вплоть до самого до Санкт-Петербурга, а скорее всего, что и дальше. Это выяснилось не далее, как на следующий день. Я проснулся в не очень хорошем расположении духа и с не очень хорошим самочувствием. В прошлую ночь мне так и не удалось как следует выспаться, потому что сначала продолжалась эта беготня с кем-то, кто заперся в ванной, потом люди вваливались ко мне в пропотевший номер с требованием немедленно выздоравливать и идти с нимси пить напитки (здесь я представил, как с подобными словами Христос попытался бы воскресить Лазаря, и что бы у него вышло, хотя, допустим, всё зависит от того, как Лазарь относился к напиткам, если бы так, как, к примеру, мой приятель Иволгин, то воскрес бы ещё с большим удовольствием, чем за так), а уже потом долго приходили и укладывались по очереди спать мои знакомцы - сначала Хирург, а потом уже Творог, причём этот последний стонал и не мог никак прицельно опуститься в кровать, всё время промахивался, что, как вы понимаете, отняло ещё сколько-то времени. Дело опять-таки не в этом. На следующий день решил я вылечиться. По нескольким причинам я так решил. Одна причина была та, что всё-таки болеть я не любил тогда, как, впрочем, и сейчас не люблю, я полагаю, что болеть вообще никто не любит, вот поэтому я и решил вылечиться, чтобы больше не болеть. Вторая причина была та, что мне всё-таки, пусть чуть-чуть, но было завидно, что приятели мои пили напитки и общались в неформальной обстановке, и, как всегда это бывает, это их общение в неформальной обстановке мне, такового общения лишённому, представлялось гораздо более увлекательным и, как бы это выразиться, далеко идущим, что ли, чем оно было на самом деле, поэтому я тоже очень хотел вылечиться. В те времена моё представление о лечении заключалось в том, что надо немедленно ехать в аптеку, покупать там разнообразные таблетки и употреблять их незамедлительно в большом количестве, запивая чем придётся, а проще всего - водой из-под крана. Хотя и это неправда, покупал я, в основном, один только аспирин, поскольку твёрдо был уверен в его целебных качествах.


Дело не в этом. Город был незнакомый, ну, или, относительно незнакомый, потому где находилась ближайшая аптека, я не знал и немало этим обстоятельством мучался. К тому же, как всякому больному человеку, мне нужна была компания, кто-то, кому бы можно было пожаловаться на своё плохое самочувствие и испросить участия, хоть в какой форме. А приятели мои все собирались продолжать вечером пить напитки - потому что за этим-то они, собственно говоря, и приехали в Санкт-Петербург, а больше им там делать было нечего, потому что осматривать достопримечательности они не собирались, то ли потому, что всё видели, то ли потому, что просто не испытывали желания. Впрочем, один раз приятели мои - и со мной вместе, это было ещё до того, как меня скрутил неведомый недуг - так вот, забежали мы один раз в Государственный Эрмитаж, но забежали мы туда очень незадолго до закрытия, к тому же, после распития напитков - что неудивительно, потому что практически всё, что происходило с нами тогда, происходило с нами либо во время, либо после распития напитков - такой фазы как "до распития напитков" у нас тогда просто не наблюдалось, ну, то есть, у приятелей моих не наблюдалось совсем, а у меня не наблюдалось до того, как меня скосил недуг. Поэтому в аптеку со мной никто идти не хотел, то есть, они, возможно, мне и сочувствовали, но как-то неявно, то есть, сочувствие их выражалось вяло и неактивно. Тут я осмотрелся и решил пойти на сделку.


Сделка эта была не финансового характера, а вот какого. Я как-то узнал, что знакомец мой Хирург прибыл в Санкт-Петербург не одних только напитков ради, а была у него одна конкретная цель. Дело в том, что, подобно Модебадзе, знакомец мой Хирург играл в какой-то музыкальной банде, а кажется, даже ещё и пел. И вот сообщили ему, что есть возможность с этой его музыкальной бандой выступить где-то в Санкт-Петербурге на каком-то концерте либо мероприятии. Для этого надо было знакомцу моему Хирургу прийти в гости к одному питерскому хмырю, которого я даже не помню и прозвища, а не то что там имени или фамилии. Жил этот питерский хмырь тоже на какой-то улице, которую Хирург не знал. В общем, ситуация у знакомца моего Хирурга складывалась тоже не из лучших, и состояние его неуютности перед лицом предстоящих приключений было вполне адекватно моему чувству неуютности, вызванному скосившим меня недугом.

Тогда я решил провести с Хирургом беседу по типу переговоров.

-- Хочешь, -- предложил я ему, -- я пойду с тобой к питерскому хмырю и, более того, помогу тебе найти улицу, на которой он живёт?

-- Конечно, хочу, -- отвечал мне Хирург.

-- Изволь, я поддержу тебя в трудную минуту и даже скажу питерскому хмырю о том, какая замечательная у тебя музыкальная банда, которую я, между нами, ни разу не слышал, но с одним условием.

-- Это каким же?

-- Ты, в свою очередь, зайдёшь со мной в аптеку, где я куплю себе аспирин, и будешь всячески поддерживать меня и ободрять в моей борьбе с недугом, которая, как я надеюсь, завершится для меня победно.

-- Решено, -- резюмировал Хирург. - Так мы и сделаем.


И мы действительно сделали так. Cначала мы пошли в аптеку, где я сдуру купил аспирин не в таблетках, то есть, опять-таки, не то, что бы совсем не в таблетках, а он был в таких таблетках, которые надо разводить водой, тогда они шипят и наполняют воду пузырьками и специфическим вкусом, а проще говоря - растворимый аспирин я купил. Разумеется, его надо было в чём-то растворить, и я слегка потерялся. Тогда Хирург сказал:

-- Давай зайдём позавтракать в кафе. Я чаю выпью, а ты, хочешь, тоже чаю выпей, но главное - возьми себе просто воды, разведи аспирин и выпей.

Мы снова поступили так, как договаривались и зашли позавтракать в кафе под названием "Пирожковая". Там мы взяли очень много пирожков и принялись их есть. Ещё Хирург взял чай и стал его пить. А я тоже взял чай, чтобы было чем запить многочисленные пирожки, а ещё взял простой воды, чтобы после еды, как положено, развести аспирин и выпить. Пока мы ели пирожки и пили чай, в углу кафе под названием "Пирожковая" толклась компания каких-то молодых людей сомнительно оборванного вида, но с огнём большевистским в глазах. Всё время, пока мы ели, они смотрели на нас с плохо скрываемой неприязнью, которую я принял было за зависть. В то же самое время Хирург смотрел на них. И так он смотрел на них, смотрел, а потом не доел последний пирожок. То есть, не то чтобы не доел, он даже не стал его надкусывать. Возможно, мне показалось и то, и другое, то есть, не про Хирурга в смысле, а про неприязнь и зависть в глазах молодых людей. Возможно, не было никакой неприязни и зависти. Когда Хирург недоел последний пирожок, вернее, когда он оставил его нетронутым, он мотивировал это так:

-- Пускай ребятки побалуются, -- и сказал он это весьма прочувствованно, за его словами так и читалась его собственная удивительная судьба, человеком которой он, как мы все выяснили впоследствии, так и не стал, а, напротив, остепенился и стал зарабатывать деньги и содержать семью.


Ребятки и вправду выждали, пока мы выйдем из-за стола кафе "Пирожковая" и отойдём на улице от этого самого кафе на несколько метров - я оглядывался, хотя, возможно, с моей стороны это было неприлично - и набросились на пирожок всей толпой. Надо было мне тоже оставить им свой последний пирожок нетронутым, подумал я тогда. Хотя, может быть, я тогда так и не подумал, но, во всяком случае, сейчас я думаю именно так.


Я, конечно, пошутил про большевистский огонь. То есть, огонь-то у них в глазах был, но, должно быть, просто голодный, а вовсе никакой не большевистский.


Ещё я должен пояснить вот что. Как я заметил, зарабатывание денег и содержание семьи как-то всегда противоречит удивительной судьбе. Во всяком случае, люди удивительной судьбы, как правило, не бывают в этом замечены.


Пока мы ели пирожки в кафе "Пирожковая", обнаружилось, что у меня ещё и насморк открылся. Тогда Хирург предложил мне зайти ещё в одну аптеку, чтобы купить хотя бы капли в нос, с целью хоть косметической борьбы с насморком.

-- Потому что общеизвестно, -- пояснил Хирург - что насморк победить нельзя, он всегда проходит сам, но так тебе хоть полегче дышать будет на время.

Хирург проявлял благородство. Я преисполнился к нему благодарности и торопил идти к питерскому хмырю. Тогда мы купили карту и стали изучать, как нам проехать к питерскому хмырю. Оказалось, что нам надо было ехать в строго определённую точку, а именно, на один из питерских вокзалов, там садиться на трамвай и ехать к хмырю в спальный район умеренной современности. В том смысле, что этот спальный район, где жил питерский хмырь, не был чересчур новым, но не был и древним, а, судя по его внешнему виду, производил впечатление района, который был построен где-нибудь в семидесятых годах двадцатого века - как-то так.


Тут я подумал, что хорошо бы нам позвонить питерскому хмырю и сообщить ему вообще о том, что мы идём. Я сказал об этом Хирургу. Оказалось, что он об этом уже думал. Ещё оказалось, что телефон питерского хмыря у него есть, он был записан на пачке сигарет. Хирург стал звонить питрескому хмырю. Хмырь был дома и велел нам ехать к нему немедленно. При этом он ещё раз рассказал нам про этот самый трамвай, про который мы уже всё знали из изученной нами карты, объяснил, на какой остановке нам выходить - чего мы до конца не уяснили себе из карты, и как двигаться дальше уже оттуда, с остановки.


Мне понравилось изучать карту вместе с Хирургом. Мне вообще нравилось в те времена путешествовать, причём путешествовать экстремально, ну, или в тех пределах экстремально, в каких я мог себе это тогда позволить. Я очень любил ориентироваться в чужих городах по карте и, реже, по расспросам прохожих. Так, помню, не то в ту же поездку, не то в предыдущую поездку в Питер мы с приятелем моим Рыбниковым искали для чего-то шоколадный завод. Кто-то там тоже жил возле этого шоколадного завода, которому мы должны были что-то передать, точно не помню. Ещё я любил ориентироваться вообще в одиночестве и часто оставлял своих приятелей и знакомцев пить напитки или готовиться к тому, чтобы пить напитки - это были два наших основных занятия в тот период - и шёл бродить один по улицам разных городов. Я ставил себе какие-нибудь промежуточные, но осязаемые цели, как, например, найти какое-нибудь здание, о котором я только слышал или читал или видел в прошлый приезд мельком, и старался эти цели выполнять. Когда бродишь один по незнакомому городу, то ощущения путешествующего, ради которых, собственно, и едешь в разные места, усиливаются и как-то квинтессируются, что ли, если есть такое слово. Это был тот экстремальный туризм, который я мог себе позволить. Я не мог себе позволить такой экстремальный туризм, который мог себе позволить Модебадзе, по рассказам моих приятелей. Приятели мои (тот же Рыбников, в частности) рассказывали про Модебадзе, что Модебадзе мог приехать в незнакомый город вообще без денег или с самой минимальной суммой из всей группы путешествующих, и умудрялся в результате жить в этом самом незнакомом городе едва ли не лучше всех в группе засчёт своих многочисленных знакомств во всех, как казалось Рыбникову, точках земного шара и засчёт личного обаяния.


Поскольку мы с Хирургом не были близко знакомы, то путешествовать с ним по незнакомым местам было очень похоже на то, как можно путешествовать одному. Так, например, я совсем не помню, о чём мы с Хирургом говорили в трамвае, как не помню и того, говорили ли мы в трамвае вообще, а зато помню я вот что. Помню я, что несколько дет спустя после той поездки к питерскому хмырю я ехал, уже в своём родном городе, в трамвае на работу. Было по-моему лето. И вдруг я увидел Хирурга, которого, кстати сказать, до этого времени повторно не встречал вообще ни разу. Очевидно, Хирург тоже ехал на работу, потому что одет он был чрезвычайно цивильно и припанкованность свою куда-то растерял. Самое же примечательное то, что Хирург меня совсем и не узнал, либо сделал вид, что не узнал. Но я думаю, что он действительно меня не узнал, потому что с чего бы ему делать вид, что он меня не узнал, я его, кажется, ничем не обижал.


Дело не в этом. Предположим, что в трамвае мы всё-таки ни о чём не разговаривали, и примерно вот такие вот мысли крутились у меня в голове, пока мы не приехали на нашу остановку. Но вот мы и приехали на нашу остановку и, соответственно, вышли из трамвая. Мне было откровенно плохо, видимо, действие таблеток, растворённых мной в кафе "Пирожковая", прекратилось либо температура у меня была просто слишком сильная, так, что таблетки не помогали мне в принципе. Разыгрывался насморк всё сильнее, капать в нос неприятной разъедающей жидкостью приходилось чуть ли не ежеминутно. К тому же, кажется, у меня начало болеть горло и я болезненно и сухо кашлял. Этого я, конечно же, могу точно не помнить, помню я только то, что, учитывая мой возраст на тот момент - который был достаточно юный, не устану повторять, что всё ещё было тогда у меня впереди, практически всё - это было одно из самых тяжёлых заболеваний, которые я внятно помню. То есть, допустим, мне говорили, что в детстве, совсем в глубоком, лет в шесть я болел ангиной и свинкой, но этого я внятно не помню. Из болезни свинкой я помню только то, как я ходил по квартире, обмотанный жёлтым шарфом, и совсем не думал тогда о Маяковском, что непременно случилось бы, заболей я свинкой сейчас. Из болезни ангиной я помню, что я лежал у бабушки дома - возможно, родители меня бросили на время болезни ангиной, не хотели иметь дело с заразным ребёнком - и читал старые журналы "Здоровье" и "Советский экран" в большом количестве. Чтение этих журналов, вполне возможно, многое предопределило в моей дальнейшей жизни, в частности, вполне может быть, что предопределило различные черты моего характера, но ещё больше преодпределило мою жизнь моё знакомство - а точнее, как раз незнакомство с Модебадзе, уж не знаю, понятно это или нет, но в моей жизни это сыграло очень важную роль. Хотя не только в моей, а и вашей, уважаемый читатель, воспользуюсь таким запрещённым приёмом, раз уж вы это читаете.


Мне кажется, что по латыни болезнь свинка называется гораздо более интересно, чем по-русски. По латыни она называется так: мумпс. Мне кажется, что это гораздо более благозвучное название, чем свинка, тем более, что к реальным свинкам эта болезнь имеет самое отдалённое отношение, ведь у человека, болеющего этой болезнью, не вырастает пятачок, хвостик или щетина, то есть, щетина, возможно и вырастает, если речь идёт о взрослых мужчинах, но я-то болел мумпсом (я настаиваю на таком варианте, или даже так: у меня был мумпс) в глубоком детстве, лет в шесть, так что щетина у меня, понятно, вырасти не могла. Дело не в этом.


Итак, мне было плохо, но я держался и не жаловался, помня об и так значительном благородстве Хирурга. Я даже пытался курить, впрочем, безуспешно. Как известно, когда болеешь, раздражена бывает обычно, во всяком случае, у меня, слизистая оболочка горла, и курение неприятно и порой болезненно. Вот об этом я как раз сообщил Хирургу.

-- Даже курить не хочется, -- пожаловался я.

-- Аа, -- сочувственно отозвался Хирург.


Тут мы пришли. Пройдя по слякоти, мы нашли дом питерского хмыря, а чуть погодя, нашли и его квартиру. Хмырь открыл нам сам. Он был молод, длинноволос и волосами тёмен. Одет он был в спортивный костюм, но не гопнического типа, а какой-то приличный спортивный костюм, в котором не стыдно принимать гостей, то есть, и не в костюм даже, а, по-моему, даже в тёмно-синюю простую футболку и спортивные, да, штаны. На руке его была одета полосатая резинка, какие носили несколько раньше того времени люди, которые играли в различных музыкальных бандах. В руке питерский хмырь крутил барабанную палочку.

-- Привет, -- сказал Хирург. - Меня к вам направили по поводу концерта.

-- Да-да, -- сказал питерский хмырь. - Только зачем же на "вы". Меня предупредили, что ты придёшь. А это тоже твой друг музыкант , -- хмырь показал на меня.

-- Нет, это так, -- сказал Хирург. - Он просто со мной.

-- У нас соглашение, -- пояснил я.

-- Всё равно, проходите оба, -- питерский хмырь демонстрировал неподдельную любезность.

-- Это кто к тебе пришёл? - раздался из другой комнаты чуть дребезжащий женский голос, и так обнаружилось, что у питерского хмыря тоже есть мама. Это вообще забавно, когда начинаешь думать о том, что мамы есть у всех хмырей, даже самых питерских.

-- Это моя мама, -- поясняет питерский хмырь. - Она сегодня дома. Она готовит потрясающий суп. Вы хотите супа?


Мы с Хирургом как-то не ожидали такого поворота событий, поэтому от супа мы отказываемся. К тому же мы не перестаём держать в голове вот что: у нас не так много времени. Наши приятели и знакомцы куда-то вечером намылились, откуда они поедут сразу на вокзал, чтобы через несколько часов оказаться уже дома. А у нас с Хирургом нету билетов, поэтому нам никак нельзя пропускать тот момент, когда наши приятели и знакомцы тронутся в то самое место, куда они собираются, хоть мы с Хирургом и не имеем ни малейшего представления ни о том, где это место находится, ни о том, что это, собственно, вообще такое. Можно только предположить, что наши знакомцы и приятели пойдут куда-то снова пить напитки, просто потому, что другие представления о развлечениях были нам тогда чужды, но даже это предположение нам ничего не даёт, ибо таких мест, где можно было бы пить напитки, суть неисчислимое множество, и не только в Санкт-Петербурге. Впрочем, у нас есть достаточно времени, чтобы нормально пообщаться с питерским хмырём и не ударить в грязь лицом. В большей степени это касается Хирурга, которому важно поддерживать о себе определённые представления, как о человеке, который играет в музыкальной банде. Я болею, поэтому на тот момент мне всё равно. Впрочем, от супа мы всё равно отказываемся.


-- Ну хоть пива-то выпейте, от пива-то вы, я полагаю, не откажетесь, -- проявляет дальнейшее радушие питерский хмырь. - Это вам не то пиво, которое в рекламах показывают, вы, наверное, и не слышали про такое.


Тут он приносит нам две бутылки пива, про которое, и вправду, не знаю, как Хирург, а я никогда не слышал ни до того, ни после того, поэтому я даже и сейчас не помню, как оно называлось. Точно могу сказать только, что на этикетке был нарисован какой-то зверь, породу которого я указать не могу. Хирург, делать нечего, поддерживает образ человека, который играет в музыкальной банде. Люди этого образа обычно пьют пиво в любом состоянии и в любое время суток. Хирург ещё с надеждой смотрит на меня. Я помню о его аптечном благородстве и пытаюсь его не подвести: подумаешь, что я не играю ни в какой музыкальной банде, я тоже делаю вид, что я тут свой, что мне тоже по барабану, когда и сколько пива пить, я даже причмокиваю, хотя меня бьёт ощутимый озноб. Питерский хмырь не замечает моего состояния и смотрит на меня одобрительно.

-- Это на самом деле лучшее из местных пив, -- поясняет хмырь.

По-моему, оно пиво как пиво, ничего особенного, но Хирург начинает что-то говорить про особый солод и какой-то чрезвычайный вкус, и я согласно мычу, что да, такого пива больше нигде не найти.

-- Вы меня случайно дома застали, -- говорит питерский хмырь. - Вчера просто с ребятами новую песню записали, решили это дело отметить, как водится, и засиделись, хорошо посидели, сегодня с утра даже голова болела слегка. Ты, вообще, как меня нашёл? - обращается он напрямую к Хирургу.

-- Мне сказали, что вы играете такую же, примерно, музыку, как мы. И что можно было бы сделать совместный концерт, сначала у нас, потом у вас, или наоборот, как вам удобнее. Я вот и кассету нашу принёс послушать.


Питерский хмырь принимает деловое выражение лица, забирает у Хирурга кассету и удовлетворённо кивает головой:

-- Да, правильно, я этими делами тоже немного занимаюсь, организация концертов и так далее. Это хорошее предложение. Я должен, конечно, вас послушать, и это, сам понимаешь, я могу сделать только в одиночестве, потому что, сам понимаешь, музыку нельзя адекватно воспринимать в обществе других людей. Одно могу сказать сразу: это интересное предложение. В принципе, -- говорит питерский хмырь дальше, -- музыка наша, как ты сам знаешь, некоммерческая. Мы, конечно, пытаемся как-то записываться и организовывать какие-то мероприятия совместные. У нас есть несколько групп, которые играют в сходном с нами стиле, и вот, мы собираемся вместе, у нас есть определённые клубы, точнее, два клуба, где мы можем собираться и устраивать такие некоммерческие вечера, где мы играем, наши несколько групп, и приходят наши поклонники, девчонки там, ну и пацаны тоже, туда-сюда, ну, ты сам понимаешь. Но больших денег на этом, сам понимаешь, не заработать. И это притом, что Питер - большой город, даже безотносительно большой, а ваш-то город, насколько я понимаю, маленький, во всяком случае, относительно маленький, поэтому, ты сам понимаешь...


Тут Хирург наконец-то находит момент, чтобы вставить слово. Он говорит:

-- Да мы не очень гоняемся за деньгами, мы больше хотели бы попробовать себя как-то пропагандировать здесь, что ли, выйти на качественно новый уровень, если можно так выразиться.


-- Нет, ну это можно попробовать, только, раз вас здесь никто не знает, то гарантировать ничего нельзя, хотя мысль, безусловно, интересная, может получиться хороший международный концерт, только вот бы грамотно сделать промоушен...


Тут питерский хмырь снова углубляется в дебри рассуждений о нелёгкой жизни некоммерческого, как он неустанно подчёркивает, музыканта, поминутно обращаясь к Хирургу с заверениями о том, что Хирург должен сам что-то понимать. Тут я должен сказать вот что: вот когда думаешь об этом, именно чётко и понимаешь, что прошло много времени с тех пор, что очень многое поменялось в мире, и совершенно неизвестно, в какую сторону поменялось. Та музыка, которую играли тогда в своих соответственных бандах Хирург и питерский хмырь, тогда действительно была некоммерческой и недоходной, хотя особенно такой творческой я бы тоже её назвать не рискнул, впрочем, как говорится, это мой личный вкус. Я потом, приехав домой, спустя какое-то время известным усилием раздобыл кассету с записью музыкальной банды Хирурга, и кроме невнятного ора, больше похожего на отрыжку, чем на пение, ничего особенного там не услышал. Хотя, возможно, просто мне досталась запись неважного качества, и песни Хирурга сотоварищи полны аллюзий и отсылок к творчеству, например, Акутагавы, я не могу сказать наверняка. Дело не в этом. Дело в том, что ныне эта музыка, пройдя определённый этап, стала вполне коммерческой и приносящей, пусть не великие, но всё же стабильные доходы в семью или как кто живёт, что лишний раз доказывает старый тезис о преходящести всего сущего. Ладно, дело и не в этом.

