Азбука

Ахметзянов уработался. Начальственные окрики и истерики по всякому поводу достали его. Организм его погрузился в пучину стресса. Он стал нервным и не мог прекратить думать о работе даже в минуты полнейшего душевного экстаза, например, даже лёжа на жене не мог прекратить думать о работе - и поэтому именно что лежал. Он кричал на детей и пинал ногой соседскую собаку, пока соседка отворачивалась по своим каким-то причинам. Он перестал смотреть телевизор - отраду былых своих дней, даже не смотрел горячо любимые новости из-за рубежа. А на работе его продолжали прессовать. Начальство сорвалось с цепи, утверждало, что фирма медленно движется к банкротству, и едва ли не главный виновник этого - Ахметзянов. Потому что нерадив, потому что всё ему пофиг и вообще просто потому, что не побрился нынче с утра. Когда Ахметзянов возвращался домой и попал в пробку, то сердце его, изношенное постоянным напряжением, не выдержало, и разорвалось.

Начальник Ахметзянова Башкиров Лев Сергеевич очень гордился своим детищем - фирмой "ЛЕС Групп". Он считал её плодом своих трудов и мыслительных процессов и достойно нёс по жизни собственную одарённость в деловом плане. Люди, которые не умеют заниматься бизнесом, его не интересовали. Он смотрел на них как на балласт на пароходе современности и внутренне призывал их оттуда скинуть. Достойный его внимания человек непременно должен был зарабатывать больше него. Или получить в наследство. Или выиграть в казино. Или наворовать. Общаться с людьми, которые имели столько же денег, сколько и он, он считал зазорным, даже не то, чтобы зазорным, но как-то пройденным этапом. Полагалось идти вперёд. Но вот в этом году что-то дела фирмы "ЛЕС Групп" не заладились. То один заказ срывался, то другой. Зарубежные партнёры пытались говорить с Башкировым о Штраусе и - не найдя понимания - прекращали сотрудничество. Прижала налоговая инспекция. Подозрительные письма приходили так же из антимонопольной комиссии и из полиции нравов. Сотрудники разбегались как крысы, а некоторые просто даже умирали. Однажды утром стало окончательно ясно, что вот завтра придут описывать имущество и опечатывать офис. Тогда Башкиров достал пистолет, разрешение на который он с таким трудом выбивал четыре года назад, и застрелился.

Любовница Башкирова Варя почувствовала себя нехорошо не в связи с самоубийством покровителя, а просто что-то занемоглось ей. Она не могла уснуть, её тошнило которую ночь, совершенно пропал аппетит, а напала, напротив, какая-то невозможная жажда. Варя пила, пила, пила и не могла остановиться. Воду, молоко, пиво - ничто не помогало не то, что утолить, а хотя бы даже слегка притупить чувство всепоглощающей жажды. В конце концов она всё-таки обратилась к своему лечащему врачу. Та сделала ей всяческие анализы и направила дальше по специалистам. Варе пришлось отправляться на полноценное обследование на несколько дней. На третий день выяснилось, что у неё внематочная беременность в какой-то очень нехорошей форме. Варя мысленно ругала Башкирова и не знала, что ей делать. Лечащий врач говорила, что это не так всё-таки страшно, как кажется, что всё вполне операбельно и через три дня Варя забудет об этом досадном инциденте. На операционном столе Варя умерла от потери крови.

Варин сосед по лестничной клетке Георгий Николаевич давно близился к маразму. Что в восемьдесят лет совершенно неудивительно. Он всё чаще забывал, зачем выходил из дома и, будучи послан супругой в магазин за нехитрыми пенсионерскими харчами, возвращался ни с чем. Дальше больше. Он стал забывать и обратную дорогу домой, поэтому всё чаще не возвращался из магазина вовсе, и жене приходилось бегать по микрорайону искать его в самых загадочных местах. Слава богу, милосердные люди помогали. Георгий Николаевич давно уже примелькался, и в буквальном смысле слова каждая собака знала, где он живёт. Потом он забыл большинство слов, за исключением почему-то матных, и разговаривал исключительно ими, визгливым неприятным голосом выдавая такие варианты, которые нечасто доводится слышать даже специалистам, профессионально изучающим инвективную лексику. Скорым концом этого печального нисхождения стал день, когда, находясь в туалете, Георгий Николаевич забыл, как ходить, запутался в собственных конечностях и ударился головой об унитаз.

