Свет и Рассвет

Они были одинаково маленькие и аккуратные, одинаково мокрые в дождь, только одна была чёрная, а другая коричневая. Этим только они и отличались, а со спины, например, трудно было сказать, которая где, трудно было сказать, кто из двух лучше. Они прижимались к его щекам и просили:
- Говори нам непонятно.

И он насмехался, он поднимал глаза к небу, и словно бы задумывался, и говорил им:
- Конвергенция.

Или прищуривался и тягуче вдыхал табак и говорил им:
- Букстехуде.

Или поглаживал спины, коричневую и чёрную, и говорил как бы в какую-то марлю:
- Попокатепетль.

Они замирали и тихо заходились от восторга.

Он никак не мог понять, которая же из них нравится ему больше. Коричневая была более серьёзна. Она смотрела на него и видела глазами всю его кровь сразу, без исключения, и она любила его душу. Она как будто всё время ждала худшего, лицо её постоянно находилось в предчувствии муки, вот-вот готово было проступить на этом лице страдание, но не проступало, потому что она смотрела на него и – успокаивалась. Она любила на него смотреть, она часто проводила часы, просто заглядывая ему в глаза, молча, никто из них не произносил ни слова, он терпеливо ждал, когда она насмотрится и отпустит его, а она смотрела на его лицо и видела всю его кровь, и ему становилось не по себе, потому что он знал это.

Чёрная была более весёлой. Она была смешливой. Она путалась в словах и поступках. Впервые увидев его, она уже сложила губы, чтобы сказать ему «Привет», но, посмотрев на его напряжённое лицо, смутилась и сказала «Здравствуйте». И сама засмеялась своему смущению. Так они, собственно, и познакомились.

Коричневую он узнал чуть позже, и она сразу посмотрела на него пристально-пристально, и сразу же сделала предмученическое лицо и сказала:
- Ты такой закрытый.

Коричневая всё время пыталась его открыть. Чёрная всё время открывалась сама, не задумываясь о последствиях. Она раскрывалась и вся подставлялась под удар, так что ему было порой чудовищно трудно сдерживаться. Он считал, что все должны быть такими, как он, закрытыми и максимально свободными. Они не хотели свободы. Он не понимал их, оттого ему было с ними интересно.

Они всегда ходили вместе. Что они делали вдвоём без него, он не знал и никогда этим вопросом не задавался. При нём они замечательно гармонировали. Они рассказывали происшествия дня на два голоса, при этом коричневая делала большие глаза, а чёрная не выдерживала и прыскала. Они хлопали друг друга по плечам и перебивали. Он говорил крайне редко, хотя они всегда изъявляли желание его послушать. Ему было странно с ними, он не переставал удивляться. Он никому их не показывал, они были его личной тайной от всех, от всего мира. Где-то за зеркалом он продолжал вести обыденную жизнь с зарплатами и дурацкими походами по магазинам. Он любил зелёный венгерский горошек в жестяных банках. И он всё время пытался его найти. А вдруг что-то случилось, то ли отношения с Венгрией испортились, то ли ещё что, но только горошек вдруг пропал. Потом появилось что угодно, кукуруза из Украины, сыр из Швейцарии, оливки отовсюду, а венгерского горошка не было. И он ходил, рыскал по всему городу, по разным его продовольственным магазинам и даже рынкам в поисках горошка. И это тоже была его слабость, его тайна ото всех, и от них в том числе, от чёрной и коричневой. И горошек-то нужен ему больше был как символ, не как что-нибудь. Он любил, чтобы в холодильнике стояла хотя бы одна банка горошка. Не то что любил даже, он считал это необходимым, вот как люди считают необходимым иметь дома зубную пасту, к примеру. Это было для него чувством дома. Если горошка не было, он не ощущал уюта.