-- Слушай, а как получилось, что ты вышел именно на меня? - поинтересовался питерский хмырь после четверти часа теоретических рассуждений.

-- Да есть у нас в городе один человек, который собирает сведения, ведёт досье, если можно так выразиться, обо всех группах, которые играют примерно в этом стиле. Он сам музыкант отчасти и у него, я думаю, самая богатая фонотека в нашем городе. Он мне и посоветовал обратиться к тебе, сказал, что ты можешь мне помочь в этом деле.

-- А что за человек? Может, я знаю, -- продожал допытываться питерский хмырь.

-- Может, и знаешь, -- Хирург не возражал. - Человек как человек. Модебадзе его зовут.


А вы как думали, к этому всё и шло. Тут на моих глазах фактически свершилось нечто, очень похожее на чудо. Питерский хмырь немедленно заулыбался и принёс нам ещё по бутылке пива со зверем.

-- Что ж ты сразу об этом не сказал? - даже как-то возмущённо сказал он. - Если б я знал, что ты от Модебадзе, я бы тебя совсем не так встретил. Я, между прочим, был в вашем городе. Да, был, два раза был. Как раз мы играли вместе с Модебадзе бандой. Красивый у вас город и вообще ничего, хоть и маленький. Даже то, что маленький, в этом есть своя прелесть определённая, как-то всё компактно, не разбросанно пространственно, как у нас. Вы вот ко мне долго добирались, наверное?

-- Путь неблизкий, -- уклончиво отвечал Хирург.

-- Вот- вот. Вот и вчера мы сидели с ребятами и девчонками, ну, я уже говорил, посидеть решили после записи с ребятами нашими и девчонками, туда-сюда. Сидели-сидели - вдруг - бац! - ночь. Транспорт уже фактически не ходит, кроме такси. Ну, мы люди бедные, у нас на такси не особенно хватает, музыку мы играем некоммерческую, бабок на ней много не заколотишь, вот, а пешком идти при наших расстояниях убийственно. Вот и пришлось ребятам и девчонкам заночевать здесь, у меня.

-- Туда-сюда, -- понимающе сказал Хирург.

-- Вот я и говорю. А у вас, помню, мы с Модебадзе пешком ходили ночью из одного района в другой. И ничего, за полтора часа дошли, кажется, ещё и пожрать где-то успели, гамбургер какой-то мерзкий перехватили. Лесом каким-то шли, я помню, -- питерский хмырь ударился в непростые воспоминания.

-- Что-то я у нас леса особенного не помню, -- сказал Хирург. - Мы, конечно, провинция, но уж не до такой степени, чтобы лес у нас был в городской черте.

-- Да, нет, был лес, я точно помню, -- настаивал хмырь. -- Зелёный такой лес, в сказках такой дремучим называется. Я ж не пьяный даже был, во всяком случае, несильно. Мы ещё, помню, про Хармса с Модебадзе разговаривали, а потом девчонке, которая гамбургеры продавала, тоже про него что-то втолковать пытались, какой он великий поэт.

-- Туда-сюда, -- снова сказал Хирург.

-- Нет, это парень был, я вспомнил. Точно парень. Он ещё говорил, что у него всё схвачено, что все бандиты района покупают у него гамбургеры и поэтому чтобы мы отвалили от него со своими наставлениями. А лес был, сто процентов был.


Давно замечено, что собственный город в рассказах людей, в нём не проживающих, часто предстаёт гораздо более увлекательным и полным загадок с приключениями, чем он видится изнутри. Так и собственная жизнь порой предстаёт в изложении других людей, данной жизнью не живущих, чем-то удивительным и насыщенным, и сам ты можешь превратиться в человека-легенду в своём маленьком узком кругу лиц, которые творят эту легенду сами же (выражаясь словами писателя Сологуба, которого, в числе прочих писателей, любил приятель мой Иволгин, который вообще жутко любил читать) и сами же потом гордятся тем, что были знакомы с такой легендарной личностью, как ты, или пусть даже незнакомы, но жили рядом и много слышали, понятно ли, к чему я клоню?


Всё это время я молча давился пивом и не поддерживал разговор, потому что было мне порядочно плохо, а принимать таблетки в присутствии питерского хмыря мне почему-то было стыдно.


-- Пусть лес, -- согласился миролюбивый Хирург.

-- Как он сам-то поживает, всё такой же? - с искрами в глазах спрашивал питерский хмырь.

-- Такой же, -- осторожно отвечал Хирург.

-- Да, старина Модебадзе не меняется со временем, -- глубокомысленно заметил хмырь. - Дай нам бог так не меняться.


Даже как-то вся физиономия питерского хмыря просветлела при этих словах, он забыл и про пиво и про возможные совместные концерты, и даже про туда-сюда и задумался, видимо, о сущности перемен в этом мире. Впрочем, вскоре он подскочил и принялся носиться вокруг нас с Хирургом с барабанными палочками, которые выхватил откуда-то из-под стола. Он стал настойчиво предлагать поставить музыку своей банды, нл Хирург вежливо и непреклонно заявил ему о том, что у нас очень мало времени и нас ждут. Тогда питерский хмырь выразил желание проводить нас хотя бы до трамвайной остановки, а заодно показать нам короткий путь туда, на тот случай, если мы ещё когда-либо выберемся к нему с приветами от Модебадзе, и мы согласились. Хмырь не по погоде надел кеды и классическое драповое пальто. То есть, я не уверен, возможно, оно и не драповое, но в те далёкие времена мне казалось, что оно драповое. То есть, даже не так. Даже вот как: всякий раз, когда я читал в какой-либо книге о том, что персонаж ходил в драповом пальто, у меня перед глазами вставал почему-то именно этот пример, то есть, пример той одежды, которую в данный момент напялил на себя питерский хмырь. Тогда такие пальто снова вошли в моду, я помню, что такое пальто было, в частности, у приятеля моего Рыбникова. Такое простое серо-чёрное пальто, прямое, без пояса, воротник которого можно стильно приподнять, как это делал Цой в фильме "Игла", кстати, вот и наилучший пример из всех - именно в таком пальто он там ходит почти весь фильм, только что оно у него чернее, чем было у моего приятеля Рыбникова или у питерского хмыря. Я мечтал о таком пальто в те времена, и не мог его приобрести просто потому, что не знал, где такие продаются. Даже дело именно что было не в финансовых затруднениях, тогда с финансами дела обстояли не так уж плохо, а именно дело было в незнании рынка. Сейчас наоборот, но дело не в этом. Такое пальто было не просто одеждой, оно, опять же, было выражением статуса, принадлежности к определённой социальной группе, к той, к которой мы все тогда столь натужно стремились присоединиться, и членом которой Модебадзе просто был, без всяких усилий со своей стороны, возможно, даже без осознания этого факта вообще, просто для него это было естественное состояние души, если можно так выспренне выразиться. Скорее всего, ещё и поэтому Модебадзе производил на всех, с кем сталкивала его жизнь, столь неизгладимое впечатление.


И вот, надев такое драповое пальто, я буду называть его так, и тем самым опошлив его в моих глазах достаточно основательно, хотя не навсегда, как показала дальнейшая жизнь, питерский хмырь, и правда, проводил нас до трамвайной остановки короткой дорогой, пожелал счастливого пути, просил непременно заходить ещё, если судьба вновь закинет нас с Хирургом - неважно, вместе или по отдельности - в Санкт-Петербург. Питерский хмырь даже оставил нам свой телефон и советовал звонить, не стесняясь, если вдруг возникнет в том нужда. Разумеется, просил передать тысячу приветов Модебадзе (что мы обещали), долго тряс руки и преданно смотрел в глаза, словом, метаморфоза произошла разительная. Мы уехали. Больше я питерского хмыря не видел, хотя в Санкт-Петербурге бывал после этого не раз и не два, но, разумеется, не звонил ему и даже не пытался как бы то ни было с ним увидеться, а с Хирургом так и вообще, нас судьба вместе больше никуда не забрасывала. Я честно скажу, я не в курсе того, выгорели ли затеи с концертами, но, из уважения к благородству Хирурга, от всей души надеюсь, что у него всё получилось.


Надо ли говорить, что у Модебадзе, разумеется было драповое пальто, о котором я мечтал, и что носил он его с опустошающей элегантностью.


Здесь вообще можно сделать отступление от хода повествования, хотя, если приглядеться внимательнее, то и хода-то никакого нет, а если вникнуть совсем в самую суть, то и повествования-то тоже никакого нет. Это всё заметки, ряд неясных наблюдений, сконцентрированных вокруг фигуры Модебадзе. Просто потому сконцентрированных, что эта фигура воплощает многое из того, что она призвана воплощать. Дело не в этом, то есть, я вру, и дело как раз в этом. Модебадзе имел всё, чего я не имел, но страстно мечтал иметь. Модебадзе имел драповое пальто. Модебадзе имел организм, позволявший ему выпить большое количество напитков и не свалиться при этом наземь в страшном конфузе, что не раз приключалось со мной. Модебадзе имел дома ударную установку и барабанные палочки и умел всем этим пользоваться, то есть, не просто даже пользоваться, а извлекать вполне сносное звучание, даже можно сказать, музыку. Модебадзе имел неослабляющее внимание со стороны окружающих, как женщин, так и мужчин. Модебадзе также был всем тем, чем я так усердно стремился быть, но не мог, в силу ряда причин, объективных и не очень. Модебадзе шёл по жизни, припанкованно сплёвывая сквозь зубы и отвечая на удары судьбы здоровым похуизмом. Модебадзе не задумывался о будущем и легко стрелял сигареты у первых встречных. Он был асоциален и аэтичен, если можно так выразиться. Он был похож одновременно на мальчика Бананана и курьера из популярных фильмов той эпохи, когда, с одной стороны, ещё ходили поезда, а с другой стороны бутылочное пиво уже стоило невероятных денег - для нас. Я завидовал ему, я думаю, что ему завидовал не только я, но и многие другие люди, которые его знали. В частности, приятель мой Рыбников, как мне кажется, завидовал Модебадзе не меньше моего, а может быть, даже и больше. Другой мой приятель, Иволгин, не завидовал Модебадзе, но Иволгин вообще никому не завидовал. Иволгин впоследствии стал человеком удивительной судьбы и уехал из нашего города. Он уехал не только из нашего города, он уехал даже из нашей неожиданной - для нас - страны. Он уехал из страны в молодом возрасте, то есть, не настолько молодом, как он был, когда мы с ним ходили в кабак пить напитки иразговаривать про философию, про кино и про Модебадзе, чуть позже, но всё равно в относительно молодом возрасте. Уехал совсем далеко, так далеко, что даже по карте не всегда можно найти то место, куда он уехал. Уехал Иволгин с целью заработать денег, на которые впоследствии можно будет снять фильм, или хотя бы социальную рекламу. Ещё уехал Иволгин потому, что думал, что там, куда он уехал, где-то в Южной Америке, как-то найдётся больше применения, чем здесь. Но в Южной Америке, там, куда он уехал, его ждала удивительная судьба, человеком которой он очень скоро стал. Вышло так, что Иволгин - как мне потом передавали пятые люди - подружился с членами какой-то местной южноамериканской бандитской группировки. Южноамериканские бандиты очень полюбили приятеля моего Иволгина и прозвали его Эль Торо Локо, что в переводе, кажется, означает Безумный Бык. Уж я не знаю, отчего они его так прозвали, когда Иволгин жил здесь и ходил со мной и не только со мной в кабак пить напитки, он проявлял в высшей степени благоразумие и осторожность, выпив напитков, он не становился буен или бесшабашен, как это свойственно многим после распития напитков, а только иной раз гораздо больше, чем следовало бы, уделял внимание прекрасному полу. В Южной же Америке его вдруг ни с того, ни с сего стали называть Безумным Быком. Возможно, он дал для этого повод, я не знаю, жизнь вообще неустанно доказывает нам, что хуже всего мы знаем наших приятелей и особенно знакомцев. Дело не в этом. Дело в том, что южноамериканские бандиты всегда брали Безумного быка с собой на разборки, и там он стоял в сторонке, ласково улыбась противостоящей стороне. Личного участия в конфликте он не принимал. Тем не менее, его боялись, возможно за его

Более светлую, чем у аборигенов кожу, а возможно, за эту ласковую улыбку, которая не сходила с его лица в любых жизненных ситуациях, даже и тогда, когда один вконец испугавшийся южноамериканский торговец, находящийся в зоне влияния другой группы, выстрелил в него в упор четыре раза.


Так приятель мой Иволгин стал человеком удивительной судьбы.



Четвёртая (или какая там) вставная сказка, довольно короткая, но не менне от этого значимая.


-- Знавал ли ты жутко красивую девушку в жёлтых штанах? - поинтересовался мой бородатый друг.

-- Вполне вероятно.

-- Её имя тает во рту черешней.

-- Откуда она родом?

-- С третьего холма.

-- Предаётся ли она философским раздумьям?

-- Нет. Но с такой внешностью, как у неё, это и не нужно.

-- Я не вполне согласен с тобой. Мы с тобой вроде тоже не уроды, однако ж этим кормимся.

-- Наши ординарно-квадратные физиономии не сравнить с её раскосыми восточными глазами.

-- Что делает она здесь?

-- То же, что и все мы.

-- Ты имеешь в виду, что здесь нет других возможностей?

-- Я имею в виду, что всё человечество вообще занимается в целом только двумя вещами.

-- А именно?

-- Сублимирует прямо либо сублимирует косвенно.

-- Чем же занимаются натуры деятельные?

-- Сублимируют прямо.

-- Чем же занимаются натуры бездеятельные, философические?

-- Сублимируют косвенно. Вся философия вообще есть не что иное, как косвенная сублимация.

-- А литература?

-- Литература тоже.

-- Довольны ли своим положением философы и литераторы?

-- Видимо, нет.

-- Хотят ли они сублимировать прямо?

-- Всеконечно.

-- Имеют ли они для этого возможности?

-- Это зависит.

-- Как называется человек, успешно совмещающий прямую и косвенную сублимации?

-- Как правило, он называется гений. Реже маниак.

-- Как называется человек, у которого преобладает косвенная сублимация?

-- Талант. Реже маниак.

-- Как называется человек, у которого преобладает прямая сублимация?

-- Гедонист. Реже маниак.

-- Чем занимаемся мы с тобой?

-- Как видишь, косвенной сублимацией?

-- Есть ли у нас другие возможности?

-- Скорее нет, чем да.

-- Что же нам остаётся?

-- Немногое.

-- Но в немногом - многое.

-- Бесспорно.

-- Но о девушке. Смотрит ли она в небо?

-- Скорее, в землю.

-- А мы с тобой?

-- Скорее, в небо.

-- Есть ли у нас шансы скрестить наши взгляды с её?

-- Они стремятся к нулю.

-- Должны ли мы претендовать на большее?

-- Теоретически, да.

-- Что это будет означать?

-- Конец нашим беседам.

-- Этого бы не хотелось.

-- Выбирай.

-- Но это теоретически. А практически?

-- Мы должны удовольствоваться имеющимся.

-- Ибо?

-- Ибо довольствующийся имеющимся получает достаточно, гоняющийся же за многим рискует получить по голове.


Теперь я буду рассказывать ещё про некоторых своих приятелей, которые остались пока неохваченными моим рассказом, о влиянии Модебадзе на их жизни и судьбы. Влияние это было самым разным, иногда удивительно благотворным, чаще радикально губительным. Иногда оно проявлялось в мелочах, иногда в каких-то фундаментальных уложениях их - и моей - жизни. Короче говоря, новый ряд наблюдений перед финальным нырком, если можно так выразиться.


Итак, я начну со своего знакомца. Приятелей у меня в то время было ограниченное количество, а вот знакомцев было у меня хоть пруд пруди. Я любил тогда знакомиться с людьми и, таким образом, превращать их в своих знакомцев. Я их некоторым образом коллекционировал, что ли? Так можно сказать? Но дело не в этом и речь не обо мне. Так вот. Знакомцев у меня было неисчислимое множество, впрочем, людей удивительной судьбы среди них попадалось совсем немного, практически даже и не попадалось. Знакомцы - они на то и знакомцы, чтобы держать их от себя на некотором, никогда не уменьшающемся и не увеличивающемся, расстоянии. Нельзя знакомцев подпускать к себе близко, иначе они превратятся в приятелей, а такого количества приятелей не выдержит ни один нормальный человеческий организм. Итак, дело не в этом. Был у меня, среди прочих, один знакомец по фамилии Рубинштейн. Мой знакомец Рубинштейн читал запредельные для меня книги, навроде "Молота ведьм", с одной стороны. С другой стороны, Рубинштейн любил странных каких-нибудь писателей, какого-то, в частности, Ильчевского не то Кричевского, которого он ставил неизмеримо выше всех тех запредельных книг, которым завидовал я. То есть, не совсем так, я завидовал не книгам как таковым, а тому факту, что он их читал. В основном наши беседы со знакомцем моим Рубинштейном сводились к тому, что мы много курили и разговаривали о сравнительной ценности книг. Он пытался меня убедить, что лучше Ильчевского не то Кричевского ещё никто ничего не написал, я вяло от него отбивался. Ещё иногда мы пили с Рубинштейном напитки и тоже о чём-то разговаривали, может быть, тоже о книгах, а может быть, нет, я не очень помню. Помню же я, что Рубинштейн очень любил есть мороженое. Иногда, если надо было выбирать между напитками и мороженым, то Рубинштейн запросто мог выбрать мороженое и не мучиться по этому поводу угрызениями совести, и даже, совсем напротив, найти философское обоснование для своего странного выбора. Короче говоря, ничем примечательным не выделялся мой знакомец Рубинштейн, просто иногда можно было с ним выпить напитков или даже съесть мороженое, к чему я тоже был не совсем равнодушен. Общение же моё с Рубинштейном продлилось приблизительно несколько месяцев по причинам нижеследующего свойства. Затем, по истечении этого срока, мы как-то недраматично расстались и даже вовсе раззнакомились, так что лет через пять, когда я встречал Рубинштейна на улице или в трамвае, я специально делал вид, что я совсем не знаю, кто это есть такой. Хотя я допустим прекрасно Рубинштейна помнил, на что были у меня свои основания, а скорее всего, что просто юность моя опять-таки была затронута связями с Рубинштейном тоже.


Дело, сами понимаете, не в этом. У Рубинштейна было два недостатка, которые, в конечном итоге, испортили ему жизнь (как я считаю, возможно, сам он совершенно так не думает), и из-за которых я, по большому счёту, и делаю вид, что будто я совсем не знаю, кто это такой есть, когда я встречаю Рубинштейна на улице или, скажем, в трамвае. Во-первых, Рубинштейн слушал такую же рычащую (ррр) музыку, как слушал Хирург, но при этом не отличался ни тактичностью, ни благородством, свойственными Хирургу, и везде и всем пытался эту музыку навязать. Причём его рычащая ррр-музыка отличалась в худшую сторону от рычащей музыки Хирурга. В последней присутствовали новизна и искренность рычания, что напрочь отсутствовало в коммерческой рычащей ррр-музыке, которую пропагандировал Рубинштейн. Дело не в этом. Вторым его недостатком была маниакальная страсть к самореализации. Дело в том, что все мы, понятно, есть те, кто мы есть, но, помимо того, что мы есть, то, что мы есть, мы ещё и стремимся быть кем-то, кем мы, по нашему мнению, могли бы быть. Иными словами, в человеке живёт очень сильное желание оказаться в чём-то лучше других, в чём-то на этих других непохожим, отсюда люди начинают собирать марки, мастерить жостовскую игрушку и ковыряться в носу на скорость. Амбиции Рубинштейна были вплотную связаны с музыкой. Он мечтал прославиться именно на поприще усладительных слуху звуков. И тут как раз - что доказывает старый тезис о пользе бездеятельности - некстати вылез какой-то его приятель. Вылезший некстати приятель Рубинштейна, которого я совсем на знал, но которого, не сомневаюсь, знал Модебадзе, играл в какой-то музыкальной банде, провозвестнице нового сладостного стиля, играл как раз такую самую ррр-музыку, которую увлечённо слушал и пропагандировал Рубинштейн и не только он один. И вот у них в этой банде что-то произошло с вокалистом. Не то он опился напитков и лишился голоса напрочь, не то уехал на заработки в заграничную страну, не то разошёлся с остальными членами банды по идеологическим и музыковедческим соображаниям, а скорее всего, что его просто забрили в рекруты, как тогда частенько вдруг стало случаться вокруг меня с моими знакомцами, приятелями моих знакомцев и знакомцами моих приятелей, не говоря уже про знакомцев моих знакомцев, из которых, пожалуй, что и состояла армия нашего маленького, но гордого государства больше, чем наполовину. Словом, банда осталась без вокалиста. И тут вылез этот приятель и что-то у них с Рубинштейном произошло. Не то они, опять-таки, опились напитков, не то что-то ещё подобное, но приятель этот, имевший, по всем признакам, в банде некоторое влияние, вдруг возьми и предложи Рубинштейну заменить покинувшего банду вокалиста. И понеслось.


Надо сказать, что я не знаю, почему приятелю этому вылезшему вообще пришла в голову такая идея. То есть, я могу это подозревать, и подозреваю я вот что. Во времена ещё более давние был у меня знакомец, который впоследствии, а точнее, сейчас, дожил до относительной известности и изрядной доли профессионализма как раз на музыкальном поприще. Тогда же, во времена совсем уж почти незапамятные, он только начинал торить свою стезю в этом направлении и сколачивал свою первую банду. Музыку этот мой знакомец слушал не совсем ррр-рычащую, а вернее, не только ррр-рычащую, но порой и вполне приемлемую для моего слуха также. И на тему музыки мы с ним несколько раз философствовали, словом, как раз состояли в отношениях знакомцев - не больше не меньше. И вот сколачивая свою первую банду, этот мой стародавний знакомый задумался о вакантном месте вокалиста. Сам он на него претендовать, видимо, не решался, потому что был очень уж непредставителен лицом и мог всю карьеру начинающей банде загубить. Поэтому он рассматривал различные варианты и даже один раз всерьёз предлагал мне устроить свою судьбу в качестве вокалиста молодой начинающей банды на том только основании, что моё лицо и вся фигура (я же говорю, что времена были допотопные) представлялись ему во всех отношениях подходящими для паривлечения как можно большего числа народу обоих полов. При этом мои музыкально-певческие таланты его не интересовали совсем, или, точнее, он думал, что к моей представительной фигуре они сами по себе прилагаются. Не помню, по каким таки причинам я тогда отказался, но дело не в этом. Дело в том, что, как я полагаю, вылезший приятель предложил Рубинштейну подвизаться вокалистом на тех же приблизительно основаниях, что и мне годами ранее мой допотопный знакомец. Никакого вокального образования Рубинштейн никогда не получал, а замечателен был только тем, что имел достаточно представительный вид, а после принятия предложения вылезшего знакомца ещё и принялся обрастать волосами со всех сторон головы, для придания себе ещё большей представительности.