Демакин, сын первой жены Георгия Николаевича, которого она родила уже в третьем (предпоследнем) браке, вышел из своего "Хаммера" и направился к подъезду эксклюзивного модернового дома в самом центре столицы. Насвистывая себе под нос из американского рэпа, он открыл дверь подъезда, оборудованную сверхнадёжной сигнализацией. Притаившийся в подъезде киллер сделал три выстрела в Демакина в упор из своего израильского, с глушителем, пистолета. И четвёртый контрольный, в голову. Минут через пятнадцать бездомный кот, который каким-то образом затесался и в этот подъезд тоже, слизывал с кафельного пола мозг Демакина.

Бывшая одноклассница Демакина Евлампиева сама не помнила, от кого она подхватила этот несчастный СПИД. Да, что уж тут скрывать, давала она фактически всем подряд, но, насколько она помнила, презервативом пользоваться своих партнёров она заставляла всегда. Может, спьяну когда? Да нет, вроде не было такого. Уж до такой-то степени она себя соблюдала. Вот разве что с негром тем тогда…Хороший был негр, горячий. И вроде бы всё там у него порвалось, презерватив, в смысле, порвался, не выдержав напора евлампиевско-негритянской страсти. "Вот и на хуй вам безопасный секс", -- думала Евлампиева, умирая. В конечном итоге, она предпочла не мучиться, а напилась снотворных таблеток - и кто её за это осудит?

Шведский деловой партнёр брата Евлампиевой Ёран-Кристиан Магнуссен всё-таки выкроил минутку в этой чужой для него стране, чтобы пойти на хоккей. Тем более, играла сборная Швеции. Ему представлялось, что соотечественникам его будет трудно справляться с гулом откровенно антишведски настроенных трибун, и он посчитал просто своим долгом прийти и поддержать, хоть своими скромными голосовыми связками, парней, которые выйдут на этот чужой лёд сражаться за Три Короны. Он взял пива - шведского же, из патриотических соображений - и принялся переживать за своих. Никаких не было бурных проявлений, всё по-скандинавски сдержанно и внутри себя. И шведы, воодушевлённые моральной поддержкой соотечественника, начали выигрывать - к неимоверной радости Ёрана-Кристиана. Не только начали, но практически и закончили, хотя кое-кто из зрителей этого и не увидел уже, потому что какой-то агрессивно настроенный болельщик противоположной стороны, разглядев на шее одного из зрителей спрятанный, но не слишком, видимо, тщательно, сине-жёлтый шарф, от отчаяния и бессилия что-либо изменить в ходе матча, пырнул зазевавшегося Ёрана-Кристиана в бок заточкой. Не ожидавший такого поворота событий швед возьми да и помри минут через пятнадцать.

Собака этого самого нетерпеливого болельщика с заточкой с нехитрым именем Жучка была, в общем, животным довольно-таки заброшенным и вечно голодным. А мальчишки во дворе были злые. Во многом ещё и потому были злые, что хозяин Жучки, возвращаясь домой с хоккейных поединков, которые заканчивались поражением его родной команды (что случалось чаще, гораздо чаще, чем победы), срывал на мальчишках свою злость и бессилие, бил их почём зря ногами и отбирал карманные деньги. Мальчишки же народ выносливый в смысле побоев, злопамятный, в смысле их же - и мелочный, в смысле отыграться на слабом. Поэтому они накормили Жучку вкуснейшей полукопчёной колбасой, куда предварительно подмешали толчёного стекла и ртути из одного и того же разбитого термометра, и с неподдельным интересом исследователей наблюдали затянувшуюся агонию собаки.