И как-то они узнали об этой его тайне, не то он сам проболтался, не то ещё как-то. И приехали откуда-то, как всегда, мокрые от дождя и с хитрющими лицами. И из какого-то громадного мешка, который несли вместе, каждой по одной ручке, принялись выгружать баночки. Заставили ему весь кухонный стол и ещё стул и смотрели, смеясь, на его счастье. Он плакал от благодарности.

Какая бы ни была на улице погода, они неизбежно бывали мокрыми от дождя. Откуда брался дождь на их именно головы посередь палящего августа, например, он не мог себе представить. Возможно, дело было в том, что сухими они не воспринимались. Он никогда не видел их сухими до последнего дня, а если бы увидел, наверное, не узнал бы.

Трудно вспомнить, кто первый предложил жить всем вместе, втроём. Вероятно, кто-то из них. Кажется, чёрная, ей свойственно было легко говорить о серьёзных вещах, обращая всё в шутку в случае неудачного оборота дел. Коричневая сделала большие глаза. Она всегда делала большие глаза, если что-то вызывало у неё сильную эмоцию. Он тоже легко согласился, больше из любопытства, скорее всего. Вечером ванная уже полна была каких-то невероятных кружавчиков, рюшечек и той же марли. Они наперебой снимали с него пальто, брали тяжёлый дипломат и тащили в комнату. На столе стояла кадка с дымящимся супом. Рядом на блюдце лежал хлеб.

Кусок хлеба был такой толстый, что он вывихнул себе челюсть, запихивая его в рот. Он не стал ничего говорить из ложно понимаемого такта и только ошалело озирался по сторонам, переводил взгляд с одной на другую.

Ночью лежали в ряд на широченной кровати, руки сложены на манер покойников. Смотрели на полную луну. Подталкивали друг друга:
- Как красиво, правда?

Он, разумеется, был посередине.

Он снова не знал, чем они занимаются днём, пока он за зеркалом ходит со своим дипломатом и скучным голосом читает лекции. На кафедре в определённое время, всегда в одно и то же, пили чай. В дипломате он стал находить завёрнутый в салфетки наполеон. Лаборантки с кафедры конфузили его, умудрённые квантами кандидатши наук тонко, по- шерлок-холмсовски, усмехались. Он краснел и как-то ерошился волосами. Он никогда не помнил, чтобы дома хоть раз видел этот вот наполеон. Таким же волшебным образом всегда оказывались пришиты все пуговицы, которые он оборвал за вчерашний день, хотя он никому о них не сообщал. Он жалобно морщился, коричневая делала большие глаза, чёрная прыскала.

Они никуда не ходили. Только разве что гулять. У него никогда не возникало желания повести их в театр или, скажем, в кино, или на концерт в консерваторию. На концерты он иногда приглашал лаборанток с кафедры. Лаборантки на кафедре были какие-то одинаковые. Они все ходили в одинаковых одеждах и с одинаковым выражением лиц. Независимо от того, куда он их водил, они как-то одинаково ломали руки и голоса. Они страдальчески говорили о том, что их никто не понимает и раздирали на груди чёрные водолазки. Фигурально, конечно. Он любил экспериментировать над ними и водить их в разные места. Он водил их в консерваторию слушать Малера, а по дороге из консерватории площадно ругался, не по поводу Малера, а вообще. Однажды он повёл одну из них на баскетбол, смотреть как играет местная команда. У лаборантки в местной команде играл брат. Судью на баскетболе звали Милорад Павич. Он очень впечатлился этим и рассказал его дома чёрной и коричневой. Коричневая сделала большие глаза. Чёрная ядовито ухмыльнулась.

Последовали расспросы. Ему пришлось признаться, что, помимо них, в его жизни существует ещё работа, существуют лаборантки с кафедры, существует консерватория и иногда театральные постановки. Коричневая заплакала. Он совсем этого не ожидал, поэтому не знал, как реагировать. Чёрная кричала, зло упрекая его. В основном, эмоции были направлены против лаборанток. Тогда он сказал:
- Хорошо, я могу не ходить с ними на концерты, но с кем тогда я буду ходить на концерты?