Мне кто-то говорил даже, что у Рубинштейна неплохо получаются его вокальные упражнения и что он нашёл себя в этой ррр-рычащей банде, а банда нашла хорошего вокалиста, к тому же, отличающегося провокационным поведением на сцене, благодаря чему количество их незначительных слушателей и поклонников незначительно увеличилось, а Рубинштейн обрёл некоторую известность и даже пиетет в определённых кругах, чего он, собственно, всегда и добивался. Казалось бы, что тут плохого - человек достиг того, к чему стремился, самореализация его практически оказалась выполнена, амбиции удовлетворены, во всём организме его разлилось счастье, можно было ему только позавидовать, ан нет. Ан тут-то и вылез (вслед за вылезшим приятелем) наш друг Модебадзе.


Надо сказать в этом месте о коронном номере или - как это стало сейчас принято говорить - фишке Рубинштейна. Этот его коронный номер заключался в том, что на вокальные выступления в рядах своей новообретённой банды он любил надеть на себя некие разные костюмы, мало, казалось бы, приспособленные для вокальных в них выступлений. Однажды он пришёл на своё вокальное выступление в рядах банды в плавках, маске для подводного плавания и ластах и осуществил своё вокальное выступление в таком именно виде. Ещё в какие-то разы он приходил в костюмах разнообразных зайчиков, ремонтных рабочих и прочая, а один раз пришёл в костюме Деда Мороза, причём был весьма опившись напитков, но, как раз благодаря костюму Деда Мороза, выглядел таким образом вполне органично и естественно, поскольку повсеместно принято изображать Дедов Морозов несколько опившись напитков. Дело, понятно, не в этом. Дело в том, что в этом переодевании в разнообразные костюмы или - как выражался сам Рубинштейн - прикиды и состояло, собственно, отчасти его провокационное поведение, которое незначительно прибавило его незначительной банде поклонников. Вторым элементом провокационного поведения Рубинштейна, которым он, как бы это сказать, прославился, что ли, в рядах всё той же ррр-рычащей банды, были его оскорбительные выпады в адрес публики. Те самые незначительные поклонники, которые, по неведомым мне причинам, приходили на вокальные выступления Рубинштейна в сопровождении инструментальных выступлений собственно банды (которые вместе сливались, как мне рассказывали, в некое отдалённое лирическое целое), ещё и получали от него серию эскапад, навроде голого зада Рубинштейна, демонстрируемого в толпу или же, к примеру, матерщинных слов на разных знакомых ему языках, выкрикиваемых туда же. Подобные эскапады отчего-то имели большой успех у неподготовленной аудитории и привлекали к Рубинштейну неистовое внимание этих самых незначительных количественно, но не качественно поклонников и, что для него было, несомненно, гораздо более приятно, поклонниц. Сами понимаете, что о вокальных данных Рубинштейна тут речи не шло - просто потому что даже как-то некогда было об этом вопросе задуматься. Где уж тут думать о вокальных качествах, когда человек пришёл в костюме Деда Мороза и оттуда показывает свой голый зад? Дело не в этом. Я сам на этих выступлениях не был ни разу, мне о них рассказывали очевидцы, разнообразные наши с Рубинштейном общие знакомцы и некоторые приятели - отдельные, потому что общих приятелей у нас с Рубинштейном не было. То есть, мои приятели были его знакомцами и наоборот. Приятелям и знакомцам казалось невероятно престижным и с какой-то стороны важным, что их приятель и знакомец получил незначительную известность в качестве вокалиста незначительной банды, пусть даже и не по причине своих выдающихся вокальных способностей, и они регулярно эти выступления посещали. Но дело даже не в этом. Вот тут возник Модебадзе и всё испортил для Рубинштейна, оборвал его полёт, как бы это сказать, на вздохе, что ли, и загубил молодую жизнь.


Модебадзе возник так, как он возникал обыкновенно в жизни большинства людей, в жизни которых он возникал. Бывали ещё и такие люди, в жизни которых Модебадзе не возникал никогда, но которые, тем не менее, ощущали на своих жизнях его непреодолимое влияние. Наконец, бывали и есть и такие люди, в жизни которых Модебадзе так же не появлялся, и никак на эту жизнь не воздействовал. Таких меньшинство - и, в любом случае, на них воздействовали люди, на которых ранее уже воздействовал Модебадзе. Итак, Модебадзе как всегда кто-то привёл. Его обычно всегда кто-то приводил. Он всегда оказывался чьим-либо общим знакомцем не то даже приятелем. И как-то о нём всегда все слышали, до того, как его приводили. И мнение его как-то оказывалось всегда очень важным и авторитетным. Причём оно оказывалось таковым ещё до того, как он его высказывал, ещё до того, как его приводили, просто на основании того, что о нём слышали. Так же получилось и с Рубинштейном. При упоминании имени Модебадзе Рубинштейн уважительно морщился и тёр волосы на лице, что означало у него одобрительный отзыв. Так что почва для появления Модебадзе была, что называется, подготовлена. Его мнения члены ррр-рычащей банды ждали, раскрыв рты, подобно тому, как паства ждёт слова своего пастыря. Модебадзе, значит, пришёл, послушал их ррр-рычащее выступление на одном из полуподпольных мероприятий того рода, на которых я тоже бывал, только раньше, в период, о котором я уже рассказывал, тот, когда я сам мог запросто стать вокалистом несложившейся банды, которая, возможно, и не была бы даже ррр-рычащей, и вот, уже я запутался в этой длинной фразе, поэтому я её разобью. Итак, в этот более ранний период моей жизни я тоже бывал на таких полуподпольных мероприятиях, которые целиком состояли из распития напитков и выступления разнообразных ррр-рычащих банд, зачастую тоже опившись напитков. Главное, когда все опившись напитков, и музыканты и слушатели, то как-то всем и весело одинаково, и все чувствуют, что происходит что-то славное и значительное. Не то Модебадзе. Хоть он сам и любил порой напитки, то есть, даже, так скажу.


Напитки он, скажу, любил всегда и порой - вот что имелось в виду - даже любил ими опиться, но тут, являя собой фигуру эксперта и авторитета в области ррр-рычащих банд, он стоял на полуподпольном мероприятии несколько остранённо и как бы обособленно. Вот он постоял на этом полуподпольном мероприятии, послушал ррр-рычащую банду, вокалистом которой был Рубинштейн, посмотрел на провокационное поведение Рубинштейна и на восторженную реакцию на это поведение его незначительных поклонников и поклонниц. Потом Модебадзе поехал пить напитки с членами ррр-рычащей банды, самим вокалистом Рубинштейном и незначительными поклонниками и поклонницами, в числе которых как раз оказались мои приятели, а точнее, знакомцы. Но и там, на квартире, где происходило распитие напитков, Модебадзе их особенно не пил, а пил только так, символически и для поддержания компании. Члены же ррр-рычащей группы и лично вокалист Рубинштейн пили напитков много, потому что чувствовали потребность расслабиться после полуподпольного мероприятия. Пили много напитков и, как бы это сказать, куражились, что ли. Особенно касательно своих незначительных поклонниц куражились и преувеличивали собственную значимость. Модебадзе всё время сидел опять остранённо и обособленно, курил сигареты и смотрел на поведение членов ррр-рычащей банды сквозь дым. Рядом с ним сидел как раз кто-то из моих приятелей, а Рубинштейна знакомцев. Знакомец этот - история не сохранила его имени, к сожалению - всецело находился под влиянием авторитета Модебадзе, а потому тоже всячески пытался смотреть сквозь дым и сидеть отстранённо и обособленно. В то же время, он был достаточно высокого мнения о вокальных способностях, а не то о провокационном поведении Рубинштейна, и владело им полностью на тот момент объяснимое желание примирить в себе двух сотворённых кумиров и добиться их слияния или, во всяком случае, симбиоза.


И вот этот знакомец спрашивает у Модебадзе его мнение по поводу Рубинштейна, как в качестве вокалиста ррр-рычащей банды, так и вообще.


И Модебадзе, куря сигарету и так же глядя сквозь дым, отвечает:

-- Так он же говно ест.


Вот в каком смысле выразился таким образом Модебадзе, толком неясно до сих пор, но все тогда, да и потом, почувствовали, что слова его поразительно точно передают всю внутреннюю сущность Рубинштейна, что это действительно так и есть. И стали смотреть на Рубинштейна с презрением. Рубинштейн же, почувствовав на себе это презрение, которым его как-то вдруг стали награждать окружающие, быстро скис, потерял всю провокационность своего поведения, стал гораздо чаще опиваться напитков и, со временем, перешёл от напитков к иным средствам просветления сознания, которые, по слухам, его окончательно и сгубили. В том смысле сгубили, что стали центром его существования и подменили собой все прочие понятия и интересы, включая ррр-рычащую музыку.


Это ещё один пример воздействия Модебадзе на окружающую нас жизнь.


Теперь я расскажу ещё одну историю о том, как Модебадзе влиял на окружающую нас жизнь посредством моих очередных знакомцев. Эта история должна будет показать, что влияние Модебадзе на окружающую нас жизнь и действительность могло быть не только отрицательным, как почти всегда получалось, если опираться на примеры, приведённые выше (особенно это касается примеров с Мариной Гусаровой и Рубинштейном), но и положительным. И даже больше, в романтическом ключе. Не в том дело, что Модебадзе тоже были свойственны романтические порывы и устремления, чего, впрочем, нельзя исключать полностью, а в чём дело, видно будет дальше.


У меня был ещё один знакомец - от рассказов о приятелях я пока, как видите, отошёл, потому что приятели уже вроде бы все или почти все охвачены этой повестью и, так или иначе, влияние Модебадзе на их жизнь уже отслежено, круг же знакомцев моих намного шире круга моих же приятелей, посему, просто засчёт широты охвата, более адекватно, как я надеюсь, послужит мне для воплощения моей мысли. Если, разумеется, можно так выразиться. Так вот. Дело не в этом. Этого знакомца фамилия была Игорь Углазов. И был у него свой приятель, а мне очень отдалённый знакомец Василий Шихматов-Загребельский. Возможно, был он даже и княжеских кровей, я не знаю. Исходя из того, как в дальнейшем развернулись события, и какое поразительное благородство продемонстрировал этот самый Шихматов-Загребельский, вполне можно предполагать, что, да, действительно, юноша был княжеских кровей. Знакомцы же, как я заметил, делятся вообще на ближних и отдалённых. Причём, естественно, этих последних гораздо больше, чем первых. Круг общения человека подобен расходящимся кругам от кинутого в воду камня, из которых ближний, самый интенсивный круг, составляют приятели и семейство, точнее, наоборот, семейство и приятели, следующий круг - это ближние знакомцы, потом следуют отдалённые знакомцы, потом дальние родственники, которых практически не помнишь, но зато всегда подсознательно знаешь, что они есть, и что всегда можно поехать в город Сызрань, где живёт пятиюродная тётка Пятикопова Венера Зариповна, и у неё остановиться. Только к чему ехать в Сызрань? Дело не в этом. Ещё хотелось бы поразмышлять о семантической подоплёке слова "юноша", но не буду из экономии вашего и своего времени, ограничусь только упоминанием о том, что в один период моей жизни так назывался я сам, в другой период моей жизни так назывался мой, если можно так выразиться, недруг. Вот и не надо мне говорить о коннотации. Дело, как вы понимаете, не в этом.


У Василия Шихматова-Загребельского была зазноба, что ли, или там любимая девушка Мария Ткачук, а попросту все называли её Машка Ткачук. Эта Машка Ткачук нельзя сказать, чтобы была особенной красавицей или там отличалась какими-нибудь особенными талантами, а вовсе училась на доктора. Вот. А пока она не начала учиться на доктора, был у неё, значит, красивый роман с Василием Шихматовым-Загребельским. Они всюду ходили вместе - ну и всё, как полагается. В этот же самый период своей жизни Василий Шихматов-Загребельский сошёлся и подружился с моим знакомцем Углазовым, и через него стал моим отдалённым знакомцем. История эта, во всей её полноте, опять-таки, не протекала у меня на глазах, а почерпнута мною из рассказов иных знакомцев и приятелей, которым её рассказывал лично Углазов. И сойдясь таким образом с Углазовым и взаимно очаровавшись, как это неизменно бывает с будущими приятелями в момент первого знакомства - и никогда не бывает между будущими знакомцами, заметьте - стал Василий Шихматов-Загребельский всюду ходить и с ним. Углазов вообще имел такую особенность - быстро очаровываться новыми приятелями и всюду за ними потом таскаться некоторое время, до тех пор, пока на его пути не встречался новый приятель, который, по его мнению, больше заслуживал очарования собою, чем нежели предыдущий. Так в своё время, чуть раньше излагаемой истории, случилось у него и с Модебадзе. Точно так же носился Углазов одно время с Модебадзе, и везде сам за ним таскался, и везде таскал его за собой. Но только с Модебадзе он долго не выдержал - потому что с Модебадзе вообще никто долго не выдерживал. Со мной Углазов долго никогда не таскался, а также не таскался со мной, как бы это выразиться, основательно - по той, как я полагаю, причине, что я не был достаточно экстремален для того, чтобы его заинтересовать. Достаточно экстремален был для Углазова приятель мой Селиванов, уже упоминавшийся некогда в этой истории, тот самый, который, по собственным утверждениям, способен был в нежном возрасте выпить двенадцать бутылок пива. Углазов таскался за Селивановым, и наоборот, таскал за собой Селиванова достаточно долго и основательно, они даже, кажется, вместе пытались играть в какой-то ррр-рычащей банде, только слава богу, что это дело у них не задалось, потому что судьба бедного Рубинштейна навевает в связи с ррр-рычащими бандами исключительно плохие предчувствия - но дело не в этом.


Итак, Углазов носился с Селивановым долго - до той поры, пока Селиванов не нашёл где-то в дебрях нашей юности даму сердца, увлекшись которой, благополучно отошёл от пивных и ррр-рычащих дел своих. Интересно, жалел ли он когда-нибудь об этом повороте своей жизни, благодаря которому он, в общем-то, и может быть причислен к людям удивительной судьбы - уж слишком радикально он тогда рвал все связи и расставался с былыми приоритетами. Сразу после Селиванова как раз Углазов и увлёкся Василием Шихматовым-Загребельским, хотя тот совсем не был настолько экстремален, как Селиванов, не говоря уже о Модебадзе, допустим. Вовсе наоборот - Шихматов-Загребельский был совершенно респектабельным типом, из той когорты, про которую говорится так: "истэблишмент", таким иностранным словом говорится. У него водились деньги, и немалые по тем временам деньги, образ его жизни радикально отличался от образов жизни предыдущих пассионарных увлечений Углазова (если можно так выразиться), вместе с тем, человек он был достаточно простой и не зазнавался по поводу имеющихся денег - ни по поводу чего не зазнавался. Машка же Шевчук была, как я уже сказал, дамой его сердца, и вот они стали везде ходить втроём. Втроём, потому что Шихматов-Загребельский и Машка Шевчук ходили везде вдвоём как полагается влюблённым, а Углазов таскался за ними, точнее, за Шихматовым-Загребельским в силу своей им пассионарной увлечённости. Ну и случилось неизбежное - Углазов тоже втрескался в Машку Шевчук. Я думаю, что это естественно, что если видишь человека каждый божий день по нескольку часов, то рано или поздно начинаешь в его отношении испытывать какие-никакие чувства, необязательно, правда, положительно заряженные чувства, но дело не в этом.


Тут подошла переломная пора, и все засобирались учиться. Машка Шевчук, как я уже говорил, должна была ехать в другой город учиться на доктора. Василий Шихматов-Загребельский тоже уезжал, ещё дальше, вообще в другую страну, в ту, которой мы обязаны языком, на котором говорим, учиться на дипломата. То есть, им предстояла разлука. И тут Углазов вдруг пошёл вот на какой шаг. До этого времени он всё терпел и не выдавал своих чувств в отношении Машки Шевчук, потому что дружба - это свято, и так далее. Но тут он хорошенько выпил напитков и пристал к Шихматову-Загребельскому вот с каким разговором.


-- Ты, Василий, ведь уезжаешь учиться на дипломата в другую страну?

-- Совершенно справедливо, -- отвечал Василий.

-- Возвращаться на родину будешь, я думаю, нечасто?

-- Ты сам знаешь, как это сложно, со всеми визами, документами и тому подобным.

-- А Машка ведь будет учиться на доктора в другом городе?

-- Да, она так хочет, что поделать, это её решение и её выбор.

-- Как же она там будет, совсем одна в незнакомом городе?

-- Почему же одна? Она, насколько я понимаю, едет с подругой поступать. Подруга тоже хочет на доктора выучиться. Вот и будут вдвоём там учиться. Вдвоём и жить будут. Вдвоём, оно легче. И учиться легче, и жить легче. Ты, Игорь, со мной согласен?

-- Согласен, -- готовно подтверждал Углазов.

-- И потом, летом-то я всё равно буду возвращаться домой, на летние каникулы, так сказать. Не останется она одна.

-- Если хочешь, я могу её навещать. Хоть каждые выходные могу навещать. Я, как ты знаешь, не собираюсь ехать учиться в другой город.

-- Навещай, если хочешь. Это будет с твоей стороны очень любезно.


И пришла осень, и все разъехались кто куда, а Углазов остался учиться в нашем городе. Ему место и здесь нашлось. На неделе он вёл активный образ жизни, выдумывал разнообразные мероприятия и обильно пил напитки, а на выходных его словно бы подменяли. На выходных неизменно Углазов приезжал в другой город к Машке Шевчук с подругой и делал вид, что непринуждённо с ними общается, поддерживает их в сложном деле усвоения навыков медицины. Машка Шевчук всё это время ни о чём не подозревала, а может быть, и подозревала - у женщин это никогда не понять и так же легко, как и прежде, проводила время с Углазовым и с подругой своей, считая их обоих друзьями в совершенно равной степени и ничуть не замечая особого отношения Углазова. Углазов смог так промучиться месяца четыре, не больше, и, промучившись, по слякоти и первому морозцу, поехал в другую страну на продолжение разговора с Шихматовым-Загребельским.


-- Василий, -- снова заговорил он. Понятное дело, что всякая поездка в другую страну по тем временам бывала неизбежно сопряжена с неумеренным потреблением напитков, посему данный разговор тоже проходил в соответствующем антураже. - Василий, я давно хотел тебе признаться. Я тоже люблю Машку Шевчук.

-- Как интересно, -- неподдельно удивился Шихматов-Загребельский, глядя в ёмкость с напитком.

-- И вот. И я хотел у тебя просить. Ты же здесь, в другой стране, учишься на дипломата.

-- Совершенно верно.

-- Машку ты почти не видишь.

-- С начала учебного года ни разу не видел.

-- Наверное, вы друг друга уже слегка и подзабыли.

-- Всё может быть.

-- Тем более, я думаю, здесь у тебя недостатка в женщинах не возникает, я вот хоть первый день в другой стране, а уже по улицам походил, кое-что повидал.

Василий Шихматов-Загребельский довольно усмехнулся и ничего не ответил на такие слова.

-- А Машка там одна. Скучает она. И вообще скучает, и без мужского внимания в частности.

-- Жаль, что я могу сказать. Жаль.

-- А я её серьёзно люблю. Я давно её люблю. Только я не говорил никому, ни ей, ни тебе, потому что дружба - это свято, и всё такое.

-- Молодец. Я всегда знал, что ты настоящий мужик. - В те золотые времена это было одно из наивысших выражений похвалы.

-- И, знаешь? Уступи её мне. Ты себе новую найдёшь, здесь их много. И потом - мне кажется, ты не очень серьёзно к Машке относился в своё время. А я её сильно люблю. Очень сильно. Прямо мучаюсь весь.


Здесь Углазов сделал мученическое лицо и закурил, глядя в даль, а Шихматов-Загребельский тоже закурил и задумался. Невозможно узнать, о чём думал тогда Шихматов-Загребельский, глядя в даль сквозь дым, как это было часто у нас принято в те золотые времена. Я могу только делать предположения, о чём он думал, так как в то время все мы думали примерно об одном и том же. Дело не в этом. Вот он так подумал-подумал, оценил, по всей видимости, всё неподдельное благородство своего поступка, и ответил:

-- А ты знаешь, я согласен. Потому что нельзя из-за женщины жертвовать другом. Потому что другую женщину можно легко найти, и ещё неизвестно, возможно, она будет даже и лучше прежней, а вот другого друга найти ох как непросто, и всё равно старого будет не хватать, недаром вот и в народе говорят - ну и всё такое прочее. Тем более, что ты прав, и отношения наши серьёзными я бы не рискнул назвать на все сто процентов. А ты, если говоришь, что серьёзно к ней относишься, то, может быть, у вас всё будет лучше, и ты сможешь сделать её счастливой. Только тебе придётся самому с ней договариваться. А вообще, я тебе скажу, Машка очень хорошая девушка и всячески заслуживает права быть счастливой. Так что ты уж, Игорь, не подведи меня.


Очень тогда Углазов обрадовался и побежал покупать ещё напитков. Всю ту ночь пили они с Шихматовым-Загребельским напитки, говорили друг другу о том, какие они замечательные друзья и люди с большой буквы Л и периодически обнимались.


Вот я и думаю - что когда писал Достоевский, то он писал и про нас в том числе.


Теперь Углазову предстояло для достижения полного счастья самое трудное. Он должен был опять поехать в другой город и сказать Машке о своих чувствах и каким-то образом завоевать её ответную любовь. Шихматов-Загребельский обещал дать ей понять в письменной форме о том, что отношения между ними зашли в тупик, он не видит в них больше перспективы, а поэтому предлагает расстаться по-хорошему, мирно и дружески. И стал тогда Углазов снова ездить по выходным в другой город. То есть, пока он не решался сказать Машке Шевчук о своих чувствах. Он просто приезжал в другой город, общался с ней и её подругой - уже как бы не столько по поручению Шихматова-Загребельского, сколько по привычке. Но сказать о чувствах никак не может. Приедет, общается и молчит. Уже даже сначала подруга, а потом и сама Машка Шевчук в конфиденциальных беседах поведали ему, что отношения романтического свойства между Машкой Шевчук и Василием Шихматовым -Загребельским закончены. Всё равно не может собраться Углазов с духом. Мучается, а сказать ничего не может.