Зинэтулла, затерявшийся во времени татарский дворник дома, в котором проживала безвинно убиенная Жучка, любил свою работу. Странно, да, но вот любил он неспешный ритм улицы в седьмом часу утра, когда не проснувшийся ещё город медленно обрастал первыми пешеходами. Любил встать на заре, а зимой и до зари, и методично наводить чистоту, заботясь летом о презентабельности собственного двора, а зимой - и о безопасности пешеходов. Потому что мало ли, лёд штука опасная. А кстати, колоть его было, вдобавок ко всему, и неплохой физической нагрузкой, так что Зинэтулла в свои пятьдесят восемь лет продолжал находиться в неплохой физической форме, удивлял расплывшуюся жену поджаростью и сухощавостью организма и даже вызывал у неё смутно-ревнивые предчувствия. И лёд Зинэтулла колол в охотку, так что иногда расходился и сам себя не помнил, пока весь участок не расколет, крякая и исходя трудовым паром. Ничего не замечал вокруг в такие минуты. Вот и поскользнулся, заработавшись, и упал, да так неудачно, что подбородком упал на прилипший к рукам ломик, которым и колол лёд, и который вышел наружу у него из макушки. И дворник - профессия опасная и непредсказуемая.

Начальник ЖЭКа, в котором работал дворник Зинэтулла, молодой да ранний Иванов попал в аварию на неожиданно случившемся гололёде. Его чёрную "Ауди" развернуло, вынесло на встречную и впечатало лобовым столкновением в несущийся навстречу "Камаз", водитель которого отвлёкся на что-то, не установленное впоследствии органами, и даже не успел среагировать. Иванова печальным образом расплющило по стеклу.

Японский приятель Иванова по университету Дружбы Народов Йокошида переживал нелёгкие времена. Мало того, что в стране разразился кризис, самым что ни на есть болезненным образом отразившийся лично на благосостоянии Йокошиды, мало того, что от него нежданно-негаданно ушла жена к набирающему популярность сумоисту, мало того, что непутёвый брат Йокошиды разбил новенький Мицубиси, за который был ещё не полностью выплачен кредит, так ещё и Йокошида начитался Юкио Мишимы, который болезненным образом ударил по подкошенной нервной системе младояпонского яппи. Это вам не русская классика, из-за пристрастия к которой, собственно, некогда Йокошида и рванул безумным зайцем в Москву изучать лично язык авторов Севастопольских рассказов и нечеловеческой музыки "Петербурга". Это гораздо серьёзнее. Человеку со связями не так уж трудно, даже в современном Токио, достать настоящий самурайский меч. Но даже ему гораздо труднее найти надёжного товарища, который бы ему умело секундировал. Так что харакири у Йокошиды получился убогонький в смысле торжественности и мучительный в смысле ощущений. Внутренности ползли наружу тяжёлым комком, шмякаясь на новенькие циновки и наполняя ноздри ещё живого Йокошиды отвратительным зловонием.

Проститутка Калерия, постоянным клиентом которой был Йокошида в свои периодические наезды на родину своей альма матер, переживала ничуть не лучшие времена. Возраст не тот, тело начинало приобретать элементы дряблости, расценки упали, а клиенты вызывали всё более и более ощутимое омерзение, так что подбадривать себя героином приходилось всё чаще. Ну, или так она себя успокаивала, с трудом удерживаясь на грани - и не удержавшись-таки однажды. Говорят, что героиновая смерть наиболее сладка, и, судя по блаженной улыбке на устах этой классической русской падшей женщины, по паспорту оказавшейся вовсе даже Клавдией Подопригора, очень даже может быть, что это так и есть.

Не менее завидная участь досталась тележурналисту Леонтьеву, ещё одному постоянному клиенту знойной девушки Калерии. Отправив супругу на заслуженный отдых куда-то на Карибские острова, Леонтьев решил дать и себе небольшое послабление в этой всепоглощающей гонке общественно-политического вещания. Он набрал дорогих алкогольных напитков, различных заморских яств, которые не так часто встретишь даже в зажравшейся столице, и заказал аж трёх девок из элитного бардака "Счастье". Самонадеянный журналист решил, что справится со всеми этим нагрузками. Но не рассчитал, крякнул молитвенно, не успев вытащить не сразу обмякший член из третьей, роковой девицы, навсегда порушив рейтинги канала и доверие телезрителей.