Ему сказали, что на концерты можно ходить и одному, или, если неохота одному, то можно ходить на концерты с друзьями мужского пола, на крайний случай, с родственниками любого пола, но только не с лаборантками. Тогда он сказал:
- Хорошо, я могу не ходить с ними на концерты, но я всё равно буду видеть их на работе. Так что мне теперь – на работу не ходить?

Ему сказали, да, не ходить. Он спросил:
- Хорошо, я могу не ходить на работу, но на что мы тогда будем жить?

Ему сказали не волноваться. Он рассмеялся и не принял этого разговора всерьёз. Потом всё успокоилось. Чёрная притащила бутылку коньяка. Она спросила:
- Ну что, коньячку?

И они стали пить коньяк и смотреть на звёзды. Он рассказывал им, где какие звёзды. Они прижимались к нему щеками с двух сторон и задумчиво повторяли:
- Волосы Вероники...

Он стал что-то подозревать только когда его вдруг попросили уйти с работы. Вот просто вызвали к начальству и сказали, что кафедра реорганизуется, что такими ценными кадрами, как он, надо дорожить и нельзя подвергать его всей нервотрёпке процесса реорганизации, что поэтому ему предлагают по бумагам уволиться, но только по бумагам, и посвятить время написанию научных трудов, тем более, что у него есть, кажется, уже наработки. Он просил, но начальство было непреклонно.

Дома его встретили с неподдельной радостью. Он заявил, что не намерен искать новую работу, а намерен, как ему и посоветовало начальство, погрузиться в научные изыскания. Ему освободили и обставили кабинет. Пригласили рабочих и обили стены звукоизоляцией. Поставили в кабинет компьютер. Он спросил, откуда взялась техника. Ему сказали не волноваться об этом.

Справедливости ради следует сказать, что поначалу он действительно пробовал писать. Но с каждым днём это занятие влекло его всё меньше и меньше, он понимал, что тема, которую он выбрал, завела его в тупик. И постепенно он перестал писать. Он, впрочем, продолжал делать вид, что пишет. Он запирался в кабинете и включал компьютер. Он тупо смотрел на его экран. Иногда он бессмысленно барабанил по клавишам. Потом он открыл для себя компьютерные игры. Ещё позже сознание его заполнил интернет. Он заходил в поисковые машины и набирал своё имя и фамилию. Понятное дело, что информации о себе он не находил. Тем не менее, он из-за этого сильно расстраивался и комплексовал. Затем он охладел к компьютеру и стал читать газеты, запершись в кабинете. Наверно, было вполне понятно, что он ничегошеньки не пишет, и они, скорее всего, знали об этом, но они не говорили об этом ни слова. Они всё так же прижимались к нему щеками с обеих сторон и варили супы. Коричневая говорила, что супы стимулируют мозговую деятельность. Чёрная трясла мокрой шевелюрой. Несмотря ни на что, он упрямо ходил в кабинет и упрямо там запирался, делая вид.

Он совсем перестал зарабатывать. Отчасти это было вынужденной мерой, но отчасти он сознательно хотел загнать их в тупик и дать себе возможность вернуться на работу или найти другую. Ничего этого не происходило. Деньги в доме не переводились, и деньги вполне приличные. Во всяком случае, жили они неплохо, порой могли позволить себе даже отдельные предметы роскоши, разнообразные золотые украшения, которые так шли всем троим, а особенно чёрной. Летом ему подарили путёвку в Венгрию. Он поехал туда один, потому что они по-прежнему не изъявляли желания куда-либо пойти или поехать с ним вместе. Главным для них было, чтобы он жил с ними, чтобы вот из кабинета ежедневно доносилась его бессмысленная стукотня по клавишам, а вечером чтобы он иногда рассказывал им про звёзды или про римских императоров, или вот ещё учил их испанскому языку.