И тут однажды поехал он в другой город не один, а с Модебадзе, которому тоже там что-то было надо, вне связи с этой историей. Но вдвоём ехать, известно, веселее, так что они договорились и поехали туда вместе. В дороге, как это водится, выпили напитков, и Модебадзе спросил, зачем Углазов едет в другой город. Углазов посмотрел ещё несколько вдаль сквозь пыльное стекло автобуса, взял да и рассказал Модебадзе всё как есть, всю подноготную. Сначала Модебадзе ничего не сказал. Потом приехали они в этот самый другой город, Углазов хочет скорее бежать к Машке Шевчук, а Модебадзе его не пускает. Не в том смысле, что держит там за руки или за ноги, а настаивает на том, что надо ещё им двоим пить напитки, раз они так редко видятся. Он так же говорит, что долго он Углазова не задержит, что вот чуть-чуть выпьют они напитков, и может тогда Углазов смело бежать к Машке Шевчук и с подругой даже, тем более, что и у самого Модебадзе есть свои совершенно конкретные дела здесь, в другом городе. Углазов вообще всю свою жизнь был склонен к компромиссам, так что согласился на такой вариант развития событий достаточно легко. Опять-таки, потом можно побахвалиться своим приятелям и знакомцам, что в другом городе пил напитки с самим Модебадзе - это было престижно в кругах Углазова, да практически во всех кругах, как бы эти круги к Модебадзе ни относились. И вот, выпили они ещё напитков, и решил Модебадзе, что Углазов дошёл до нужной кондиции. Тогда он подозвал его к себе и стал увещевать.


-- Вот подумай, Углазов, -- говорил Модебадзе, -- чего тебе бояться? Если подумать, то будущего нет. Если ещё сильнее подумать, то получается, что настоящего тоже нет. Есть только кругом одно прошлое. А раз так, то чего тебе бояться? Все наши страхи находятся в будущем. А раз этого будущего нет, то и страхов нет никаких. Я, во всяком случае, так думаю. А потому, я считаю, ты должен пойти к этой своей Машке Шевчук и всё ей рассказать. Хочешь, я могу с тобой пойти?

-- Со мной не надо, -- поспешно сказал Углазов.

Углазов сказал так, потому что были прецеденты. Один раз вот так же вот Модебадзе пошёл с кем-то помочь ему объясниться в любви его даме сердца, и что получилось? Получилось то, что дама сердца пошла с Модебадзе, и с ним же и возлегла, как писалось в средневековых мистических трактатах. Впрочем же, то ли аргументация Модебадзе на него так сильно подействовала, то ли напитки, но Углазов подумал-подумал какое-то время и отправился к Машке Шевчук объясняться.

-- Знаешь, Машка, -- сказал он ей, глядя на неё, опять-таки, сквозь дым, для чего предварительно закурил, -- вот я сейчас хоть и опившись напитков, а говорю всё как есть. Люблю я тебя, Машка, и питаю к тебе прочие нежные чувства. Давно это у меня. Не решался я тебе сказать по причине дружбы своей с Василием, потому что это святое - ну и всё такое прочее. А вот теперь говорю, и прошу тебя прислушаться к моим словам, обдумать их тщательно и дать мне взвешенный ответ на мой последний вопрос.

-- А в чём вопрос-то? - не поняла Машка.

-- Вопрос вот в чём. Вопрос в том, хочешь ли ты со мной завести романтические отношения, со мной гулять либо же, как это говорится, встречаться. Только ты, Машка, учти, что отрицательный ответ может ввергнуть меня в жестокую депрессию и повернуть в сторону дальнейшего употребления напитков вплоть до сотояния опившись. А когда я опившись напитков, я всё что хочешь могу с собой сделать. И вина за это будет отчасти лежать и на тебе. Хотя отчасти и на производителях напитков, конечно.


Разумеется, не сразу произошло то, чего так добивался знакомец мой Игорь Углазов. Не раз и не два ещё он ездил на выходных в другой город, чтобы повидать Машку Шевчук и попробовать ещё и ещё раз её уговорить начать с ним романтические отношения. Но как известно, капля камень точит. В конце концов, то ли встревоженная состоянием здоровья Углазова (как-никак будущий доктор), которому и впрямь угрожало фатальное опитие напитков, потому что каждый раз он приезжал беседовать к Машке Шевчук всё в более и более тяжёлом состоянии, то ли просто по-женски покорённая его настойчивостью, но факт в том, что Машка Шевчук снизошла к ухаживаниям Углазова и стала с ним встречаться.


После у них всё приняло радикальный оборот. Машка Шевчук под давлением Углазова бросила свой институт, где недоучилась на доктора, а лучше сказать, только начала, вернулась из другого города и стала жить с Углазовым. Потом она от него забеременела, но ребёнка отчего-то не родила. И в конечном итоге сам Углазов её же и бросил, увлекшись очередной пассионарной страстью - на сей раз это была теория о необходимости одиносчества для художника, к коим Углазов себя относил, безо всякого на то основания. Но ещё позже, разочаровавшись по каким-то своим внутренним причинам в этой теории, он к ней вернулся и таки повёл под венец. И дело даже не в этом. То есть, я хочу сказать, что дело не в том, что данная конкретная история закончилась счастливо, хотя это было изначально совсем не гарантировано. Дело в том, что данная история может послужить хорошей иллюстрацией к тому, что воздействие Модебадзе на происходящие в мире события не всегда было отрицательным и непосредственным. Ведь ясно, как мне кажется, что, если бы не Модебадзе, то этой истории в её окончательном виде просто не случилось бы.


Это ещё один пример воздействия Модебадзе на окружающую нас жизнь.


Теперь рассмотрим пример более радикальный, что ли. Конечно, и эту историю я сам лично не переживал и даже при ней не присутствовал, а получил информацию о ней через четвёртые руки. Эта история, то есть, та, которая будет изложена ниже -- одна из тех историй, которые случаются исключительно с людьми интересной судьбы, как это традиционно называется. Даже более того, именно благодаря таким вот историям люди простые и обыденные и становятся людьми удивительной судьбы. Только дело не в этом. Дело в том - отчасти - что Модебадзе ничего подобного было на фиг не нужно, потому что сам он не хотел быть человеком интересной судьбы. Надо сказать, что редко кто из людей интеречной судьбы хочет оставаться таковым. Как правило, они тяготеют к спокойному и размеренному обывательскому существованию. Напротив, люди, повседневно такое существование ведущие, непременно стремятся выбиться в люди интересной судьбы, ещё больше потому, что желают служить объектом зависти для своих менее удачливых соседей по лестничной клетке. Это один из многих известных парадоксов человеческой натуры из цикла "хорошо там, где нас нет". Я вам больше скажу. Я знал когда-то одну даму, которая от всей души сожалела, что ни разу в жизни, а в особенности в юности, не была изнасилована в подворотне не то в лифте каким-нибудь грязным типом. По её мнению, это добавило бы ей интересности. Дело, понятно, не в этом. Итак, Модебадзе не желал совсем становиться человеком удивительной судьбы.


Но это исключительно в собственных глазах. В глазах же других окружающих, после того, как он нагадил в квартире Марины Гусаровой, он уже являлся человеком удивительной судьбы, и что бы он дальше ни делал, репутация его в этом была незыблема. Уж не знаю, льстила ли Модебадзе такая репутация или утомляла, или на самом деле ему было всё равно. Тогда мы все стремились делать вид, что нам всё равно. При любых обстоятельствах всё равно. Проявить иную эмоциональную реакцию считалось позором и уделом отличников. У некоторых из нас это осталось до сих пор. Дело не в этом. Итак, однажды Модебадзе оказался в аэропорту. Для нас в то безумное время это была крайняя редкость, аэропорт относился к числу тех мест, куда мы катастрофически не ходили, потому что, во-первых, он располагался в некотором отдалении от центра урбанистической цивилизации, а, во-вторых, как-то некуда нам было летать в то время, а других занятий в аэропорту мы придумать не могли. Мы никогда на эту тему и не думали, это правда, но даже если бы и начали думать, я совсем не уверен, что нам бы удалось что-то такое придумать. Урбанистическая цивилизация нас тогда очень сильно влекла, иные из нас откровенно не мыслили себе жизни без неё.


Модебадзе тоже никуда не летел. Модебадзе провожал приятеля, который улетал жить в Израиль. Время от времени большие оряды наших приятелей и знакомцев вдруг срывались с места и улетали в Израиль. Остроумному наблюдателю это напоминало картины африканских миграций саранчи, виденные в детстве по первой программе ЦТ с комментариями ведущих журналистов Гостелерадио и чиновников Министерства сельского хозяйства.


И вот приятель Модебадзе тоже улетал в Израиль. Эта история как раз и дошла до меня через этого приятеля, который в Израиле кому-то её рассказал, а тот тоже кому-то рассказал - ну и так далее. Какой-то из моих знакомцев, приехав из Израиля не то на побывку, не то насовсем, и донёс до меня эту историю, которая могла, безусловно, обрасти по пути в Израиль и назад множеством несуществующих, возможно, подробностей, но, в конечном счёте, верно передавала дух времени и места - а это всегда было для нас самым важным.


Аббревиатура ЦТ расшифровывается как Центральное Телевидение.


Итак, Модебадзе провожал приятеля на историческую родину, как это обычно называется. Приятель этот жил до того момента в нашем городе и общался с Модебадзе, был его приятелем во многих случаях жизни и знакомцем во всех остальных случаях. Есть такая категория людей, которые сменно переходят из приятелей в знакомцы и наоборот, в зависимости от обстоятельств. Этот приятель Модебадзе как раз относился к такой категории людей. Когда-то они вместе с Модебадзе играли в одной банде, уж не знаю, ррр-рычащая она была или нет, да это и неважно в данном случае. Потом этот приятель, как было уже неоднократно сказано, улетел в Израиль и занялся там торговлей. Так что неправда, что если человек один раз увлёкся ррр-рычащей музыкой, то это накладывает неизгладимый отпечаток на всю его оставшуюся жизнь и ни на что другое он уже толком не способен. А некоторые вот именно так и считают. Модебадзе провожал этого приятеля к его новой, торговой жизни, и, разумеется, провожание было никак невозможно без напитков. Подали самолёт, приятель улетел, Модебадзе смотрел на него снизу, то есть, конечно, не на него непосредственно, а на его самолёт. Посмотрев на его самолёт, как он набирал высоту и уносил приятеля к новой жизни в Израиле вдали от ррр-рычащих банд, Модебадзе понял, что не хочет пока покидать это здание, в смысле, аэропорт. Как-то ему там понравилось. Прохладно, приятный ненавязчивый интершум (как это обычно назывется), периодически гнусавый женский голос что-то объявляет в приглашающем ключе. К тому же приятель перед отлётом оставил Модебадзе энную сумму денег, которую Модебадзе должен был передать матери этого самого приятеля, которая пока ещё не улетела в Израиль, а, напротив, проживала в Германии, но должна была вот-вот приехать. Там была достаточно запутанная ситуация, семья приятеля была расчленена временем, пространством и обстоятельствами, что, кстати говоря, явилось не последней причиной, по которой приятель и сорвался в Израиль. А деньги остались у него от продажи квартиры, которая была оформлена на него вместе с его матерью. И вот мать должна была прилететь из Германии за своей долей. Что не говорит, понятное дело, об этой самой матери ничего хорошего, потому что нет бы она прилетела, чтобы проводить своего сына в Израиль, не говоря - взять его с собой в Германию, в тот момент у неё, видите ли, не было времени, а как за деньгами, так пожалуйста, и время нашлось. Дело не в этом.


Прилететь из Германии мать приятеля должна была тоже не сразу, а спустя какое-то время. Так что Модебдазе должен был всё это время носить с собой или хранить в безопасном месте значительную сумму денег. Почему приятель выбрал именно Модебадзе для передачи этих денег матери, это для меня загадка, особенно если учесть репутацию Модебадзе как человека удивительной судьбы, которому, по большому счёту, всё всё равно, особенно что касаемо материальных благ. Модебадзе тоже не одобрял поведение матери своего приятеля, а к тому же не мог он выдержать мысль, что в его карманах и кошельке покоится значительная сумма денег, которую он пусть должен передать какой-то незнакомой ему женщине, но не сегодня и, кажется, ещё и не завтра. Он решил, что сегодня немного поживёт в своё удовольствие, а потом возместит истраченную сумму из личных ресурсов. А если даже и не возместит, то, учитывая не очень благообразное поведение матери приятеля, это будет ей уроком - и от истраченного Модебадзе она не обеднеет. Модебадзе совсем не подумал о том, что личных ресурсов у него, мягко говоря, немного, и, даже при очень большом желании, возместить он вряд ли что-то сможет. В итоге так, собственно, и получилось. Истраченного он не возместил, а просто передал матери приятеля оставшуюся сумму, а оставшаяся сумма, надо сказать, существенно отличалась в меньшую сторону от первоначальной суммы, оставленной приятелем. При этом он честными глазами соврал женщине, что ровно столько денег ей её сын и оставил, чем окончательно рассорил и без того не самую крепкую семью.


Итак, Модебадзе остался в аэропорту тратить деньги приятеля. При этом остался он один, что серьёзно говорит о его глубинной порядочности. В том смысле, что, если бы он пригласил других своих приятелей или даже знакомцев, будь то в аэропорт или в какое другое приличное место, где можно потратить деньги, то потратил он бы их не в пример больше, и в итоге передал бы матери приятеля совсем уж смехотворную сумму, потому что возместить деньги из своих ресурсов он бы никак не смог, как ни собирался, ибо не было этих ресурсов у него в таких количествах. Это несмотря на то, что папа Модебадзе периодически выдвигал свою кандидатуру на местных выборах в различные органы власти, и иногда его туда даже избирали. Папа же Модебадзе сына своего не поддерживал и не считал за человека удивительной судьбы, потому что папа считал за людей удивительной судьбы тех из своих приятелей и знакомцев, которые смогли сделать политическую карьеру, не имея к этому, казалось бы, никаких совсем предпосылок. Сына же своего Модебадзе-старший держал за человека пустого и даже опасного, который, в случае чего, может преступить, скажем, закон и поставить тем самым папу в очень неприглядное положение в свете его политических, опять же, устремлений.


Что лишний раз подчёркивает вечную насущность проблемы отцов и детей. Дело не в этом.


Итак, Модебадзе остался в аэропорту с намерением потратить некоторую часть приятельских денег, хорошо провести время и отдохнуть как белый человек, как это обычно называется. Кстати говоря, наличие у приятеля такой значительной суммы денег отнюдь не свидетельствует о том, что все представители еврейской нации обладают несметными богатствами, недоступными простым остальным смертным. Просто, если продавать квартиру, то логично, что высвобождаются некоторые свободные средства, иногда в значительном количестве. И вот. Модебадзе засел в приятно кондиционированном баре аэропорта, стал себе заказывать экзотических напитков и заедать их маленькими бутербродами с чёрной икрой, маленькими, элегантными, на один укус. Кроме того, он купил себе дорогие французские сигареты и курил их, по-прежнему глядя сквозь дым и чуть прищуриваясь. И вот. Сквозь дым он разглядел девушку в форменной лётной форме, элегантно поправлявшую светлые волосы перед большим зеркалом у женского туалета. Тут надо сказать, что существует такое понятие, как правда жизни. Это то, против чего очень сложно как-либо бороться, и чего не изменить никакими логическими аргументами. Так вот.


Эта самая правда жизни говорит нам о том, что Модебадзе был охотник до женщин, и они отвечали ему, скорее, взаимностью, как это всегда водится у лиц удивительной судьбы. Собственно, отвечали они ему кто скорее, кто медленнее, но почти неизменно. Выше был, в частности, приведён хрестоматийный пример с Мариной Гусаровой, которая безуспешно угробила на Модебадзе, можно сказать, лучшие минуты своей молодости, которых ей уж не вернуть, но дело не в этом. Модебадзе сразу догадался, что девушка, поправляющая волосы у зеркала - это стюардесса, которая заскочила в бар чего-нибудь перекусить и выпить безалкогольных напитков не то перед очередным рейсом, не то после него.


Так оно и было. Было это перед рейсом. И вот Модебадзе начал эту стюардессу усиленно клеить. Потому что начинало ему в том баре уже становиться скучно, потому что Модебадзе не мог долго оставаться бездеятельно-созерцателен, пусть даже и с напитками и чёрной икрой. И ещё потому, что это было мечтой модебадзевского детства - познакомиться со стюардессой с давнего советского плаката "Летайте самолётами аэрофлота" и обрести её сердечное расположение.


Хотя вообще-то это странно, потому что быть (ну или казаться) бездеятельно-созерцательным было тогда в нашей среде очень модно.


Внешность Модебадзе была обманчива. Я, собственно, её уже вроде бы описывал. Многим женщинам Модебадзе внешне представлялся интересным мужчиной. Они, то есть, женщины, как правило, обладают хорошо развитой интуицией и чувствуют в Модебадзе потенциального человека удивительной судьбы. Именно поэтому, как мне кажется, они и отвечали Модебадзе взаимностью и частенько дарили ему своё средечное расположение, а также неизбежно вытекающие отсюда ласки. Вот и стюардесса тоже посмотрела на Модебадзе с симпатией. И ещё раз поправила волосы перед зеркалом. Потом она подошла к бару и заказала себе какой-то коктейль. Что-то на основе "Мартини". В те времена как-то считалось принятым, что женщина должна пить "Мартини", если она хочет показаться женщиной хорошего тона и вместе с тем если она хочет, чтобы ей дало по шарам. Как это традиционно говорится. Модебадзе пристально посмотрел на стюардессу сквозь дым.

-- Летаем самолётами аэрофлота? - лениво поинтересовался он.

Именно эта леность окончательно подкупила стюардессу. Она показала ей, что этот молодой человек исполнен собственного достоинства и его желание познакомиться с ней с ней не обусловлено, скажем, остро выраженной сексуальной горячкой или чем-нибудь ещё в этом роде. Поэтому она ласково и приветливо улыбнулась Модебадзе, потягивая свой коктейль на основе "Мартини".

-- А разве членам экипажа не запрещается употреблять алкогольные напитки? - продолжал Модебадзе. - Ведь это чревато риском и, возможно, смертельной опасностью для десятков пассажиров.

-- Один коктейль вполне можно. Тем более, что рейс предстоит вполне привычный и заурядный, я столько раз летала по этому маршруту. Ничего страшного не случится, -- резюмировала стюардесса.

Потом она попросила у Модебадзе сигарету.

-- Подождите, -- сказал Модебадзе. - Если вы курите, то у вас должны быть свои. А если вы не курите, то на фига выкаблучиваетесь?

-- Нет, я просто очень редко курю. А сейчас вот на вас посмотрела - вы так сладко затягиваетесь, что мне тоже захотелось.

После таких слов Модебадзе не смог не угостить её сигаретой. Тогда она тоже закурила и посмотрела на Модебадзе сквозь дым.


Это важно. Потому что, по всей видимости, взаимное разглядывание друг друга сквозь дым как-то способствует возникновению или ещё большему укреплению сердечной склонности. Вскоре Модебадзе рассказал стюардессе смешной анекдот, потом ещё один, потом предложил ей ещё один коктейль, мотивировав это тем, что где один, там и два. Потом ему захотелось есть и он спросил у девушки, как у специалистки в лётных делах, где можно в аэропорту прилично пообедать. Стюардесса ему объяснила. И он её пригласил отобедать с ним, так сказать, составить ему компанию. История цивилизации показывает нам, что мало какая девушка или женщина способна устоять перед остроумным мужчиной, когда он трясёт перед её носом внушительной пачкой купюр, большую часть которых готов потратить лично на неё. Стюардесса посмотрела на часы, поняла, что до рейса остаётся ещё достаточно времени, и прошествовала с Модебадзе в ресторан.


Там они ели, Модебадзе веселил стюардессу, рассказывая ей разнообразные случаи и анекдоты. Тут надо отметить ещё один талант Модебадзе. Этот талант заключался в том, что, если ему было надо, он умел добиваться от людей, чтобы они делали то, чего он хочет, пусть бы даже они этого и необязательно хотели. Во многом, кстати говоря, этим и объясняется его столь ощутимое влияние на процессы, происходящие вокруг него и в целом в мире. Поэтому неудивительно будет отметить, что стюардесса, хоть и держалась до последнего, но всё равно окончательно удержаться не смогла. Напитки и навязчивое внимание Модебадзе подкосили её волю к сопротивлению. Стюардесса ударила по напиткам.


Многочисленные учёные разных стран и народов многократно отмечали парадоксы воздействия напитков на женский организм, так же как и сравнительные характеристики этого воздействия по отношению к аналогичному их (напитков) воздействию на организм мужской. И выводы этих учёных во многом бывали идентичны. Они считают, что сила воздействия напитков на женский организм существенно превышает силу воздействия этих же напитков на мужской организм. Впрочем, это всё факты общеизвестные и дело не в этом. Дело в том, что напитки оказали своё пагубное воздействие на женский организм стюардессы. Ей поочерёдно становилось весело и грустно, она смеялась модебадзевским шуткам и отвечала на его откровенные речи. Словом, стюардесса подпала под влияние то ли напитков, то ли неотразимых чар Модебадзе. В таких ситуациях человек, как правило, забывает о долге, а женщина тем паче, как это обычно говорится. Про рейс стюардесса вспомнила, только когда до него оставалось всего ничего времени, буквально минут пятнадцать. Она посмотрела сквозь дым на часы затуманенным от напитков взором, и глаза её округлились.

-- Я совсем забыла, -- произнесла она. - у меня рейс скоро. Вот совсем скоро уже. А я тут с вами.

-- А ты забей на работу сегодня, -- предложил находчивый Модебадзе.


У них сложился странный стиль общения, при котором стюардесса говорила Модебадзе "вы", а Модебадзе без сомнения отвечал ей "ты". При этом оба чувствовали себя вполне удобно, и даже на сложившуюся странность обстоятельств не обращали ни малейшего внимания.

-- Это как это? - не поняла стюардесса.

-- Забей, и всё тут. Мало ли, прихватило неожиданно. Живот там заболел или что.

-- Как же я могу? А люди, а экипаж?

-- Что, неужели тебя подменить некому? Мало ли, могут у человека один раз в жизни быть непредвиденные обстоятельства?