Одноклассник Леонтьева, опустившийся авангардный художник Макавеев тоже жаждал праздника души. Но денег у него на праздники не было, то есть, ну вот совершенно, а связаться со своим знаменитым одноклассником он тоже не пытался, потому что средств связи тоже не было. Вместо этого Макавеев пошёл искать, чем бы ему отметить своё праздничное настроение. И долго ходить ему не пришлось. Буквально в третьем же контейнере он обнаружил два замечательных флакончика жидкости для полировки мебели, каждый ещё почти наполовину полный. Он необходимым образом вскрыл их, привычно выпарил на самодельном костерке из старых покрышек всяческие технические излишки - да вот видимо не до конца. Практически сразу после приёма коктейля стало нестерпимо жечь глаза и внутренности, через пятнадцать минут Макавеев ослеп (что может быть страшнее для художника), а через полчаса его труп уже лишь конвульсивно подёргивал пальцами на обычном пустыре, каких много, подле догорающих покрышек.

А между тем, с каждой новой смертью из языка пропадала одна буква, так что и говорить, и писать становилось всё более и более затруднительно.

Наташа, некогда любимая натурщица Макавеева, ещё до начала его асоциальной жизни, была девушкой компанейской, но рассеянной. Количество её друзей, подруг, любовников и любовниц не поддавалось пересчёту. И почти кто-нибудь из них ей практически всё время звонил, отвлекая от насущных дел, так что неудивительно, что Наташа периодически, после длинных телефонных разговоров ни о чём, которые, правда, существенно поднимали настроение, буквально на ровном месте забывала, что она делала до этого. В большинстве случаев это не имело каких-либо пагубных последствий, но случалось и обратное. Так например, когда ей позвонила подруга Маша и девушки в течение сорока минут обсуждали финансовые и иные достоинства богатых поклонников, соответственно, Альбертика и Гагика Тимуровича, Наташа совершенно забыла, что до этого собиралась вскипятить себе чаю на газовой плите старого шикарного дома. И после разговора пошла покурить на кухню. Довольно неприятно потом было службе спасения собирать по кусочкам её прежде вдохновлявшее художников тело.

Олтуфьев, в былое время научный руководитель Наташи в университете, который она бросила именно из-за конфликта с этим уважаемым светилом науки, с тех пор продвинулся в научной карьере ещё дальше. Не сегодня-завтра должны были его выдвинуть в действительные академики Академии Наук. Понятно, что в мыслях об этом знаменательном событии профессор проводил все последние дни, готовя благодарственную, но ни в коем случае не подхалимажную речь. Ведь он действительно достоин такого выдвижения, что уж тут скрывать. Только вот что бы такое одеть на церемонию? Есть несколько подходящих к случаю костюмов, но вот какой предпочесть? Или довериться в этом вопросе супруге? Дама она, конечно, в науке достаточно мало сведущая, но в одежде, кажется, разбирается. Профессор Олтуфьев задумался и остановился на углу дома, шевеля губами и о чём-то беседуя сам с собой. С крыши дома сорвалась большая и острая сосулька и через мгновение пронзила череп без пяти минут академика, тем самым решив за него его сложную проблему облачения. Только чёрное, только похоронное, как подтвердила и супруга профессора, ознакомившись с положением дел.

Многолетняя ассистентка профессора Олтуфьева Полина Васильевна Павлова трудно переживала кончину мэтра. Но утешилась, когда ей предложили продолжить его исследования в качестве главы кафедры и лаборатории. В лаборатории она спешно ввела новые порядки, стала проводить разнообразные небезопасные эксперименты и установила суточное дежурство. Дела лаборатории быстро пошли в гору, из военных институтов поступали заказы на апробацию новинок химического оружия, но пуще радовались сотрудники, когда гиганты пищевой индустрии запрашивали у них ряд тестов на новые продукты. Большинство тестов в этом случае проводилось эмпирически-вкусовым путём. Но вот суточное дежурство Полина Васильевна ввела явно не подумав. Потому что ладно молодые сотрудники, тем университетская и прочие закалки позволяли не спать сутками, но Павлова и сама стремилась не отставать от молодёжи, доказать, что и у неё есть ещё порох в пороховницах. А сон рубил её с ног капитально, как она не крутилась - всё-таки не девочка, двое взрослых детей и так далее. Спать же со включённой газовой горелкой чревато - что однажды и подтвердилось, когда лаборатория была спалена дотла, вместе с её руководительницей, мирно почивавшей внутри.