Непохоже было и чтобы кто-нибудь из них работал. Каждый день они выходили вдвоём на час-два из дома и так же вдвоём возвращались. Это было единственное время, когда они не хотели видеть или ощущать его рядом, наоборот, это было сродни какому-то табу, ему никогда не разрешалось задавать вопросы об этом времени. Конечно, это его тревожило. И его тревожило, откуда берутся деньги. Он запирался в кабинете и чертил на бумаге различные схемы. Схемы ничего не объясняли, но зато предлагали разветвление вариантов, количественно приближающееся к бесконечности.

Непонятно было, как его отпустили в Венгрию, но он воспринял этот подарок с благодарностью и вёл себя в поездке почти хорошо. Он упивался путешествием по стране горошка. Горошек в Венгрии был дёшев, и он скупал его банками и ящиками почти в каждом магазине. Вся страна воспринималась им как одна большая жестяная банка.

В поездке он познакомился с М., который тоже путешествовал один. Они поселились вместе и десять дней жили в одном номере. М. разговаривал с ним на мистические темы и гулял по ночам. Однажды он рассказал М. про чёрную и коричневую. Он рассказал с видом измученного подобной ситуацией человека, хотя что уж тут было такого, измучен он был всего лишь любопытством, пожалуй. М. сказал ему, что он кинет какие-то Карты и в них будет искать совета относительно данной ситуации. После этого разговора М. две ночи не ночевал в номере. Туристы из группы говорили ему, что М. видели в компании одной из гостиничных горничных. Другие туристы говорили, что видели М. в обществе портье.

В ту ночь ему приснились чёрная и коричневая. Они обе смотрели на него укоряюще и даже как-то печально.

Утром пришёл М. и между делом сказал, что знает, что нужно делать в такой ситуации. Он сказал, что если есть желание с этой ситуацией покончить, то нужно очень строго выполнить инструкции по приезде домой. М. сказал, что кинул Карты, и карты сказали ему всё. М. сказал, что нужно взять яблочный уксус, непременно яблочный уксус и незаметно для чёрной и коричневой окропить углы их комнаты. Потом, раз они так часто ходят мокрыми, необходимо перекрыть в доме воду. Наконец, запереть дверь в доме как раз незадолго перед тем временем, когда они выходят на свои двойные прогулки. И тогда, говорил М., они под давлением обстоятельств вынуждены будут во всём признаться. Ситуация разъяснится ко всеобщему благополучию.

Домой он вернулся с чемоданами горошка и с твёрдым намерением поступить, как сказал М. Чёрная и коричневая встретили его у трапа самолёта, радостно улыбаясь.Даже коричневая не делала большие глаза, а тоже улыбалась, просто и безмятежно. Чёрная для чего-то была босиком. Они приехали домой и стали снова пить коньяк. Он как-то быстро запьянел и пытался рассказывать им про Венгрию. Потом он посмотрел на них исподлобья и спросил:
- Рассказывайте теперь вы, как вы тут без меня жили?

Они перемигнулись и сказали, что ему пора спать. Он кричал, что не хочет спать и что ему остро необходимо во всём немедленно разобраться. В конечном итоге, после непродолжительной борьбы и уговоров, они уложили-таки его спать. Они даже раздели его. Он был почти невменяем и всё кричал что-то о необходимости какой-то борьбы. Потом он сказал, что не может спать один, потому что он очень пьян и боится захлебнуться. Они остались и спали с ним в одной комнате. Он что-то пытался рассказывать им ещё полночи. Его язык безбожно заплетался.

Когда он проснулся, их уже не было. Квартира была пуста, в ней ощущался только устойчивый аромат затхлости. Он слез с кровати, всклокоченный, и полез в холодильник. Сверху донизу холодильник был заполнен банками с горошком. Он погладил их, открыл одну банку и отъел примерно половину. Ему заметно полегчало и в голове его прояснилось. Тогда он еле-еле оделся и поплёлся в магазин за яблочным уксусом.

Он долго прыгал в комнате на одной ноге, никак не мог попасть в штанину. Потом попал двумя ногами в одну и ту же, больно стукнулся затылком об угол стола и некоторое время лежал на полу.