-- Нет, ну вообще-то, пожалуй, могут. И, в принципе, они без меня, скорее всего, справятся.

-- Ну и замечательно. Тогда забей. Тем более - куда ты полетишь, ты же пьяная совсем.

-- Ничего не совсем.


Но этот аргумент на самом-то деле окончательно сломил сопротивление стюардессы. Она, в который уже раз, посмотрела на Модебадзе сквозь дым и внутренне согласилась никуда не лететь.

-- А что вы можете предложить взамен моего полёта? - поинтересовалась стюардесса. - я очень люблю летать, поэтому вам придётся изобрести что-то очень интересное, чем бы вы могли меня увлечь.

-- Я предлагаю вам поехать ко мне домой и оказать мне там сердечное расположение.


И понятное дело, что, хотя стюардесса ещё немного посопротивлялась или, говоря иначе, покобенилась, но напитки, природное обаяние Модебадзе плюс аура удивительной судьбы, которая неизбежно окружает человека, ей наделённого, сделали своё дело, и стюардесса в конечном итоге согласилась с доводами Модебадзе и поехала к нему на квартиру. Предварительно она позвонила своим начальникам по работе и сообщила, что у неё случился острый приступ желудочных коликов, и лететь в сегодняшний рейс она ну никак не может. Ей сказали, что это ничего страшного, и что вполне могут обойтись без неё.


И они поехали на квартиру к Модебадзе. Излишне говорить - в свете вышеизложенного - что самолёт, на котором должна была лететь стюардесса, упал в леса.


Это ещё один пример воздействия Модебадзе на окружающую нас действительность.


Или вот ещё. Мой знакомец Александров получил письмо. Письмо было электронным. Мой знакомец Александров вообще был личностью особого склада. Он был человек увлекающийся и страшно любопытный. Оттого, что он был такой увлекающийся, ему, в основном, ничего хорошего не получалось, а получалось много неприятностей. Увлекающаяся натура Александрова, к примеру, приводила к тому, что, если он пил напитки, то уж до полного упадания сил и организма. Если же он серьёзно вдруг погружался в работу, то способен был соответственно работать сутками напролёт, даже и не обедая фактически, так, перехватит кое-какую булку, и всё, и дальше работает. Мешала ему несколько его осторожность. То есть, странно, при том, что он был настолько увлекающейся натурой, у него стоял как будто какой-то внутри барьер. То есть, он даже как будто знал, чем можно увлечься до полного упадания сил и организма, а чем нет. Напитками, допустим, увлекаются многие люди, значит, если он, знакомец Александров увлечётся напитками, то ничего страшного с ним не случится, потому что всё страшное, что может произойти от увлечённости напитками, давно известно и по книгам, и по разнообразным примерам из жизни, до которых Александров был большой охотник. Вот. А, к примеру, другими средствами воздействия он увлечься не мог, потому что, во-первых, и в книгах написано, что это плохо, и что с теми, которые увлекаются другими средствами воздействия, ничего хорошего не происходит, а происходит чаще всего смерть. В развратные действия Александров кинуться всей душой никак не мог в силу уже своей природной застенчивости и некоторой нерешительности.


Хотя, конечно, ему можно возразить, что смерть ждёт в конечном итоге всех. Что я часто и делал, в том смысле, что возражал ему по этому вопросу. Он со мной не соглашался и увлекался религией. Причём религией он мог увлечься тоже какой-нибудь мягкой и нерадикальной, наподобие джайнизма. Наберёт, бывало, червяков, посадит их на пол в шахматном порядке и ходит между ними аккуратно-аккуратно, на цыпочках буквально. В шаманизм и вудуистские жертвоприношения Александров уйти никак не мог, опять-таки в силу осторожности и недостаточной бесшабашности сознания.


Между прочим, она ждёт и тебя, уважаемый читатель. Вот, может быть, прямо в этот самый момент и подстерегает, вот ты думаешь, что дочитаешь сейчас до абзаца и пойдёшь спать или там мыться или, например, женщину ласкать, или мужчину, а она планы твои возьмёт и нарушит. Но не будем о грустном. Дело не в этом.


Так что для увлечения выбрал себе Александров ту сферу, которая продолжала стремительно набирать вес как в обществе, так и в умах граждан. Сферу, начало моды на которую застали и охватили ещё Марина Гусарова и её подруга, и мода на которую не прошла и по сю пору. Собственно, происшествие с Александровым, случилось уже чуть позже, почти на излёте золотых времён, ему и лет-то было уже солидно. Выбрал он себе для увлечения сферу компьютерных технологий и всего, что с ними связано. Увлёкся он компьютерами со всей отчаянностью, на которую только был способен, действительно порою не обедал, а перехватывал только какие-то булки. Чем портил, конечно, своё здоровье и отчасти отравлял организм, но увлечения, по-моему, то и предполагают как будто бы. Увлечённому человеку не до собственного, как правило, организма. Дело, впрочем, не в этом. Итак, Александров получил письмо по электронной почте, как это чаще всего называется. Понятно, что это не имело никакой связи с его увлечением. Потому что наступил такой момент, на излёте золотых времён, когда электронная почта была совсем у всех. Практически у каждой собаки была электронная почта. Тогда вдруг наступило такое время, на излёте золотых времён, когда человек определял свою социальную значимость по двум факторам. Он считался социально значимым, и сам себя считал социально значимым, если у него был мобильный телефон или вот ещё электронная почта. Было два момента, два высших наслаждения в то время, на самом излёте золотых времён. Наслаждения эти были не физиологического, и даже не эстетического свойства, а, скорее, тоже социальные, что ли. Первым социальным наслаждением того времени, на излёте золотых времён, было то, когда человек ехал в общественном транспорте, и вдруг у него начинал звонить мобильный телефон. Тогда это было относительной редкостью, прочие пассажиры начинали стремительно оглядываться, дескать, что это там такое интересное происходит, и тогда социально значимый обладатель мобильного телефона начинал выяснять, громко, никого не стесняясь, а, напротив, даже как бы наоборот, привлекая дополнительное внимание к своим делам, начинал говорить. Примерно следующие вещи он выяснял: где находится он сам, где находится его незримый собеседник, когда и где они встретятся, чего и сколько брать в магазине - ну и так далее. Вторым социальным наслаждением было иметь электронную почту. В принципе, уже тогда иметь эту самую электронную почту мог любой желающий, но, во-первых, немногие знали об этой возможности, во-вторых, ещё меньше народу знало, для чего она нужна. Но если случалась такая ситуация, когда двое обладателей электронной почты вдруг идентифицировали друг друга среди невежественного окружения и шумного бала (как это чаще всего называется), то для них высшим моментом наслаждения, своего рода эстетическим оргазмом, что ли, было небрежно, но в то же время заговорщически бросить друг другу, как правило, через головы разделяющей толпы: "Сбрось мне на мыло". И прочие разные, непричастные к этим тайнам, оставались в недоумении.


Дело не в этом. К моменту, когда мой знакомец Александров получил письмо по электронной почте, уже гораздо большее количество людей знали, что такое электронная почта, для чего она нужна, и какая это вообще полезная штука. Словом, это уже не было никакой не диковиной, поэтому сам факт того, что Александров получил письмо, не мог бы служить основанием и поводом для мало-мальски занимательного рассказа. Тем более, если учитывать, что Александров, повторяю, работал в сфере компьютерных технологий и всего, что с ними было связано, а потому неудивительно, что электронная почта появилась у него даже раньше, чем у многих других. Главное в том, от кого он получил это письмо. Письмо он получил он миллионера из Свазиленда. И здесь любопытство, доверчивость и увлекающаяся натура Александрова сыграли с ним злую шутку.


Свазиленд - это такое африканское королевство, не очень большое. Здесь, собственно, можно было бы даже и остановиться, перевести дух, поскольку история, как мне представляется, требует отдельного подзаголовка. Итак:


Вставная история о свазилендском миллионере, знакомце Александрове и влиянии Модебадзе на всё это дело.


В письме свазилендский миллионер писал вот что. Сначала он давал некоторые сведения о своей таинственной стране, благодаря чему по окончании этой истории Александров стал крупнейшим в нашей стране специалистом по Свазиленду и имел себе с этого неплохой приработок. В частности, миллионер сообщал следующее. Он сообщал, что население Свазиленда достаточно чётко и дуалистично делится на два племени. Я не помню сейчас, как они называются, поэтому условно обозначим их, как племя А и племя Б. Представители племени А составляли примерно 60 процентов от всего населения Свазиленда, а представители племени Б - соответственно, примерно 40 процентов. Других народностей в Свазиленде не было, ну, то есть, может, и были, но единицы. Два этих племени естественным образом враждовали между собой и боролись за власть вполне кровопролитными способами. До того доходило у них это, что, если у власти оказывалось племя А, то его члены старались извести под корень членов противоположного племени Б, то есть, ну вот вплоть до их полного физического уничтожения. И наоборот тоже - когда происходил очередной переворот в Свазиленде (а там это дело, судя по письму миллионера, вполне житейское, порой происходит по пять раз на дню), и к власти приходило племя Б, то несладко становилось уже людям из племени А. Тяжела и неказиста, как это обычно говорится, жизнь в Свазиленде. Ну и вот.


Обычно такие переходы власти от одного из племён к другому происходили очень и очень часто, так что представители проигравшего племени не успевали даже испугаться и почувствовать на себе тяжесть репрессий победившей стороны. Только они это в бункер спрячутся, как уже бегут и кричат им в правительство идти. Только он и утвердятся в розовых дворцах и возьмут в зубы ручки - строчить новые указы, ан пора опять в бункер бечь. Но вот тут случилось вот что. В руководство одного из племён, скажем, племени А, хотя это не важно и дело не в этом, пришёл молодой прогрессивный негритос, выучившийся где-то в Соединённых Штатах Америки на каком-то факультете политологии даже что ли. Условно его можно обозначить как Лумумба, допустим, просто потому что это такая общеизвестная африканская фамилия, или вот Мпенза ещё. Так вот.


Этот вот Лумумба-Мпенза пробился к власти, и начал действовать. Он как-то укрепил правительство, учредил национальную гвардию, полностью составленную из представителей своего племени А (условно), ввёл шибко льготную систему налогообложения и разрешил каждому подданному короля иметь до шести жён. Король же в Свазиленде, как и большинство королей повсюду, во всех странах, выполнял чисто представительские функции. То есть, в сущности, он сидел во дворце, зырил американские боевики по телику, и всё ему было по фигу. У него где-то там на стенке, а то и на спине была большая табличка с надписью большими буквами "КОРОЛЬ", вот он на неё смотрел периодически и гордился собой. В остальном же ему, повторю, было всё по барабану, ему интереснее было смотреть, как Ван Дамм крушит челюсти неугодных и плохих.


Короче, Лумумба-Мпенза заслужил любовь и уважение простого народа, как это чаще всего называется. Народ в Свазиленде, в отличие от правящей верхушки, тоже делился на племя А и племя Б, но как-то гораздо менее активно и чётко. То есть, они там, в народе, уже все переженились и пересмешивались и им не очень иногда было и самим-то разобрать, кто они есть, Ашки или Бэшки. Вот. Так что народ полюбил новое правительство, а особенно его лидера Лумумбу-Мпензу, королю по барабану, а племя Б бедное страдает из-за этого. Раньше как у них было? Народ скучал в Свазиленде. От скуки он и принимал участие в разнообразных путчах и переворотах. Вот сидят свазилендские крестьяне возле своих избушек из тростника или из чего там и смотрят вдаль. Приходят к ним, скажем, представители племени А и говорят: что-то невесело у нас тут, в Свазиленде. Невесело, соглашаются крестьяне. А почему невесело, подначивают представители. Потому что у власти сейчас племя Б. А вот если бы мы пришли к власти, было бы намного веселее. Да и сам по себе переворот - штука весёлая. Не так? Так, соглашаются крестьяне. Поможем. Идут и помогают представителям. А те к власти придут и забывают, что крестьянам наобещали. И тем снова никакого веселья. Снова сядут они у хижин своих камышовых - или каких там - и вдаль смотрят. Другие представители идут. И начинается по-новой. Так и жили крестьяне, так и развлекались. А тут Лумумба-Мпенза жизнь поменял, кое-какие порядки установил, нормализировал, и стало крестьянам жить не сказать, чтобы весело, но интересно. Гораздо меньше стали они сидеть у своих избушек. Много разного интересного стало происходить в их свазилендской жизни. То налог какой-нибудь надо платить, то сына в национальную гвардию забирают - праздник опять же, вся деревня гуляет и брагу пьёт, то вот ещё жену очередную выбирать надо, то жениться с этой женой - опять праздник, а вот потом утро настаёт после праздника, тут не шибко на солце-то посидишь у избушки.


А миллионер, понятное дело, принадлежал к одному из племён. Скажем условно, к племени Б, то есть, не к тому, откуда происходил верховный управитель Лумумба-Мпенза. Племя его сильно пострадало в этот раз. Хотят они снова к власти вернуться, приходят к крестьянам, а тех нету. Не сидят больше у хижин крестьяне, некогда им. А которые сидят, так те после гуляния вчерашнего сидят по поводу заплаченного налога, им не до переворота, мучаются они, хотят, чтоб в покое их оставили. Наконец, которые сидят и не после гуляния, те говорят, что всё, приплыли, уважаемые граждане оппозиция, больше мы вам не потатчики, раньше было нам, да, скучно, а теперь Лумумба-Мпенза нам радостную жизнь устроил, так что мы его любим и уважаем, и переворотов делать пока временно не собираемся. Загрустило племя Б и пошло восвояси. Но Лумумба-Мпенза тоже даром времени не терял. Посидел он это в розовом дворце, понежился в компании двенадцати жён (потому что себе, как верховному управителю, он двойную норму разрешил, прочим же депутатам - по восемь), и понравилось ему жить во власти и в праздности. Решил Лумумба-Мпенза, что хочет он так жить как можно дольше, и никого другого в розовый дворец пускать не намерен. Пораскинул он мозгами и призвал свою национальную гвардию. И велел национальной гвардии выловить по стране всех представителей племени Б и бросить их в застенки, а кто построптивее, так и расстрелять на всякий случай. Совсем тогда заскучали представители племени Б и сбежали в другие страны, в соседние ЮАР и Лесото. И миллионер наш в числе прочих сбежал. А миллионер наш был влиятельной шишкой среди представителей племени Б, к его мнению прислушивались, потому что, во-первых, имел он достаточный политический опыт и авторитет, как это чаще всего называется, а во-вторых, потому, что был он миллионером.


Вот. Пораскинули, значит, и представители племени Б мозгами. И вот что они надумали. Надумали они, что тоже хотят в розовый дворец к двенадцати жёнам. И раз не получается больше на помощь крестьян рассчитывать, то ведь всегда можно позвать кого-нибудь другого на помощь. Решили они позвать на помощь профессиональных военных из той же ЮАР, где временно и остановились. Но, разумеется, военные говорят: мы денег хотим. Просто так, говорят, мы в ваш Свазиленд воевать не полезем, тем более, что ваш Лумумба-Мпенза там национальный герой, и каждая собака готова за него костьми полечь. И вот тут-то и вступает в действие Александров со своей электронной почтой. Происходит это таким образом.


Этот миллионер был не просто миллионер, а очень богатый миллионер, кажется, это обычно называется мультимиллионер. То есть, миллионов было у него много больше одного. Только вот одна маленькая незадача. Эти миллионы находились на счету в каком-то амстердамском банке, куда миллионер отчего-то не имел доступа из своего далека. И вот пишет он Александрову, изложив всю эту историю. Неизвестно, откуда он достал электронный адрес Александрова, хотя, это сейчас неизвестно, а позже станет известно, хотя всё равно дело не в этом. Пишет он с целью сделать Александрову такое предложение. Сначала Александров даёт миллионеру номер своего счёта в местном банке. На этот счёт друзья миллионера переводят некоторую сумму денег. Затем Александров берёт эту сумму и едет на неё в Амстердам. В Амстердаме он встречается ещё с каким-то хмырём, от которого неясным образом получает коды доступа к банковскому счёту самого миллионера. Потом Александров идёт в банк, перечисляет оговоренную сумму миллионеру, себе на свой личный счёт перечисляет полмиллиона долларов и, в целях конспирации, забывает обо всём происшедшем напрочь. Тогда Александров крепко задумался на разные темы. Во-первых, он задумался о том, что всё это наколка и развод, как это тогда чаще всего говорили, на деньги. И стал Александров своим техническим мозгом думать, где обман. Думал, думал и не смог придумать. То есть, вроде бы понятно, что обман должен быть, а вот в каком именно месте данной многоходовой комбинации сокрыт подвох для него именно, для знакомца моего Александрова, неясно. И стал тогда Александрова разбирать вот этот вот его нездоровый азарт. В том смысле нездоровый, что он вроде бы уверился, что ничего для него лично опасного нет, а интересно и - чем чёрт не шутит - можно и денег опять же заработать немерено (как тогда чаще всего говорилось). И разобрало это вот азартное ощущение Александрова очень и очень даже. Стал он снова думать. Вроде бы, ничего от него на первых порах не требуется, просто послать миллионеру свой номер счёта. Стал Александров расспрашивать приятелей и знакомцев своих, специализирующихся в банковском деле. Надо сказать, что особенностью, или, как это тогда чаще всего говорилось, фишкой Александрова было как раз наличие огромного числа приятелей и знакомцев в разнообразнейших сферах жизни, которые могли дать ему консультацию по любому вопросу, когда-либо входившему в круг его интересов. Но дело не в этом, вернее, не совсем в этом.


Банковские приятели и знакомцы Александрова посоветовались и решили, что номер счёта, точнее, его предоставление третьему лицу, т.е., в данном случае, миллионеру, не может привести ни к каким плохим последствиям для Александрова. А миллионер, главное, всё шлёт ему напоминающие письма стандартного характера, дескать, ну что же ты, Иглесиас, где же твоя добрая воля в деле установления порядка и законности на древней земле Свазиленда? И так он на эту сознательность давил, да ещё любопытство совсем заело Александрова, что он, ещё раз посоветовавшись с одним последним, самым надёжным банковским приятелем, послал-таки миллионеру номер своего счёта. Послал и сидит, ждёт, что дальше будет.


Дальше на две недели случилось затишье. Миллионер как будто пропал и признаков жизни не подавал. Александров ходил ежедневно проверять свой счёт в банке - нет, то, чего он боялся, не происходило, большие суммы денег с его счёта не пропадали таинственным образом. Подуспокоился уже было Александров, решил, что так прозаически всё и закончится. Как вдруг всё происходит наоборот, на его счёт кто-то перечисляет солидную сумму. Через какую-то фиктивную фирму, разумеется - ну и так далее. И сразу вслед за этим приходит очередное письмо от миллионера. Миллионер сообщает Александрову, что это пришли обещанные деньги на поездку в Амстердам к хмырю, и пора, мол, собираться. Александров не собирается вроде бы ехать в Амстердам, то есть, оно ему совершенно не надо. Или даже не так. Даже вот как: не может такого быть, чтобы простому человеку, не обременённому знакомствами в определённых кругах, вот так вот за здорово живёшь, свалилась бы поездка в Амстердам. То есть, это Александров знает, что так не может быть, и именно поэтому никуда и не собирается. Но миллионер не угомонится всё никак, каждодневно шлёт Александрову напоминания о том, что хмырь его в Амстердаме изождался уже весь и когда же, когда же уже королевство Свазиленд получит столь необходимые для дела революции финансы. Наконец, видимо, совсем потерял миллионер терпение и пишет Александрову так: на ваше имя забронирован авиабилет в Амстердам на такое-то число, отель такой-то с такого-то по такое-то число, вам осталось только прийти туда и заплатить. Тогда Александров думает усиленно ещё раз, снова совещается с многочисленными приятелями и знакомцами, и решает, что отчего бы и не прокатиться в Амстердам на халяву, вот и знакомцы говорят, что ничего страшного, судя по всему, не предвидится. Наконец, один из знакомцев, а вернее даже, приятелей, решает поддержать Александрова совсем уж капитально и покупает себе тур в Амстердам в эти же числа, чтобы совершить свою платную поездку за счёт бесплатной поездки Александрова, если, конечно, понятно, что я имею в виду.


Итак, Александров со знакомцем своим едут в аэропорт с целью полёта в Амстердам. Понятное дело, что как раз в этот момент в аэропорту гулял и куражился Модебадзе со стюардессой. Если быть совсем точным, он ещё не гулял и не куражился со стюардессой, а как раз провожал своего знакомца в государство Израиль. Но дело, ясно, не в этом. То есть, это только одна ниточка, связывающая Модебадзе со всей этой историей. Другая, покрепче, будет позже. Александров со знакомцем своим выкупают билеты на самолёт, дерябают по виски и погружаются в авиатранспортное средство, чтобы лететь в Амстердам. В самолёте их слегка трясёт, во время полёта гаснут лампочки, словом, обстановка нервная, так что знакомец Александрова даже уединился в туалете с приступом, как бы это покультурнее сказать, диарреи, что ли, сам же Александров ничего, держится, побледнел только как полотно, но держится, виду не подаёт. Но дело не в этом. Как бы то ни было, прилетели они в Амстердам, столицу государства Нидерланды. И, сразу, выйдя из самолёта, начали усиленно дышать воздухом свободы и даже отчасти вседозволенности, которым так славен этот город. То есть вот буквально, сели на парапете тут же, недалеко от аэропорта, жуют мороженое и блаженно щурятся на солнце. Казалось бы - свобода полная, можно даже пойти специальный бар и купить себе косячок марихуаны или там каннабиса, иначе говоря, конопли. Или вот можно ещё пойти на улицу красных фонарей и взять себе женщину каких угодно кровей и делать с ней практически всё, что хочется. Не говоря уже о том, чтобы просто, скажем, напиться и шариться по Амстердаму в нарытом состоянии, получая неизъяснимы наслажденья от одного этого факта. Однако же Александров со знакомцем сидят на парапете и жуют мороженое. Потому что свобода, она на то и свобода, что можно делать, а можно и не делать, если не особенно хочется. Вот так проводят время Александров и знакомец его, такие мысли думают о свободе и осознанной необходимости.


Тут полез Александров в карман, чтобы достать платок или там салфетку, чтобы вытереть лицо от мороженого, и обнаружил там телефон хмыря, про которого он было уже и забыл, упоённый свободой.

-- Надо хмырю звонить, -- говорит он знакомцу.