Раводин, музыкант и первый муж Павловой, вошёл в такой возраст, когда либо нужно становиться уже культовым музыкантом и выступать по большим праздникам с одним, всем известным хитом, либо вовсе заканчивать с этим делом, поняв, что карьера не задалась. Он же оказался не способен на первое и не мог себя заставить совершить второе. Поэтому продолжал вести богемный образ жизни, по-старому проводя ночи в пьяных кутежах, а вечерами поигрывая не меняющуюся вот уже лет семь программу в дешёвых клубах. И тут организм уже тоже давал сбои и брал своё, восстанавливаться становилось всё труднее и труднее - а играть с похмелья всё мучительнее. Дошло до того, что однажды Раводин как-то не так включил электрогитару - не то не так, не то не туда, и был колоритно убит током на глазах у восторженной публики.

Девица Соколовская, возвращаясь домой с концерта, который организовали корпоративные друзья-музыканты памяти безвременно сгоревшего на работе Раводина, решила неожиданно срезать и пройти тёмным пустырём, которым не хаживала вот уже лет десять, с тех пор, как была смелой и бесшабашной школьницей. Времена же явственно изменились, что и почувствовала Соколовская, услышав приближающиеся за спиной множественные мужские шаги. Она инстинктивно побежала, потом так же инстинктивно упала, вжавшись в землю - но вотще. Никакие инстинктивные действия не спасли её от множественного же, только вполовину уступающего шагам, изнасилования. И так-то было достаточно неприятно, а под конец, как водится, один из удовлетворённых невидимых озабоченно предположил своим компаньонам, что Соколовская, оклемавшись, выдаст их ментам. Ну, и на всякий случай больше, её предусмотрительно удушили собственными её колготками.

Следователь Тимирязев, которому поручили дело о неопознанном женском трупе, найденном на пустыре, любил пострелять в тире из боевого оружия. Хобби было у него такое, понимаешь. Он так разряжался, снимая напряжение по поводу многочисленных висяков, которыми норовило нагрузить его начальство. Стрелял он неплохо, хорошо даже можно сказать стрелял. Хорошо стрелял стоя, хорошо стрелял лёжа, неплохо также стрелял с колена и с двух рук, по-македонски. Любил этим своим умением при случае даже и прихвастнуть. На некоторых женщин действовало безотказно. И коллег, и посторонних женщин с улицы. Тимирязев пользовался этим фактом в своих собственных лично-корыстных целях. Особенно с коллегами, хотя и женщинам с улицы тоже подчас доставалось. Кроме того, она таким образом релаксировал. Вот постреляет с колена, и стресс пройдёт. А вот в этот раз что-то пистолет заклинило, что ли. Как-то перекосило и пуля застряла в барабане. Задумавшись о какой-то из женщин коллег, Тимирязев машинально поднёс дуло к глазам и заглянул в него. Ну, и тут пуля высвободилась, затвор отклинился, словом, майский день, именины сердца.

Двоюродная сестра Тимирязева, селянка Брянской губернии Ульяна Ивановна вышла на дойку в шестом часу утра, как и обычно. Тяжёлое это дело - работа на ферме, не понежишься особенно в тёплой постельке. Но да Ульяна Ивановна привыкла и давно-давно уже не жаловалась. В шестом часу, так в шестом. Сон вёл себя странно. То несколько недель Ульяна Ивановна чувствовала себя вполне нормально, только ерошилась как-то от непривычно раннего мира - ну, до тех пор, пока именно как раз он и не стал привычным. А то вдруг бывали такие недели, когда даже приобретшая немалый опыт Ульяна Ивановна падала на ходу, засыпала и нечеловеческими усилиями воли заставляла свои пальцы шевелиться на выменах. Такой именно сонный день выдался и сегодня. И что-то там Ульяна Ивановна не так сделала со своей любимицей коровой Агрофеной, как-то больно ногтем зацепила её сосок, не то ещё что, но Аграфена недовольно махнула ногой в воздухе и угодила копытом прямо Ульяне Ивановне в темя.

Космонавт Феофанов, с которым в детстве переписывалась Ульяна Ивановна из Брянской губернии, сидел на орбите со своим американским коллегой Фростом и играл в шахматы. Феофанов хуже играл в шахматы, чем Фрост, поэтому чаще проигрывал. Тем самым, он опровергал известный аксиоматический тезис о заветном превосходстве русских в этой древней игре. Феофанов злился и за себя, и за державу, и всё время норовил сказать Фросту какую-нибудь колкость. Фрост благодушно улыбался в пышные пшеничные усы и предлагал Феофанову реванш за реваншем. Так увлекательно проводили они время на орбите, как вдруг, по причинам, пока ещё не установленным (ведётся расследование, назначена государственная комиссия), произошла внезапная и полная разгерметизация космической станции. Феофанов и Фрост застыли в вечной тишине тут же - за шахматным столом, в безвыходном для Фроста положении.