Принёс яблочный уксус и опрыскал им дла вящей надёжности всю квартиру. Потом пошёл в домоуправление и, под предлогом каких-то сантехнических работ, попросил перекрыть воду в его квартире до следующего дня. Дождался, когда вернутся чёрная и коричневая. Некоторое время он крутился у них перед глазами и делал вид, что ему очень плохо после вчерашнего. Ему и в самом деле было плохо, но не настолько, как он пытался изобразить. В конце концов чёрная, которой гораздо ближе, чем коричневой, были тяготы похмелья, сжалилась над ним и сама выгнала его проветриться. Незаметно, он прихватил с собой все ключи от квартиры и запер их снаружи. Потом он гулял где-то до утра, как говорил ему М., и заночевал у друзей, которых не видел уже несколько лет. Он практически напросился к ним в гости, а потом так же напросился остаться на ночь.

Утром, даже не дождавшись первых трамваев, он пошёл домой пешком, по холодку и туману. Печатая шаг, он глядел на мир красными от недосыпа глазами. Чем ближе он подходил к дому, тем больше у него холодели ладони и как-то щекотало под коленками. Он крепко сжимал в пальцах ключ, даже до побеления пальцев.

Он медленно открыл дверь. В уши бросилась полная тишина. Они никогда не существовали в тишине, всегда у них то играло радио, то они трепались о чём-то своём, незначительном, с его точки зрения. Он вдруг как-то сразу ощутил необратимость происшедшего. Пройдя чуть дальше, он обнаружил, что тишина в квартире была не такой уж абсолютной, как показалось поначалу. Откуда-то доносился странный текучий треск. Это они открыли холодильник, догадался он. Они пытались его разморозить, чтобы получилась вода, и по сю пору ещё лёд в нём неокончательно растрескался. Его банки с горошком нетронутые стояли в углу кухни аккуратным редутом. Он уселся на эту импровизированную тумбочку и закурил. Должно быть, впервые в его жизни он столкнулся с ситуацией, которую никак не мог прогнозировать. Он привык просчитывать всё более-менее на десять ходов вперёд. Теперь он не мог этого сделать. Он не представлял, что ждёт его в комнатах. Можно было догадаться, что ничего хорошего, но вот что именно?

Ничего особенного там не было. Всё как всегда, никаких записок, кровавых надписей на стенах, ни изломанных и приведённых в негодность его вещей, чего можно было бы ожидать в любом другом просчитываемом случае. Аккуратно расстеленнная постель на одного, накрытый на стол завтрак – он привык завтракать в гостиной. Всё, как обычно, тосты, намазанные джемом, свежевыжатый сок апельсина, всё это накрытое фарфоровой крышкой ждало его внимания на столе последним приветом. Он вернулся на кухню. На кухне в кофеварке дымился кофе. На окно в кухне с внутренней стороны был прилеплен троллейбусный проездной талончик. Они очень любили кататься на троллейбусах разных маршрутов. Это, пожалуй, было единственное развлечение, которому они предавались втроём. Они называли это «исследование транспортных потоков». С утра они выбирали маршрут, который был им ещё неизвестен, узнавали, где его конечная остановка, садились там на троллейбус и проезжали весь маршрут до противоположного конца и обратно, наслаждаясь видами из окна и остановками, объявляемыми скрипучим механическим голосом лжеводителя.

То, что он искал, он обнаружил в ванной. Видимо, они кинулись туда в отчаянных попытках найти воду. Не то, чтобы он искал именно это, и предполагал найти, но к чему-то подобному он был подсознательно готов, так что не очень-то он и удивился. На кафельном полу их ванной был розовый овальный плюшевый коврик, который они купили вместе для уюта всего каких-нибудь две недели назад. А на этом коврике, призванном согревать ноги принимающих душ в холодные зимние вечера, двумя контрастными тёмными комочками виднелись две съёжившиеся и потускневшие лягушачьи шкурки – чёрная и коричневая.