-- Что ж, надо, так иди звони, -- приятель недоволен, потому что этим звонком Александров сам добровольно из своего свободного состояния вылезает и его, знакомца, за собой прихватывает. Потому что необходимость с кем бы то ни было встречаться, по какому бы то ни было поводу и есть начало несвободы. Если она, конечно, действительно необходимость. А знакомец Александрова - человек добрый и очень ответственный, поэтому не может он бросить Александрова в этой сложной жизненной ситуации, как оно чаще всего говорилось в то время, хотя и не всеми. Александров звонит хмырю и договаривается с ним о встрече. Александров довольно сносно говорит по-английски, поэтому договориться с хмырём ему не составляет особенного труда. Встретиться он договариваются в одном очень интересном месте. Это станция метро, которая находится в центре города - чтобы Александрову было несложно найти. Интересного же в этой станции то, что она имеет раздельные вход и выход. Поэтому, когда Александров со знакомцем прибывают на место, они теряются, где же именно им ждать или встречать хмыря. Тогда они решают разделиться. Александров отправляется ко входу на станцию, знакомец его - через дорогу и за угол, к выходу. К счастью, хмырь описал им свои приметы.


И вот Александрову улыбнулась удача. Он увидел хмыря в толпе. И, как он увидел хмыря, разгорелось в нём второе его определяющее природное качество - осторожность. Таким подозрительным и похожим на бандита, не то наркодилера показался ему хмырь, так не по себе стало ему при мысли, что вот к этому типу в банданне, похожему на Халка Хогана, надо будет ему сейчас подходить, что он довольно быстро вышел из своей половины станции, отыскал знакомца своего и сказал, что хмырь не приходил. Знакомец ответил ему тем же. Тогда Александров решил:

-- Раз оно ему не надо, так мне и подавно.


И больше хмырю не перезванивал. В итоге Александров со знакомцем просто на халяву съездили в Амстердам.


А связь вот какая. Электронный адрес Александрова дал миллионеру Модебадзе. Он не был знаком с Александровым, он просто назвал миллионеру первый пришедший ему на ум адрес, от балды, как это тогда говорилось, и угадал в этом адресе адрес Александрова, что-то там Алекс - собака или что-то вроде этого.


Это ещё один пример влияния Модебадзе на окружающую нас действительность.


Ещё тут можно было бы рассказать историю о бунте машин. То есть, вот буквально, сведения об этом поступали из разных источников, одно время стало происходить вот что. В присутствии Модебадзе машины вдруг переставали работать. Часы останавливались, магнитофоны начинали жевать плёнку, телевизоры то показывали одним только жёлтым цветом, то говорили странно растянутыми голосами, а то, в самом худшем случае, сворачивали изображение в еле видную полосочку, так что хозяева их зверели и начинали молотить по корпусам этих телевизоров почём зря, что, надо сказать, помогало, но только после того, как Модебадзе покидал это помещение, где находился телевизор. Компьютеры же вовсе выдавали на экран такие надписи, которых ни до, ни после никто от них не видел, а один, особенно, вероятно, продвинутый компьютер вдруг стал печатать греческими буквами. Автомобили не заводились, мобильные телефоны высвечивали несуществующие номера, с велосипедов слетали цепи, а слуховой аппарат соседки Модебадзе Марии Тихоновны отчего-то выдавал ей отборный русский мат, независимо от того, что вкладывал говорящий в своё обращение. Так продолжалось не очень долго, примерно около месяца. Никто не знал, что является причиной такой неадекватной реакции бытовой и не только бытовой техники на присутствие в одном с ней помещении конкретного человека. Некоторые индивидуумы, увлекавшиеся мистическими науками, а такие тогда, в золотое время, ещё встречались, хотя уже не так много, как раньше, во времена, неизбежно предшествовавшие золотым временам, когда масса, тьма тем, если можно так выразиться представителей мистических наук хлынуло на обывателей из прессы и с экранов опять-таки телевизоров, объясняли это по-своему. Особенно тогда выделялись двое таких представителей. Один был похож на рыбу, выброшенную на сушу, он так же потешно и беспомощно, в сущности, разевал рот, не производя при этом никаких звуков, в чём, собственно, и заключалось его ноу-хау, или, говоря более нынешним языком, фишка. Второй, наоборот, был, скорее, страшен и считал до тридцати трёх, кажется, каким-то загробным, по моим тогдашним ощущениям, голосом. На мистической цифре тридцать три у всех должно было, сколько я помню, всё рассосаться. Ну, то есть, буквально всё. Я даже несколько раз садился, как это тогда ещё иногда говорилось, к своему голубому экрану, и пытался получить какой-либо эффект от этого загробного, потому что второй, рыбоподобный, выглядел уж как-то чересчур нелепо. Ничего у меня, честно сказать, не рассосалось, видимо, потому, что ничего и не было засосано. Потом, естественным образом, массовые увлечения мистическими деятелями сошли на нет, больше, я думаю, потому, что те, у кого было засосано, получили то, что хотели и успокоились, а те, у кого, как у меня, ничего засосано не было, окончательно разочаровались в загробном и в цифре тридцать три. Но кое-кто всё-таки оставался на своих местах, так сказать, при своих, вынесенных из того времени убеждениях, продолжал вести забавные разговоры о карме, астрале, божественном предопределении и тому подобных вещах. Так вот эти оставшиеся мистики полагали, что от Модебадзе исходит какая-то особенная аура, или излучает он что-то, какую-то нечеловеческую энергию, которая и приводит к порче бытовых электроприборов. Сам Модебадзе на эту тему не задумывался, а, скорее, просто поражался интересности этого факта. Но потом этот бунт машин быстро закончился, в присутствии Модебадзе они стали себя вести точно так же, как и в его отсутствие, какие-либо сбои улетучились, как и не было их, и случай этот остался в памяти многих владельцев бытовых электроприборов только в качестве интересного факта, исторического курьёза, иначе сказать. И только немногие догадывались о его истинном значении, этого случая. Я, скажу без хвастовства, тоже догадывался, но не буду здесь оглашать свои догадки, потому что ещё неизвестно, справедливы они или совсем нет.


Дело не в этом. Об этом я рассказывать не буду. А расскажу я вот о чём. Очень хочется рассказать мне историю о детском походе и о влиянии Модебадзе на происшествия во временной оси континуума, а не только пространственной. Из этой истории, по-моему, должно окончательно стать ясно, что Модебадзе оказывал самое непосредственное влияние не только на события, происходившие в одной плоскости с ним, то есть, иначе говоря, непосредственно, но и на те события, при которых он вовсе не присутствовал в силу либо пространственной, либо - что характерно для данного случая - временной невозможности это сделать. Иначе говоря, опосредованно. Что же, как выражается один мой шизофренически настроенный знакомец, что же, история - вот она.


Произошла она в очень давние времена. Во времена, очень сильно предшествовавшие золотому времени, о котором, в основном, вёлся рассказ в этой сумбурной повести. Именно в это золотое время выявились большинство моих приятелей и знакомцев, именно тогда стало окончательно и сразу ясно, кто из них явился человеком удивительной судьбы, а кто нет, именно в то золотое время, и чуть-чуть раньше его я познал всё удовольствие, всю негу от напитков, именно в то золотое время, в самый его разгар всё, собственно, и началось вообще, когда приятель мой Иволгин позвал меня в кабак, о чём и было в своё время рассказано, а иначе говоря - поведано. Сейчас же дело не в этом. Та история, которая будет сейчас поведана (а иначе говоря - рассказана) произошла лет за восемнадцать, скажем до золотого времени, когда никто ничего ещё не сознавал и никто не придавал никакого значения тому, что происходило с ним и окружающими, что являлось причиной, а что - следствием тех или иных событий. Иначе говоря - в детстве. То было своего рода тоже золотое время, время наивности, как бы время Адама не то, что до изгнания из рая, а пожалуй, что и до сотворения Евы. Вообще я полагаю, что история жизни каждого человека сопоставима без больших натяжек с такой общей историей всего человечества. Не по фактам, а по ощущениям, скорее. Иллюзии сменяются разочарованиями, надежды юношеских лет рассеянным цинизмом зрелого возраста, детские мечты старческим анурезом. Дело не в этом. Тогда, в детские годы, мы, как я уже говорил, ничего толком ещё не знали, мы лишь были полны энтузиазма первооткрывателей мира и готовностью дойти до конца в своей жажде познания. Мы знали, впрочем, основные вещи, базовые понятия, если можно так выразиться. Мы знали, что железо тонет в воде, а бумага не сразу, что нужно регулярно питаться, и что мужчины и женщины имеют разные половые органы, хотя тогда мы этого так не называли. В истории этой принимали участие, собственно, три человека. Для удобства дальнейших событий стоит сделать две вещи. Во-первых, стоит, я полагаю, выделить и эту историю в отдельный субъект дискурса, если можно так выразиться. Что я и делаю.


Наиважнейшая вставная история про крестовый поход детей, или Друиды Над Водой


Во-вторых, наверное, имеет смысл рассказать об участниках событий, о местности, в которой происходило всё дело и так далее. Участников, как уже говорилось, было трое. Это было настолько давно, что память подводит и не сообщает точных имён всех троих участников ни же возраста их, когда потрясло их происшедшее. Собственно, память упрямо подсказывает, что среди участников был я сам - и вот тут с ней можно поспорить. Потому что ни на чём конкретном эта её подсказка отнюдь не основана, потому что кроме смутного созерцательного ощущения и сознания того, что сейчас, вместе с этими тремя предметами, по воде плывёт что-то очень важное, нечто судьбоносное, как будет после говорить руководитель страны, в которой произошли эти события - и не произошли многие другие из изложенных выше - и нет, в общем-то никаких доказательств. Услышав эту историю от своих тогдашних приятелей, знакомцев и однокашников (в прямом смысле этого слова, то есть, мазанных одной кашей, как в той же мимолётной стране пелось в одной популярной социальной песне, я бы даже сказал, зонге времён упадка), я вполне мог её живо и достаточно экзистенциально представить. Тем более, что воссоздавать чужие ощущения для меня никогда не было проблемой.


И всё же - допустим. Допустим, что третьим был я сам. Опять-таки, ради простоты изложения. Двумя другими лицами этой истории были мои тогдашние приятели или знакомцы (точно сейчас очень сложно вспомнить) Яан Васильков и Денис Локтев. О них сложно сказать что либо определённое. От Василькова в памяти осталось чуть больше - вечная коричневая футболка, длинные, неожиданно в таком возрасте, волосы и странное разноязычное сочетание имени и фамилии. От Локтева - чуть меньше. Помню его долговязость, его ярко выраженную брюнетистость и порванные тёмно-синие тенниски.


Далее. Лет нам было - для удобства - шесть. Не в том смысле, что шесть на троих, а каждому по шесть. В то время, когда нам было шесть на троих, никакие истории ещё не могли происходить и в помине, не говоря уже об историях философски-притчевого склада, к каковым, несомненно, относится данная излагаемая история. Возможно, нам было чуть больше шести или чуть меньше, возможно, кто-то из нас был чуть старше, а кто-то, напротив, помладше, дело не в этом. Дело в том, что ощущения были как раз такие, каким следовало бы быть ощущениям в шесть лет, если бы в шесть лет вообще бывали бы какие-либо ощущения. Ощущения были такие: что вроде бы ты уже не совсем и маленький, способен на какие-то достаточно весомые самостоятельные действия, не нуждаешься в двадцатичетырёхчасовой опеке родителей, мамок и нянек (как принято было писать в русских сказках). Это с одной стороны. С другой стороны, даже и школа казалась ещё чем-то весьма отдалённым и призрачным, тянулись последние месяцы безмятежной жизни, без забот и обязательств, жизни, полностью посвящённой познанию и осмыслению окружающего мира. Потом, уже в школе, наступит период познания и осмысления себя самого, а позже, у кого-то сразу после школы, у кого-то ещё через переходный период института или университета, наступал период совмещения этих двух знаний и нахождения своего места в этом мире, что и повергает большинство народу в тупик и толкает на ненужные действия, навроде зарабатывания денег - но дело не в этом. Тогда, повторюсь, мы были лишь на финишной прямой первого этапа, познания мира, всё остальное было от нас очень и очень далеко, хотя, после произошедшей истории, как раз приблизилось.


Итак, как можно догадаться, мы ходили в один и тот же детский сад и даже в одну и ту же группу. Нельзя сказать, чтобы мы по тем временам были приятелями. В детском саду, если меня не подводит память, вообще редко бывают приятели, даже по тем, доистоическим (условно) понятиям, а больше знакомцев. Как-то все люди, посещающие одну и ту же группу, более-менее общаются, за исключением только нескольких изгоев, которые всегда отчего-то появляются и выделяются в каждой группе по причине своих физических уродств либо неадекватного поведения.


Наш детский сад не был исключением. Он делился на четыре группы, соответственно возрастным данным участников. На тот момент мы находились в самой старшей из представленных четырёх групп, которая именовалась подготовительной. Очевидно, она именовалась так потому, что должна была готовить содержавшихся в ней детей у школе. На самом же деле она ни к чему нас не готовила, а только рождала ненужные иллюзии о лёгкости и непринуждённости дальнейшей жизни. Ибо - мы были самыми старшими и могли уже задумываться о каких-то вещах общего свойства - но дело не в этом. Итак, зимой, осенью и весной наш детский сад был самым обычным городским детским садом. Он размещался в кирпичном доме о двух этажах, располагавшемся на умеренно тихой озеленённой улице нашего города. Там была и огороженная территория, всё как положено, где мы совершали ежедневные прогулки по графику. Дело, опять-таки, не в этом. Дело в том, что летом наш детский сад постигала разительная перемена. Летом мы выезжали на дачу в сельскую местность. Местность находилась у моря, и всё это дело достаточно сильно напоминало пионерский лагерь, только в каком-то уменьшенном и оттого идиллическом масштабе. Впрочем, местность не была так уж безобидна, как могла показаться на первый взгляд. Там, повторюсь, было море и лес, и ещё речка - которой как раз суждено сыграть знаковую роль в этой истории. Речка была маленькая, её во всех местах можно было перейти вброд даже нам - шестилетним - и воды её казались коричневы цветом, вероятно, из-за песчаного дна, теперь это уже трудно сказать. Наши детские легенды гласили, что где-то в этой речке водятся пиявки, и существуют такие места, где эта речка становится опасной даже и для жизни, стоит только захотеть и постараться и такие места непременно можно найти. Стоит ли говорить, что каждый из нас мечтал найти такое место. Кроме того, речка текла куда-то дальше, за территорию нашего лагеря, куда-то дальше, в большую землю, опять-таки, будоража детское воображение и пробуждая неясные томления в разных частях организма.

Собственно на территории нашей детсадовской дачи было несколько домиков, где мы все и жили, громадная игровая площадка с невиданными аттракционами навроде машины, рубленной из дерева и оснащённой настоящим рулём, который можно было реально (как говорят сейчас) крутить. Ещё был стадион с маленькими гандбольными воротами, чего мы тогда, разумеется, знать не могли, почему и использовали в качестве футбольных, несколько служебных помещений - медпункт, столовая, домики администрации и т.д. Сейчас мне представляется - с высоты накопленного, в том числе и в золотое время, опыта - что гораздо лучше, чем быть воспитанником в подобного рода заведении или вот ещё в пионерском лагере, было быть представителем администрации. Сейчас их занятия - то есть, то, чем они там занимались, помимо занятий непосредственно со своими воспитанниками, как-то необычайно романтизируется и идеализируется в моём воображении. Тогда мне, понятное дело, так не казалось. Тогда мне просто до них не было дела, кроме разве что нашей докторши со странным тогда именем Сара Рувимовна, даже не столько её самой, сколько здания медпункта, оснащённого загадочным изолятором, в который попадали дети в случае неожиданной летней болезни, а главное - этим томительным запахом, смесью карболки и мази Вишневского, который наполнял моё сердце тогда неизъяснимым трепетом.


Дело не в этом. Совершенно непонятно, зачем надо было называть обычную больничную палату безумным словом "изолятор" и смущать детские умы. Ещё была баня, в которой мы еженедельно мылись - и вроде бы всё. Ещё присутствовало постоянное желание вырваться за территорию. Это казалось равносильным подвигу, это желание будило самые романтические свойства наших неокрепших душ - короче, очень хотелось вырваться на свободу, освободиться от тотального контроля воспитательниц, завхозов и прочей администрации, который мы, пусть и подсознательно, но несомненно чувствовали. Казалось, что там, за территорией, за воротами нашей дачи, там-то и ждёт настоящий открытый мир, где в речке водятся пиявки и где требуются самые лучшие человеческие качества, чтобы выжить и не потеряться. Тем более, что выходить за территорию без сопровождения воспитателей или родителей - в родительский день, которых мы имели два в неделю, субботу и воскресенье - разумеется, категорически запрещалось. Будучи в какой-то степени обыкновенными детьми, мы долгое время жили от родительского дня до родительского дня, то есть, как все нормальные труженики того предрассветного времени, ждали субботу и воскресенье. Предрассветным то время можно назвать не потому, что потом, вскоре после него, начались в обществе политические катаклизмы, в результате которых само общество изрядно перетряхнулось и изменилось, как говорят, к лучшему, нет. Предрассветным то время можно назвать по двум причинам. Во-первых, это было время, как уже говорилось, перед золотым временем, ну, то есть, не совсем, конечно, должно было пройти ещё какое-то, довольно изрядное время между той порой и последующим золотым веком, но то время являлось как бы предтечей для последующего - минуя дополнительные пропуски. Если понятно, о чём я. Во-вторых, как тоже уже говорилось, то время было временем, когда заканчивался безмятежный период нашей жизни, когда мы словео бы прозревали, открывали слабовидящие до того глаза и всматривались в грядущее беспристрастно и без особенных надежд - ну, те из нас, кто был уже тогда посмышлёней. Думаю, что Модебадзе относился к числу таких вот смышлёнышей.


Но дело не в этом. Итак, родительские дни у нас приходились на субботу и воскресенье. Или это был какой-то один из двух этих дней, не помню, или оба, или вообще можно было в субботу забрать ребёнка утром, а вернуть в воскресенье вечером. Не помню, да и не в этом дело. Дело в том, что, как правило, родители, то ли чувствуя свою вину перед детьми за то, что бросили их на месяц жизни одних (смена в таком лагере, как и во всех нормальных пионерских лагерях продолжалась около месяца, чуть больше или чуть меньше, не помню), то ли просто по-настоящему соскучившись, в эти дни решали баловать своих детей кто как может, напропалую и почём зря. Находящиеся на казённом довольствии дети бывали в эти дни закармливаемы фруктами, овощами, ягодами, конфетами - и так далее. Родительскими дарами менялись затем ещё на протяжении дней трёх после окончания родительского дня. Ведь у других всё всегда было интереснее, чем своё. Ну да это известный человеческий закон, и дело не в этом. Родительских дней ждали, как не знаю чего, очень сильно ждали, одним словом. Помимо всего прочего, родительские дни ещё привозили с собой невыразимую ностальгию по городу, который казался таким далёким и практически нереальным, по известному правилу, что в детстве всё кажется дальше, дольше и больше, чем оно разочаровывающе есть на самом деле. Поэтому после родительских дней, в первые дни на свободу тянуло с удвоенной силой.


Что даёт мне право предположить, что наш рейд был совершён в понедельник или же, скажем, самое крайнее, во вторник. Тут ещё многое зависит от того, как долго могут храниться на жаре апельсины. Потому что апельсин сыграл значимую роль в этом походе.


Итак, в какой-то из понедельников (или же, допустим, вторников) мы вышли за территорию. Такие происшествия случались в лагере и раньше, практически каждую смену кто-нибудь обязательно да сбегал. Но, понятное дело, нам не было никакого дела до наших предшественников - я и сейчас не могу сказать про них ничего определённого. То есть, мне и не надо бы говорить про них что-либо определённое, жаль только, что я не могу как-то охарактеризовать наш поход с точки зрения его сравнения с предыдущими аналогами. То есть, как относительно долго он продолжался, как относительно далеко мы забрались - ну и так далее. Самое интересное, что мы предварительно не сговаривались. Как я уже говорил, мы не были приятелями, скорее, нас можно было назвать знакомцами, прибегая к помощи последующей терминологии. Наша партия составилась как-то стремительно за полдником в понедельник. Условимся всё-таки, для удобства изложения, что это был именно понедельник. Полдник - это была такая трапеза, самая лёгкая трапеза из четырёх, которые нам были положены, срок для которой наступал аккурат после тихого часа. Каждый день мы должны были спать днём два, кажется часа, с двух до четырёх, и время я помню даже вроде бы точно.


Что ещё раз доказывает, что то время было гораздо ближе к золотому веку, чем могло бы показаться на первый, неосмысленный, взгляд. Потому что дневной сон - на мой взгляд, неоспоримый спутник золотого века, когда бы ни наступил сей последний.


Итак, нас было трое, как уже неоднократно говорилось. Сказочно-мифологическое число, которое, вне всякого сомнения, существенно повлияло на весь дальнейший ход событий. Погода стояла тёплая, летняя, поэтому одеты мы, понятное дело, были легко. Какие-то шортики, коричневая майка Василькова (отчего-то она вспоминается чуть ли не как неизменный его атрибут, возможно, он принципиально не носил других маек - хотя какие там могут быть принципы у человека в шесть лет). Носочки, тенниски. Кто-то из нас, если точнее, был в теннисках, кто-то в сандалиях. И это тоже важно. Ещё важно то, что дело, как уже упоминалось, было после родительского дня. И родители привезли апельсины. Кому-то из троих, не помню точно, поэтому опять-таки придётся прибегать к условностям. Итак, условно предположим, что апельсины привезли Василькову. Предположим так же (не менее условно), что это именно Локтев был в сандалиях. Васильков щеголял в теннисках, какая обувь была у условного меня, не помню, да это как раз и не важно. Так вот.


Так вот, Васильков взял с собой в бега апельсин, который должен был прокормить и поддержать силы в дальней дороге. Неизвестно, рассчитывал ли он сохранить его только для себя или же собирался угостить и нас, товарищей по побегу. Это было неизвестно тогда, я помню, мы с Локтевым украдкой засматривались на этот апельсин и глотали завистливые детские слюни (вру я, ничего я не помню), осталось непонятным и по сю пору.


Итак, все акценты расставлены. Мы убежали. И решили мы, убежав, пойти по течению этой самой, условно, Коричневой реки. Посмотреть решили, в какие дебри и чащи заведёт нас её течение. Эта река, как уже упоминалось, очень интересовала тогда нас всех, и тех, кто сбежал, и тех, кто оставался благонамеренно в лагере. И вот мы шли по течению - действие тоже вполне символичное и как-то не по-детски торжественное. Не сказать, чтобы мы сильно задумывались над сакральностью наших поступков, но настроение, сколько помнится, было у нас адекватное. Словом, спустя некоторое время мы забрели в такие места, в которых до того ни разу не были. Река там делала то, что, кажется, называется в географическом смысле "излом", вокруг её берегов вдруг обнаружился значительный по нашим тогдашним понятиям лес, и они же, берега, поросли черемшой. Которую мы немедленно принялись есть, потому что уже раньше воспитательница в воспитательных же, надо полагать, целях, рассказывала нам о съедобных травах наших лесов с демонстрацией и дегустацией. Наевшись черемши до расстройства желудков, мы огляделись и стали думать, что же делать дальше. Тут кто-то предложил переходить реку вброд. Потому что это как раз было, по всем понятиям, То Самое Место. В реке не было видно дна, она бурлила слегка на манер горной реки, и текла офигительно быстро, хотя мы тогда так не говорили. Здесь вполне могли водиться пиявки.