Мальчик Харитон Хилько пробирался по карнизу к своей любимой девочке Кате. Жили они в одном и том же доме, в соседних подъездах, на седьмых этажах, и ловкому спортивному Харитону не составляло вообще никакого труда перебраться по тонкому наружному карнизу из одного подъезда в другой, чтобы хоть некоторое время побыть наедине со своей любимой девочкой Катей. Уж чем они там занимались, бог весть, но занятия эти, очевидно, нравились обоим, потому что перелазы Харитона всё учащались и учащались, движения его на этой высоте становились всё более лёгкими, воздушными и уверенными, а девочка Катя играла румянцем во всю щёку, что однозначно немодно по нынешним временам. И Катя смотрела в окошко, как Харитон шёл по карнизу, и душа её переполнялась любовью и умилением. Чтобы подбодрить Харитона в его нелёгком пути Катя любила из окна читать ему на карниз различные произведения мировой литературы. И сегодня она была в особенно благоприятном настроении и решила почитать ему юмористическую книгу своего любимого писателя Ярослава Гашека о бравом солдате Швейке. А мальчик Харитон никогда раньше такой книги не читал и даже про неё не слышал. И столь велико было эстетическое впечатление, которое он получил, что он громко и конвульсивно засмеялся - и свалился с карниза.

У Харитона был одноклассник, еврейский мальчик Витя Гершензон, так вот у него была сильно старшая сестра Цецилия. Она была большой, объёмной барышней с усами над верхней губой. При этом была натурой тонкой, ранимой и увлекающейся и некоторым образом даже писала стихи. Хотя никому их довольно долго не показывала, потому что стеснялась. И была у неё одна заветная мечта. Мечтала она показать свои стихи известному поэту Нестеровичу, фавориту её девичьих дум с детства ещё самого. Поэтому она всеми правдами и неправдами втиралась в богемные и прочие артистические круги. И наконец мечта её сбылась - её познакомили с поэтом Нестеровичем. Он курил трубку и утробно похихикивал. Цецилия робко протянула ему тетрадку со своими стихами. Нестерович тетрадку изучил и посоветовал Цецилии бросить это занятие, поскольку она к нему, видите ли, совершенно не приспособлена. Цецилия долго думала, как бы ей отреагировать на такое обескураживающее заявление, и в конце концов пошла домой и съела целую пачку стирального порошка.

Черешнин, единственный мужчина, который когда-либо переспал с Цецилией, очень любил рыбалку. Ну, после того он стал её любить, как остепенился, женился, родил двух детей и таким образом стал вырываться на суррогатную псевдохолостяцкую свободу из своей разграниченной и регламентированной семейной жизни. Причём ведь он на самом деле рыбачил, а не использовал это как предлог для бесконтрольного пьянства. Нет, всё у Черешнина было в этом плане серьёзно, всякая снасть подготовлена, червяки и мотыли накуплены и даже коловорот прихвачен с собой для проверчивания дырки при подлёдном лове, как вот в этот раз. Только климат всё теплел и теплел, на планете начинались какие-то непонятные катаклизмы - толковой зимы уже не было. А Черешнин-то об этом не знал, он думал, лёд и лёд, всегда выдерживал, и теперь выдержит, только дырку провертеть поровнее - и все дела. До той поры он так думал, пока лёд-таки не подломился, и не отправил Черешнина навстречу его судьбе.