Тем более, нам было по шесть лет, роста мы все относительно взрослых людей были просто карликового, и брод через эту реку не сказать чтобы являлся для нас плёвым делом. Мы сняли обувь и носки, и пошли. Выяснилось, что течение было ещё более быстрым и бурным изнутри, чем казалось со стороны, снаружи. Бывали моменты, когда мы с трудом стояли на ногах. Вода доходила нам до колена и часто выше. Чтобы удержать равновесие, нам пришлось часто махать руками. Локтев уронил в воду одну из своих сандалий. Я уберёг обувь, но упустил носок. Их подхватило и понесло от нас течением. Нам было за ними не угнаться.


И тут произошёл тот самый момент истины, которого многие ждут долгие годы и достигают только на смертном одре. Васильков посмотрел на нас, посмотрел на реку, посмотрел на уплывающие по течению бывшие предметы одежды. И торжественно, с придыханием, спустил на воду апельсин. Под действием воды апельсин закружился вокруг своей оси и, весело подпрыгивая, понёсся вдогонку за носком и сандалией.


И вот, мы стояли там, в сентябре, как пелось примерно в то же время одним певцом, известным даже и по сю пору, хотя пелось по другому поводу. Тем более, что это было совсем не в сентябре, а совсем даже в один из летних месяцев. Да и кто его знает, певца, по какому именно поводу он это пел. Тем более, что текст той песни он, вероятно, написал не сам. Поэтому начну-ка я заново.


И вот, мы стояли там, в один из летних месяцев, не помню, в какой именно, предположим и условимся, что это был июнь, тем более, что это наиболее вероятно, поскольку память подсказывает мне, что как раз в июне родители и сдавали меня в этот лагерь. Впрочем, теперь момент торжественности упущен, поэтому начну-ка я заново ещё раз. Надеюсь, что в последний.


И вот, мы стояли там, в июне, на берегу Коричневой реки, трое маленьких людей, и смотрели на плывущие предметы. Это только казалось, что по течению от нас уплывают сандалия, носок и апельсин. На самом деле от нас уплывало что-то гораздо более важное, гораздо более значимое, что-то такое, чего никогда в нашей жизни уже не будет, да, собственно, никогда и не было. Или нет, даже не так. Дело не в том, что от нас что-то уплывало. Может, и не уплывало ничего. Вот смотрели мы на эти уплывающие предметы, уносимые от нас течением Коричневой реки, и понимали что-то такое в своих жизнях и мире, окружавшем нас, что-то понимали такое, чего не могли бы понять ни в какой иной ситуации, что-то такое, что проникало в самую сущность явлений и существований, как это чаще всего называется, что из этой сущности, из этой сердцевины-то и исходило, что-то такое, что могло поведать нам о том, что нам было больше всего необходимо и тогда, во времена преддверия, и позже, во времена золотого века, да и сейчас. Самое же страшное, что, в силу своего юного возраста мы не могли тогда толком ни осознать то, что говорили нам плывущие по воде предметы, ни выразить это словами. Мы только долго и пристально смотрели вслед уплывающему знанию - Знанию, а потом, посерьёзневшие и ощутимо притихшие, вернулись в лагерь, где наше отсутствие не успело наделать большого переполоха, потому что нас толком ещё и не хватились.


Не знаю, можно ли это понять из моего скомканного описания, но тогда, глядя на три уплывающих по воде предмета, мы потеряли невинность мысли, если можно так выразиться, потеряли золотой век в библейском понимании этого слова и - фигурально выражаясь - были изгнаны из рая.


А уже потом, не помню из каких источников, я узнал следующее. Модебадзе в то лето тоже отправили родители в лагерь - только он уже дорос до пионерского лагеря. Его лагерь находился примерно в той же местности, что и наш лагерь, только ниже по течению Коричневой реки. И как раз в тот день Модебадзе со своим отрядом (потому что дети в пионерском лагере подразделялись уже не на группы, как мы в детском саду, а на отряды) находились на стадионе на берегу Коричневой реки, где у них был какой-то спортивный день - или что-то подобное. У них в лагере Коричневая река больше протекала по территории. Модебадзе не занимался со всеми спортом, потому что то ли был, то ли сказался больным, то ли не имел с собой спортивной формы. Поэтому он проводил время на берегу реки, кидая в неё камни и плескаясь сам с собой. Ну и, разумеется, спустя какое-то время, он выловил из вод апельсин, сандалию и носок. Если кто-то задастся вопросом, как же плыл по воде носок, который, по всем законам физики, должен был намокнуть, то отвечу, что он и намок. Но течение реки было настолько сильным, что носок волочило по дну. Сандалию Модебадзе выбросил, апельсин почистил и съел, а носок набил песком и сделал из него своего рода оружие, на манер пращи, которым стращал позднее в тот же день набегавшихся одноотрядников.


Может быть, в этом-то всё и дело?


И вот поэтому я не удивляюсь, когда включаю компьютер и погружаюсь в пучины интернета. Я не удивляюсь, когда открываю наугад какую-то страницу какого-то кабака. У нас в городе почему-то очень много кабаков и значительная часть из них обзавелась собственными страницами. Что, казалось бы, может разместить кабак на своей странице? Описание самого себя, фотографии интерьеров, возможно, меню, а также фотографии с различных проводившихся в этом кабаке мероприятий. Кабаки, понятное дело, пытаются заманить к себе новых клиентов, хотят, чтобы их, клиентов, было больше, чтобы по всему городу говорили, какой у них замечательный кабак с замечательной атмосферой. Для этого они помещают на страницах фотографии с каких-либо состоявшихся в них мероприятий. На этих фотографиях можно рассмотреть, как люди хорошо проводят время в этом кабаке, какой это замечательный кабак - ну и так далее. Ещё одну цель преследуют кабаки, размещая на своих страницах подобные фотографии. Вторая цель эта заключается в следующем. Вот зайдёт случайно, допустим, на эту страницу какой-либо субъект из тех, кто уже посещал этот кабак раньше. Посмотрит на фотографии с состоявшихся мероприятий. Увидит там себя. Может быть, в кругу друзей и поклонниц, может быть, просто это будет сольная фотография, неважно. В любом случае, нет ничего более радостного для человека, чем неожиданно увидеть себя в незнакомом месте на фотографии. Это наблюдение многократно проверено на практике. И вот этот гипотетический субъект видит себя, ему от этого становится радостно, он щурится и задумывается. Он, допустим, вспоминает, как он хорошо проводил время в этом кабаке, какой это замечательный кабак с атмосферой - ну и так далее. И он вновь решает прийти в этот кабак, чтобы снова ощутить эту самую атмосферу, в надежде вернуть что-то безвозвратно, как он раньше думал, утерянное. И друзьям своим начинает субъект говорить, какой это замечательный кабак с атмосферой, как они непременно должны его посетить - ну и так далее.


Но мой случай не таков. Я открыл страницу одного из кабаков чисто случайно, наугад. Или даже она у меня вылезла в процессе каких-то других открываний. И на странице кабака, там, где были размещены фотографии с каких-то состоявшихся в этом кабаке мероприятий, фотографии со счастливыми и радостными лицами присутствующих - я увидел Модебадзе. Я не удивился этому.


В начале событий я тоже не очень-то удивился, когда мой приятель Иволгин позвал меня в кабак пить напитки и показал человека, похожего на Модебадзе. Он сомневался тогда и не мог мне точно сказать, настоящий это Модебадзе или, действительно, это человек, очень сильно на него похожий. В то время было модно, а ещё моднее стало чуть позже в историческом смысле - сомневаться в личности человека и называть его Человек, Похожий На Человека Икс. Или там, Человек, Поразительно Напоминающий Человека Икс. Или -- Человек - Вылитая Копия Человека Икс. Ну и так далее. Этот случай опять-таки не тот. Здесь даже было неважно, на самом деле это Модебадзе сидел за соседним столиком того изначального кабака или кто-то, на него очень похожий, дело не в этом. Я, собственно, давно подозревал, что такой человек должен существовать, а тогда, выпивая напитки с Иволгиным, я воочию убедился, что такой человек на самом деле существует. Я увидел овеществлённое откровение, если можно так выразиться в данном случае. Мои худшие опасения обрели плоть. Я почувствовал себя примерно как прозревший. Или вот - мои шоковые ощущения можно сравнить с тем, когда вот человек оборачивается машинально, чтобы плюнуть себе через левое плечо три раза, и на самом деле видит там того, кто там и должен, по всем раскладам, находиться. Как в мультфильме, он вроде бы ничего не заметил и быстро повернулся обратно, но вдруг до него доходит, глаза его расширяются, челюсть вывихивается - и всё, что полагается.


Но так можно сказать только в том случае, если признать, что эта история действительно имела начало. Что она, в принципе, могла иметь начало. А поскольку эта история не могла иметь начала, то так сказать и нельзя. Теперь я хочу сказать, то, о чём давно думаю, но не слишком решаюсь выразить. То, что я давно подозревал, а с течением времени это подозрение практически переросло у меня в уверенность.


Модебадзе существовал всегда.


Причём, что особенно интересно, это вот что. Существуют определённые закономерности в периодичности его возникновения. То есть, опять-таки, понятное дело, что он существует как-то и помимо меня. Но только так уж устроен человек, что, если он не осознаёт каких-либо явлений визуально или вот, скажем, тактильно - то эти явления как бы и не существуют. Это трудно объяснить. Вот я к чему. Когда я некоторое время не вижу Модебадзе, не встречаю его в толпе тут и там, не еду с ним вместе на работу в общественном транспорте - как это частенько случается в наши дни - то я совсем и не думаю о нём, я забываю о его существовании и пытаюсь жить самостоятельно, словно бы управляемый свободной волей - или как там это чаще всего называется. Но проходит какое-то, не самое, скажем, продолжительное время - и всё возвращается. Проходит время, и я встречаю Модебадзе где-то в гостях у общих знакомцев. При этом мы продолжаем с ним не общаться, мы не представлены, так никто и не удосужился этого сделать, мы забавно сидим по углам и изучаем друг друга.


То есть, я его изучаю, не знаю, проделывает ли он со мной ту же операцию. Проходит ещё какое-то время, и я опять не слышу о нём и не вижу его. Потом я открываю страницу кабака и вижу там Модебадзе. Потом я снова его не вижу. Потом вдруг я еду на работу и в общественном транспорте вижу Модебадзе, который, по всей вероятности, тоже едет на работу. Хотя, с другой стороны, исходя из всех моих представлений о жизни, Модебадзе и работа - понятия малосовместимые. Потом снова следует период тишины. Потом я встречаю людей, своих давних знакомцев, а не то и приятелей, которые мне рассказывают, как они пили с Модебадзе напитки или проводили время иным способом. Или начинают мне рассказывать о том, какую роковую роль сыграл Модебадзе в их жизни. Или он увёл их жену, или каким-то иным способом навредил им в их жизненном пути. Или даже не навредил, а, напротив, как-то поспособствовал - словом, просто сыграл значительную роль в их жизни. Да даже не в этом дело. Даже не обязательно это была значительная роль, просто они, эти старые знакомцы и иногда даже приятели напоминают мне о нём, неважно в каком контексте. Иногда я думаю вот о чём.


Иногда я думаю о том, что вот, мы с Модебадзе друг другу не представлены, однако же он всё время, с определёнными интервалами попадается мне на пути. То есть, вот бывает, что хочешь встретить какого-то человека, ну, например, давнего знакомца или там приятеля, связь с которым утеряна. Ничего об этом знакомце или же, допустим, приятеле неизвестно, кроме приблизительного места жительства или, к примеру, работы. И вот ты начинаешь ходить на работу, или на прогулку, или в магазин, неважно, куда, таким маршрутом, чтобы он как-то максимально пересекался с этим приблизительным ареалом. И - если у тебя есть достаточно терпения - через три-четыре месяца таких вот непрерывных хождений ты, может быть, и повстречаешь этого самого давнего знакомца или утраченного приятеля, встретишь тогда, когда, в силу утомлённости от вот этих квартальных хождений, он тебе на фиг уже не нужен. А он тебя, ко всему, ещё и не узнает.


Здесь всё было совсем наоборот. Частота моих случайных встреч и пересечений с Модебадзе, столкновений с ним же через интересы общих знакомцев или приятелей зашкаливала за всякие разумные пределы случайности. Я склонялся к мистике и к чему-то ещё - и в конце концов пришёл ук той именно мысли, которую я уже неоднократно высказывал. Просто, вероятно, Модебадзе - это ось, вокруг которой вращается моя жизнь. И не только, кстати говоря, моя. Но дело снова не в этом. Меня крайне занимает всё это время ещё одна мысль, иначе говоря - загадка. Какую роль играю в жизни Модебадзе я, и не являюсь ли я для него тем же, чем является он для меня? Положительный ответ на этот вопрос может привести к очень любопытным дальнейшим выводам.


Собственно, об этом я тоже уже задумывался раньше, по разным другим поводам. Это близко, как я понимаю, позициям какой-то определённой философской школы, я не помню, какой именно, и, понятное дело, это не принципиально. Вообще, вместо того, чтобы, подобно графу Толстому, рассусоливать на половину четвёртого тома, лучше бы я привёл ещё пару занимательных историй про Модебадзе или прочих людей удивительной судьбы, с которыми столкнул меня мой жизненный путь, правда, на удивление, исключительно в его первой половине. Однако же, говоря откровенно, я не могу сейчас заставить себя обратиться к похождениям различных лиц, условно называемых "люди удивительной судьбы", а почему, я, скорее всего, тоже изложу позже. Дело не в этом.


Возвращаясь к той мысли, которая неоднократно пробегала у меня в голове и разнообразных других частях организма по поводу Модебадзе, той мысли, которая сходна с позициями неопределённой философской школы, хотя это и неважно, скажу вот что. Мысль эта, собственно, вот какого свойства. Вот есть к этому все предпосылки, что ли. Несомненно, законы простой логики говорят о том, что я попадался на пути Модебадзе ничуть не реже, чем Модебадзе попадался на моём пути. Это если физически и непосредственно. Если же вести речь о наших общих с ним знакомцах и - отчего бы и нет - приятелях, то вполне можно предположить, что они рассказывали Модебадзе обо мне, пусть не столь много и часто, как они рассказывали мне о Модебадзе. То есть, было бы слишком самонадеянно предполагать, что я сыграл в жизни хоть кого-то из общих приятелей и знакомцев аналогично значимую роль, как сыграл Модебадзе в жизни многих из них. Но всё же - допустим, что для Модебадзе я, хотя бы отчасти, явился тем же, чем и он для меня. Такая же загадочная, ускользающая личность, которую как-то всё время хочешь познать - не назойливо, но достаточно сильно - к которой постоянно приближаешься, но не можешь дойти, своеобразный Волшебный Холм готических сказок, Альмутасим, если угодно, то вот что же получается? Получается вот что.


Получается, что каждый человек, то есть, буквально, каждый, если элементарно обобщить наш личный опыт, так вот, каждый первый человек является осью, вокруг которой вращается жизнь другого человека, подчас ему вовсе неизвестного. Я вот ещё что думаю. Ведь это только лично мне кажется, что Модебадзе является центром ещё чьей-либо вселенной, помимо моей собственной. На самом же деле, факты говорят лишь о том, что это лично моё ощущение. Оно может быть вызвано исключительно тем, что зацентрованность моей системы координат на личности Модебадзе не оставляет мне другого выхода. Это так же, как в религии. Собственное мироощущение всегда проецируется на посторонних, отчего происходит много политических конфликтов и недопониманий. Просто разнообразные лидеры не могут встать на точку зрения противоборствующей стороны, не могут посмотреть на ситуацию, абстрагировавшись от собственного взгляда на вещи - если понятно, что я хочу этим сказать.


И вот я представил, что может быть. Может быть, что я тоже являюсь для кого-то осью, Альмутасимом, неважно, будет этот кто-то Модебадзе или кем-то совсем другим. Это значит, что мои поступки точно так же могут отражаться на чьей-либо жизни, что каждое моё действие - или бездействие - приносит кому-то муки или блаженство, душевный разлад или, наоборот, гармонию. Вполне может быть, что моих слов, моего суждения по какому-то конкрентому вопросу так же ждут, как манны небесной, подобно тому, как мой ррр-рычащий приятель Рубинштейн ждал суждения Модебадзе. Это заставляет быть осторожным и задуматься и дальше. Ведь это не только меня касается, опять-таки, если мои выводы и обобщения верны.


Дело и в этом тоже, я, во всяком случае, так думаю.


Ещё я думаю вот о чём. Я думаю о том, что странно устроен человеческий организм, та его часть, которая отвечает за связность изложения собственных мыслей. Ведь вот изначально у меня было совсем другое намерение. Теперь же я свернул на ось, на зацентрованность свернул, как-то всё повернулось совсем не так, как я полагал его повернуть. Когда мой приятель Иволгин пригласил меня в кабак попить с ним напитков, я совсем не предполагал, что всё в итоге свернёт на ось, вокруг которой всё вращается. То есть, опять-таки, возможно, про ось я и предполагал как раз, но несколько в другом смысле. Мне казалось, что да, можно было бы рассуждать про ось и так далее, но с других позиций. Я думал порассуждать о мистической подоплёке Модебадзе, о его непотопляемости во всех смыслах этого слова, о его бессребреничестве, о способности найти кров и пропитание для несметного количества народа. Ибо да, и этим отличался Модебадзе. Ещё одним из его отличительных качеств было вот такое умение. Модебадзе отличался тем, что его хорошо было приглашать с собой на различные квартирные распития напитков, что мы тогда практиковали достаточно часто, мы вообще тогда часто пили напитки, вместе и по отдельности, пенные и непенные, гораздо чаще, чем сейчас. Так вот. Сам я этого не видел, но мне рассказывали многочисленные знакомцы и иногда приятели.


Тогда было популярно распространять друг о друге невероятные легенды. То есть, вот что я имею в виду. Вот был какой-то общий приятель или там знакомец. Вот было какое-то совместное мероприятие по распитию напитков, на котором этот известный всем приятель или знакомец не мог присутствовать по каким-то своим причинам внутреннего свойства, не мог - ну и не присутствовал. И вот, остальные собирались на это мероприятие и пили напитки, и надо же им было о чём-то разговаривать за этим занятием. Как-то не принято было у нас пить напитки в тишине. И вот одной из популярных тем для разговора были как раз такие легенды об общих знакомцах и иногда приятелях, даже не всегда общих, порой просто тех людей, которые были общественно известны как люди удивительной судьбы, те, которых все знали, словом, как бы это получше выразиться, о некоторых одиозных личностях, одной из которых, одной из самых популярных, был Модебадзе.


Собственно, такие рассказы, такие легенды, такие истории, которые ещё один общий знакомец метко и удачно называл "рассказки", существовали о каждом из нас, насколько я помню. Каждый из нас, из тех, кто тогда участвовал в мероприятиях по распитию напитков, хоть раз в жизни, да был замечен в совершении какого-либо примечательного поступка, такого, который был бы достоин рассказки. Наибольшее количество таких рассказок существовало, понятное дело, про Модебадзе. И вот одной из самых популярных была такая, что Модебадзе способен на минимально собранное для него на круг количество денег откуда-то приобрести максимально возможное количество и объём продуктов, в числе которых особенным изобилием выделялись названные напитки. Вот именно в этой связи я тоже хотел порассуждать. В своих рассуждениях я хотел было подойти к теме смертных мук Модебадзе - как в свете истории о Марине Гусаровой, так и вне этого света - к теме Модебадзе на кресте, ну и так далее. Но вот всё обернулось совсем не так. Нельзя, я полагаю говорить об универсализме в восприятии Модебадзе, стоит ещё раз сказать, что моё ощущение этого человека совсем не обязательно должно было распространяться - и не распространялось, по всей видимости -- , на других. Выяснилось, что это ощущение, оказывается, вполне могло быть обоюдным, как, по другому, поводу, тоже метко заметил какой-то из моих знакомцев. То есть, ещё совсем не ясно (даже в мистическом смысле этого слова) кто есть кто, и кто больше страдает, во всех, опять-таки, смыслах этого слова.


Дело не в этом. Я не смогу объяснить, почему я не возвращаюсь к рассказу об удивительных судьбах моих многочисленных знакомцев с удивительными судьбами. Не заню даже, надо ли это объяснять. В последенее время мне всё больше кажется, что рассказ о Модебадзе требует интуитивного понимания, потому что, по-моему, все мои попытки объяснить, что такое для меня этот человек, попытки объяснить это рационально и разумно, обречены на неуспех. И в этой связи мне кажется вот что.


В этой связи мне кажется, что положение вещей, когда существует зацентрованность одного лица на другое лицо, можно объяснить только интуитивно. Мне кажется, что, пусть мне это только так и кажется, словом, ничего нельзя говорить наверняка - ну, если понятно, что я имею в виду. Вообще мне кажется ещё вот что. Мне кажется, что любую историю рассказать нельзя. То есть, вот что я имею в виду. Никогда и никому невозможно рассказать ни одной истории, полностью передав то, что имеет в виду рассказчик. Я хочу сказать, что история, любая, даже самая элементарная, даже вот как кто-то, скажем, мы с приятелем Иволгиным пошли пить напитки и что-то там с нами случилось, ну, например, мы перебрали тех самых напитков, куда-то пошли, что-то разбили камнем, долго шли пешком домой, не может быть донесена до человека непричастного адекватно. То есть, вот человек непричастный - он как воспримет подобную историю? - он прежде всего воспримет подобную историю как ряд комических похождений людей, выпивших напитков. Тогда как этот подход будет в корне неверным, а история эта на самом деле - история об одиночестве души, к примеру, моей или приятеля моего Иволгина. Вот ведь непричастный человек - он же не задумается ни фига, отчего мы разбили что-то, а хотя бы и не что-то, а здоровый рекламный щит с улыбающимся женским лицом. А вот это-то и есть самое важное в этой истории, в этом-то и есть дело. И невозможно адекватно передать ни одной истории, потому что слушатель никогда не будет находится как бы в курсе того, для чего ему рассказчик рассказывает данную историю, из каких побуждений, что им двигает, куда его влечёт и каковы его исходные побуждения, допустим. Конечно, можно пытаться декларировать свои намерения, то есть, вот, например, заявить, что "Я рассказываю данную историю для того-то и потому-то", но это тоже не выход. Это не выход, потому что на человека, делающего такое заявление перед началом рассказывания некой досужей истории, смотрят не совсем, скажем, приязненно, охота слушать досужую историю может пропасть, особенно если услышать перед рассказом истории о распитии напитков и приключениях, с этим связанных, к примеру, такое заявление: "Я хочу рассказать вам нижеследующую историю потому, что я испытываю острый дискомфорт и душевные муки, потому что я одинок и никто не синонимичен мне духовно, иллюстрацией чему, собственно, и должна послужить нижеследующая, как я уже сказал, история". Многие ли люди захотят после этого выслушать досужую историю, адекватно её восприняв?


Вот почему я думаю ещё и о следующем. Чтобы передать какую-либо историю адекватно, чтобы слушатель или читатель воспринял её должным образом, чтобы понял слушатель, для чего он выслушивает эту историю, какова из неё следует мораль, выражаясь простыми и общедоступными терминами, надо делать вот что. Я полагаю, что для того, чтобы рассказать любую историю и при этом сделать так, чтобы слушатель адекватно понял и принял её мораль, нельзя эту историю рассказывать вовсе. То есть, для того чтобы рассказать что-то одно, надо на самом деле рассказывать совсем другое. Это другое редко бывает событийно адекватно первому, почти никогда, можно даже сказать, что это другое и не должно в событийном смысле соответствовать первому, ни же каким бы то ни было образом находиться с ним в фактической связи. Оно должно, скорее всего, составлять с подлинно рассказываемой историей некий эмоциональный симбиоз, некое интуитивное соответствие, гармонию ощущений, если можно так выразиться. То есть, для того, чтобы рассказать одну историю, надо на самом деле рассказывать совсем другую историю.


И вот, чтобы окончательно разобраться с Модебадзе и его местом в моей и не только моей жизни, хочется рассказать нечто такое, что расставило бы все точки над всевозможными буквами, нечто, эмоционально гармонирующее со всем вышеизложенным. История эта должна быть такой, как бы это сказать, звеняще-пронзительной, нездешней и как-то не относящейся к этому времени, а относящейся скорее к золотому времени, о котором так много говорилось. И называться эта история будет примерно вот так:

Свет и Рассвет

заключительная сказка


Они были одинаково маленькие и аккуратные, одинаково мокрые в дождь, только одна была чёрная, а другая коричневая. Этим только они и отличались, а со спины, например, трудно было сказать, которая где, трудно было сказать, кто из двух лучше. Они прижимались к его щекам и просили:

-- Говори нам непонятно.


И он насмехался, он поднимал глаза к небу, и словно бы задумывался, и говорил им:

-- Конвергенция.


Или прищуривался и тягуче вдыхал табак и говорил им:

-- Букстехуде.


Или поглаживал спины, коричневую и чёрную, и говорил как бы в какую-то марлю:

-- Попокатепетль.


Они замирали и тихо заходились от восторга.


Он никак не мог понять, которая же из них нравится ему больше. Коричневая была более серьёзна. Она смотрела на него и видела глазами всю его кровь сразу, без исключения, и она любила его душу. Она как будто всё время ждала худшего, лицо её постоянно находилось в предчувствии муки, вот-вот готово было проступить на этом лице страдание, но не проступало, потому что она смотрела на него и - успокаивалась. Она любила на него смотреть, она часто проводила часы, просто заглядывая ему в глаза, молча, никто из них не произносил ни слова, он терпеливо ждал, когда она насмотрится и отпустит его, а она смотрела на его лицо и видела всю его кровь, и ему становилось не по себе, потому что он знал это.


Чёрная была более весёлой. Она была смешливой. Она путалась в словах и поступках. Впервые увидев его, она уже сложила губы, чтобы сказать ему "Привет", но, посмотрев на его напряжённое лицо, смутилась и сказала "Здравствуйте". И сама засмеялась своему смущению. Так они, собственно, и познакомились.


Коричневую он узнал чуть позже, и она сразу посмотрела на него пристально-пристально, и сразу же сделала предмученическое лицо и сказала:

-- Ты такой закрытый.

Коричневая всё время пыталась его открыть. Чёрная всё время открывалась сама, не задумываясь о последствиях. Она раскрывалась и вся подставлялась под удар, так что ему было порой чудовищно трудно сдерживаться. Он считал, что все должны быть такими, как он, закрытыми и максимально свободными. Они не хотели свободы. Он не понимал их, оттого ему было с ними интересно.


Они всегда ходили вместе. Что они делали вдвоём без него, он не знал и никогда этим вопросом не задавался. При нём они замечательно гармонировали. Они рассказывали происшествия дня на два голоса, при этом коричневая делала большие глаза, а чёрная не выдерживала и прыскала. Они хлопали друг друга по плечам и перебивали. Он говорил крайне редко, хотя они всегда изъявляли желание его послушать. Ему было странно с ними, он не переставал удивляться. Он никому их не показывал, они были его личной тайной от всех, от всего мира. Где-то за зеркалом он продолжал вести обыденную жизнь с зарплатами и дурацкими походами по магазинам. Он любил зелёный венгерский горошек в жестяных банках. И он всё время пытался его найти. А вдруг что-то случилось, то ли отношения с Венгрией испортились, то ли ещё что, но только горошек вдруг пропал. Потом появилось что угодно, кукуруза из Украины, сыр из Швейцарии, оливки отовсюду, а венгерского горошка не было. И он ходил, рыскал по всему городу, по разным его продовольственным магазинам и даже рынкам в поисках горошка. И это тоже была его слабость, его тайна ото всех, и от них в том числе, от чёрной и коричневой. И горошек-то нужен ему больше был как символ, не как что-нибудь. Он любил, чтобы в холодильнике стояла хотя бы одна банка горошка. Не то что любил даже, он считал это необходимым, вот как люди считают необходимым иметь дома зубную пасту, к примеру. Это было для него чувством дома. Если горошка не было, он не ощущал уюта.


И как-то они узнали об этой его тайне, не то он сам проболтался, не то ещё как-то. И приехали откуда-то, как всегда, мокрые от дождя и с хитрющими лицами. И из какого-то громадного мешка, который несли вместе, каждой по одной ручке, принялись выгружать баночки. Заставили ему весь кухонный стол и ещё стул и смотрели, смеясь, на его счастье. Он плакал от благодарности.


Какая бы ни была на улице погода, они неизбежно бывали мокрыми от дождя. Откуда брался дождь на их именно головы посередь палящего августа, например, он не мог себе представить. Возможно, дело было в том, что сухими они не воспринимались. Он никогда не видел их сухими до последнего дня, а если бы увидел, наверное, не узнал бы.


Трудно вспомнить, кто первый предложил жить всем вместе, втроём. Вероятно, кто-то из них. Кажется, чёрная, ей свойственно было легко говорить о серьёзных вещах, обращая всё в шутку в случае неудачного оборота дел. Коричневая сделала большие глаза. Она всегда делала большие глаза, если что-то вызывало у неё сильную эмоцию. Он тоже легко согласился, больше из любопытства, скорее всего. Вечером ванная уже полна была каких-то невероятных кружавчиков, рюшечек и той же марли. Они наперебой снимали с него пальто, брали тяжёлый дипломат и тащили в комнату. На столе стояла кадка с дымящимся супом. Рядом на блюдце лежал хлеб.


Кусок хлеба был такой толстый, что он вывихнул себе челюсть, запихивая его в рот. Он не стал ничего говорить из ложно понимаемого такта и только ошалело озирался по сторонам, переводил взгляд с одной на другую.


Ночью лежали в ряд на широченной кровати, руки сложены на манер покойников. Смотрели на полную луну. Подталкивали друг друга:

-- Как красиво, правда?

Он, разумеется, был посередине.


Он снова не знал, чем они занимаются днём, пока он за зеркалом ходит со своим дипломатом и скучным голосом читает лекции. На кафедре в определённое время, всегда в одно и то же, пили чай. В дипломате он стал находить завёрнутый в салфетки наполеон. Лаборантки с кафедры конфузили его, умудрённые квантами кандидатши наук тонко, по- шерлок-холмсовски, усмехались. Он краснел и как-то ерошился волосами. Он никогда не помнил, чтобы дома хоть раз видел этот вот наполеон. Таким же волшебным образом всегда оказывались пришиты все пуговицы, которые он оборвал за вчерашний день, хотя он никому о них не сообщал. Он жалобно морщился, коричневая делала большие глаза, чёрная прыскала.


Они никуда не ходили. Только разве что гулять. У него никогда не возникало желания повести их в театр или, скажем, в кино, или на концерт в консерваторию. На концерты он иногда приглашал лаборанток с кафедры. Лаборантки на кафедре были какие-то одинаковые. Они все ходили в одинаковых одеждах и с одинаковым выражением лиц. Независимо от того, куда он их водил, они как-то одинаково ломали руки и голоса. Они страдальчески говорили о том, что их никто не понимает и раздирали на груди чёрные водолазки. Фигурально, конечно. Он любил экспериментировать над ними и водить их в разные места. Он водил их в консерваторию слушать Малера, а по дороге из консерватории площадно ругался, не по поводу Малера, а вообще. Однажды он повёл одну из них на баскетбол, смотреть как играет местная команда. У лаборантки в местной команде играл брат. Судью на баскетболе звали Милорад Павич. Он очень впечатлился этим и рассказал его дома чёрной и коричневой. Коричневая сделала большие глаза. Чёрная ядовито ухмыльнулась.


Последовали расспросы. Ему пришлось признаться, что, помимо них, в его жизни существует ещё работа, существуют лаборантки с кафедры, существует консерватория и иногда театральные постановки. Коричневая заплакала. Он совсем этого не ожидал, поэтому не знал, как реагировать. Чёрная кричала, зло упрекая его. В основном, эмоции были направлены против лаборанток. Тогда он сказал:

-- Хорошо, я могу не ходить с ними на концерты, но с кем тогда я буду ходить на концерты?


Ему сказали, что на концерты можно ходить и одному, или, если неохота одному, то можно ходить на концерты с друзьями мужского пола, на крайний случай, с родственниками любого пола, но только не с лаборантками. Тогда он сказал:

-- Хорошо, я могу не ходить с ними на концерты, но я всё равно буду видеть их на работе. Так что мне теперь - на работу не ходить?


Ему сказали, да, не ходить. Он спросил:

-- Хорошо, я могу не ходить на работу, но на что мы тогда будем жить?


Ему сказали не волноваться. Он рассмеялся и не принял этого разговора всерьёз. Потом всё успокоилось. Чёрная притащила бутылку коньяка. Она спросила:

-- Ну что, коньячку?


И они стали пить коньяк и смотреть на звёзды. Он рассказывал им, где какие звёзды. Они прижимались к нему щеками с двух сторон и задумчиво повторяли:

-- Волосы Вероники...


Он стал что-то подозревать только когда его вдруг попросили уйти с работы. Вот просто вызвали к начальству и сказали, что кафедра реорганизуется, что такими ценными кадрами, как он, надо дорожить и нельзя подвергать его всей нервотрёпке процесса реорганизации, что поэтому ему предлагают по бумагам уволиться, но только по бумагам, и посвятить время написанию научных трудов, тем более, что у него есть, кажется, уже наработки. Он просил, но начальство было непреклонно.


Дома его встретили с неподдельной радостью. Он заявил, что не намерен искать новую работу, а намерен, как ему и посоветовало начальство, погрузиться в научные изыскания. Ему освободили и обставили кабинет. Пригласили рабочих и обили стены звукоизоляцией. Поставили в кабинет компьютер. Он спросил, откуда взялась техника. Ему сказали не волноваться об этом.


Справедливости ради следует сказать, что поначалу он действительно пробовал писать. Но с каждым днём это занятие влекло его всё меньше и меньше, он понимал, что тема, которую он выбрал, завела его в тупик. И постепенно он перестал писать. Он, впрочем, продолжал делать вид, что пишет. Он запирался в кабинете и включал компьютер. Он тупо смотрел на его экран. Иногда он бессмысленно барабанил по клавишам. Потом он открыл для себя компьютерные игры. Ещё позже сознание его заполнил интернет. Он заходил в поисковые машины и набирал своё имя и фамилию. Понятное дело, что информации о себе он не находил. Тем не менее, он из-за этого сильно расстраивался и комплексовал. Затем он охладел к компьютеру и стал читать газеты, запершись в кабинете. Наверно, было вполне понятно, что он ничегошеньки не пишет, и они, скорее всего, знали об этом, но они не говорили об этом ни слова. Они всё так же прижимались к нему щеками с обеих сторон и варили супы. Коричневая говорила, что супы стимулируют мозговую деятельность. Чёрная трясла мокрой шевелюрой. Несмотря ни на что, он упрямо ходил в кабинет и упрямо там запирался, делая вид.


Он совсем перестал зарабатывать. Отчасти это было вынужденной мерой, но отчасти он сознательно хотел загнать их в тупик и дать себе возможность вернуться на работу или найти другую. Ничего этого не происходило. Деньги в доме не переводились, и деньги вполне приличные. Во всяком случае, жили они неплохо, порой могли позволить себе даже отдельные предметы роскоши, разнообразные золотые украшения, которые так шли всем троим, а особенно чёрной. Летом ему подарили путёвку в Венгрию. Он поехал туда один, потому что они по-прежнему не изъявляли желания куда-либо пойти или поехать с ним вместе. Главным для них было, чтобы он жил с ними, чтобы вот из кабинета ежедневно доносилась его бессмысленная стукотня по клавишам, а вечером чтобы он иногда рассказывал им про звёзды или про римских императоров, или вот ещё учил их испанскому языку.


Непохоже было и чтобы кто-нибудь из них работал. Каждый день они выходили вдвоём на час-два из дома и так же вдвоём возвращались. Это было единственное время, когда они не хотели видеть или ощущать его рядом, наоборот, это было сродни какому-то табу, ему никогда не разрешалось задавать вопросы об этом времени. Конечно, это его тревожило. И его тревожило, откуда берутся деньги. Он запирался в кабинете и чертил на бумаге различные схемы. Схемы ничего не объясняли, но зато предлагали разветвление вариантов, количественно приближающееся к бесконечности.


Непонятно было, как его отпустили в Венгрию, но он воспринял этот подарок с благодарностью и вёл себя в поездке почти хорошо. Он упивался путешествием по стране горошка. Горошек в Венгрии был дёшев, и он скупал его банками и ящиками почти в каждом магазине. Вся страна воспринималась им как одна большая жестяная банка.


В поездке он познакомился с М., который тоже путешествовал один. Они поселились вместе и десять дней жили в одном номере. М. разговаривал с ним на мистические темы и гулял по ночам. Однажды он рассказал М. про чёрную и коричневую. Он рассказал с видом измученного подобной ситуацией человека, хотя что уж тут было такого, измучен он был всего лишь любопытством, пожалуй. М. сказал ему, что он кинет какие-то Карты и в них будет искать совета относительно данной ситуации. После этого разговора М. две ночи не ночевал в номере. Туристы из группы говорили ему, что М. видели в компании одной из гостиничных горничных. Другие туристы говорили, что видели М. в обществе портье.


В ту ночь ему приснились чёрная и коричневая. Они обе смотрели на него укоряюще и даже как-то печально.


Утром пришёл М. и между делом сказал, что знает, что нужно делать в такой ситуации. Он сказал, что если есть желание с этой ситуацией покончить, то нужно очень строго выполнить инструкции по приезде домой. М. сказал, что кинул Карты, и карты сказали ему всё. М. сказал, что нужно взять яблочный уксус, непременно яблочный уксус и незаметно для чёрной и коричневой окропить углы их комнаты. Потом, раз они так часто ходят мокрыми, необходимо перекрыть в доме воду. Наконец, запереть дверь в доме как раз незадолго перед тем временем, когда они выходят на свои двойные прогулки. И тогда, говорил М., они под давлением обстоятельств вынуждены будут во всём признаться. Ситуация разъяснится ко всеобщему благополучию.


Домой он вернулся с чемоданами горошка и с твёрдым намерением поступить, как сказал М. Чёрная и коричневая встретили его у трапа самолёта, радостно улыбаясь.Даже коричневая не делала большие глаза, а тоже улыбалась, просто и безмятежно. Чёрная для чего-то была босиком. Они приехали домой и стали снова пить коньяк. Он как-то быстро запьянел и пытался рассказывать им про Венгрию. Потом он посмотрел на них исподлобья и спросил:

-- Рассказывайте теперь вы, как вы тут без меня жили?


Они перемигнулись и сказали, что ему пора спать. Он кричал, что не хочет спать и что ему остро необходимо во всём немедленно разобраться. В конечном итоге, после непродолжительной борьбы и уговоров, они уложили-таки его спать. Они даже раздели его. Он был почти невменяем и всё кричал что-то о необходимости какой-то борьбы. Потом он сказал, что не может спать один, потому что он очень пьян и боится захлебнуться. Они остались и спали с ним в одной комнате. Он что-то пытался рассказывать им ещё полночи. Его язык безбожно заплетался.


Когда он проснулся, их уже не было. Квартира была пуста, в ней ощущался только устойчивый аромат затхлости. Он слез с кровати, всклокоченный, и полез в холодильник. Сверху донизу холодильник был заполнен банками с горошком. Он погладил их, открыл одну банку и отъел примерно половину. Ему заметно полегчало и в голове его прояснилось. Тогда он еле-еле оделся и поплёлся в магазин за яблочным уксусом.


Он долго прыгал в комнате на одной ноге, никак не мог попасть в штанину. Потом попал двумя ногами в одну и ту же, больно стукнулся затылком об угол стола и некоторое время лежал на полу.


Принёс яблочный уксус и опрыскал им дла вящей надёжности всю квартиру. Потом пошёл в домоуправление и, под предлогом каких-то сантехнических работ, попросил перекрыть воду в его квартире до следующего дня. Дождался, когда вернутся чёрная и коричневая. Некоторое время он крутился у них перед глазами и делал вид, что ему очень плохо после вчерашнего. Ему и в самом деле было плохо, но не настолько, как он пытался изобразить. В конце концов чёрная, которой гораздо ближе, чем коричневой, были тяготы похмелья, сжалилась над ним и сама выгнала его проветриться. Незаметно, он прихватил с собой все ключи от квартиры и запер их снаружи. Потом он гулял где-то до утра, как говорил ему М., и заночевал у друзей, которых не видел уже несколько лет. Он практически напросился к ним в гости, а потом так же напросился остаться на ночь.


Утром, даже не дождавшись первых трамваев, он пошёл домой пешком, по холодку и туману. Печатая шаг, он глядел на мир красными от недосыпа глазами. Чем ближе он подходил к дому, тем больше у него холодели ладони и как-то щекотало под коленками. Он крепко сжимал в пальцах ключ, даже до побеления пальцев.


Он медленно открыл дверь. В уши бросилась полная тишина. Они никогда не существовали в тишине, всегда у них то играло радио, то они трепались о чём-то своём, незначительном, с его точки зрения. Он вдруг как-то сразу ощутил необратимость происшедшего. Пройдя чуть дальше, он обнаружил, что тишина в квартире была не такой уж абсолютной, как показалось поначалу. Откуда-то доносился странный текучий треск. Это они открыли холодильник, догадался он. Они пытались его разморозить, чтобы получилась вода, и по сю пору ещё лёд в нём неокончательно растрескался. Его банки с горошком нетронутые стояли в углу кухни аккуратным редутом. Он уселся на эту импровизированную тумбочку и закурил. Должно быть, впервые в его жизни он столкнулся с ситуацией, которую никак не мог прогнозировать. Он привык просчитывать всё более-менее на десять ходов вперёд. Теперь он не мог этого сделать. Он не представлял, что ждёт его в комнатах. Можно было догадаться, что ничего хорошего, но вот что именно?


Ничего особенного там не было. Всё как всегда, никаких записок, кровавых надписей на стенах, ни изломанных и приведённых в негодность его вещей, чего можно было бы ожидать в любом другом просчитываемом случае. Аккуратно расстеленнная постель на одного, накрытый на стол завтрак - он привык завтракать в гостиной. Всё, как обычно, тосты, намазанные джемом, свежевыжатый сок апельсина, всё это накрытое фарфоровой крышкой ждало его внимания на столе последним приветом. Он вернулся на кухню. На кухне в кофеварке дымился кофе. На окно в кухне с внутренней стороны был прилеплен троллейбусный проездной талончик. Они очень любили кататься на троллейбусах разных маршрутов. Это, пожалуй, было единственное развлечение, которому они предавались втроём. Они называли это "исследование транспортных потоков". С утра они выбирали маршрут, который был им ещё неизвестен, узнавали, где его конечная остановка, садились там на троллейбус и проезжали весь маршрут до противоположного конца и обратно, наслаждаясь видами из окна и остановками, объявляемыми скрипучим механическим голосом лжеводителя.


То, что он искал, он обнаружил в ванной. Видимо, они кинулись туда в отчаянных попытках найти воду. Не то, чтобы он искал именно это, и предполагал найти, но к чему-то подобному он был подсознательно готов, так что не очень-то он и удивился. На кафельном полу их ванной был розовый овальный плюшевый коврик, который они купили вместе для уюта всего каких-нибудь две недели назад. А на этом коврике, призванном согревать ноги принимающих душ в холодные зимние вечера, двумя контрастными тёмными комочками виднелись две съёжившиеся и потускневшие лягушачьи шкурки - чёрная и коричневая.



Теперь, я надеюсь, стало яснее, для чего я предпринял эту томительную, всегда неадекватно воспринимаемую попытку объяснить, что же всё-таки произошло, точнее, что началось в тот день, когда мне позвонил мой приятель Иволгин и пригласил меня в кабак пить напитки. Возможно, мне это только кажется, возможно, на самом деле, я ошибаюсь, и ошибаюсь весьма роковым образом, но меня не покидает ощущение того, что я не уникален в этом своём надсознании.


Свой Модебадзе, кажется мне, есть у каждого. Приглядитесь к людям, с которыми вы ездите на работу в одном автобусе или которых вы встречаете в лифте каждое утро в одно и то же время. Вы найдёте его, если только дадите себе труд повнимательнее присмотреться к окружающим. Он может быть кем угодно: беззубым стариком или несмысленной шестилетней девочкой, дело не в этом. Дело не в его внешнем облике.


Они были всегда, просто на разных этапах развития человечества разные люди по-разному называли их. Мой приятель Иволгин сказал мне, что мой называется Модебадзе. Мне понравилось это слово. Поэтому я называю их Модебадзе.