Председатель клуба рыбаков, в котором состоял и Черешнин, господин Шляпников Иван Антонович, напротив, рыбалку не очень-то любил. Даже несмотря на то, что любить её ему было положено по статусу. Иван Антонович Шляпников любил всевозможные представительские должности. Любил председательствовать на банкетах, любил распоряжаться банковскими счетами клуба рыбаков, жилтоварищества и гаражного кооператива, где везде состоял председателем. Любил почёт. Любил собственно банкеты, посвящённые его избраниям на эти должности, посвящённые годовщинам его избрания и годовщинам самих организаций, да просто любил вкусно покушать в праздничной обстановке. И так уж получалось, не его собственными, причём, стараниями, а ударами судьбы какими-то, что эти празднества и годовщины шли одно за одним, сплошною чередой, то густо, то пусто, что называется. И вот Иван Антонович Шляпников всё ел и ел, ел и ел - пока окончательно не испортил себе кишечник. Он раньше-то и не знал, что за штука такая кишечник и как неприятно может быть, если не имеешь возможности его вовремя и всласть опорожнить. Теперь он об этом узнал, только было уже поздно - Шляпников Иван Антонович умер в страшных судорогах от запора. Даже родственники, и те предпочли быть избавленными от подробностей.

Секретарь-референт Шляпникова Ивана Антоновича по его основной работе, на каком-то малозначительном посту в Министерстве по Налогам и Сборам, Леночка Щербакова, в высшей степени воздушная и газовая барышня, страсть как любила высокие каблуки. То ли она считала, что они ей дико шли, то ли ещё что, но обуви другой просто не признавала. Покупала исключительно высокий каблук, и кавалеров своих по тому же принципу различала. Если мужчина, значит, со вкусом, то он обязательно преподнесёт ей в подарок туфли на высоком каблуке. Такому и отдаться не зазорно. Если купит что-нибудь ещё, с намёком там, какое-нибудь нижнее бельё или там колготки, то на такого воздыхателя Леночка только фыркала и шла мимо, уверенно и гордо выпрямив спину. Так вот она и шла себе, пока очередной её высокий каблук не зацепился за канализационную решётку. Вот и застрял там. И вылезать не хочет. И нет бы Леночке сломать его, как в известной рекламе, да и пойти себе дальше налегке, пожёвывая "Ментос", так нет, эта пара была из числа самых любимых. И Леночка возилась с обувью, пытаясь извлечь каблук невредимым. И так она изгибалась и садилась на корточки, что водитель едущего по дороге катка-асфальтоукладчика не заметил её маленькую газовую фигурку. Вернее, заметил, но уже потом, когда фигурка вдруг рассыпалась красным на новеньком чёрном, ещё дымящемся асфальте.

Эрик Эрикович, один из молодящихся поклонников Леночки Щербаковой - из тех, неправильных, что дарят колготки - был настолько разочарован реакцией Леночки на свой дотоле безотказный подарок, что затосковал несоразмерно с ситуацией. И дотосковался до простатита. Долго Эрик Эрикович стыдился пойти к врачу - и только когда боль стала уже и вправду нестерпимой, взял Эрик Эрикович себя в руки и отправился к андрологу. Андролог, молодой здоровый мужик, напоминающий больше мясника с Колхозного рынка, чем служителя Гиппократа, заставил Эрика Эриковича раздеться, ощупал его всего и стал задавать постыдные вопросы, на которые Эрик Эриковичу и отвечать-то было стыдно. Потом всё же прописал Эрик Эриковичу какие-то таблетки и велел держать себя в покое, не возбуждать, то есть, излишне свои натруженные железы. Лекарство, по словам андролога, могли продать и без рецепта, но на всякий случай он всё же выписал рецепт. И пошёл Эрик Эрикович маяться по аптекам. Потому что ладно андролог, всё-таки мужчина, а аптекари сплошь попадались женщины, а то вовсе молодые девчонки. Как тут скажешь, что тебе надо и от чего это… Стыдно. Он долго искал аптеку, где бы можно было приобрести этот препарат по принципу самообслуживания. И нашёл-таки. Но от волнения ли, или ещё от чего, не разобрал надпись на рецепте - известно ж, каким неразборчивым почерком вечно пишут наши врачи - и купил что-то совершенно не то. Пил это четыре дня, как положено, по три таблетки в день, а на пятый что-то сгорело внутри у Эрик Эриковича, и упал он на пол в своей собственной отдельной квартире, и не поднялся больше.

Некогда личный водитель Эрик Эриковича, а ныне популярный политик Юшченко баллотировался в президенты. Но известно, политика дело грязное, и противники Юшченко достались серьёзные, не брезговавшие ну никакими методами. Сначала ему не давали баллотироваться, всячески преследуя по суду, потом не засчитали чистую победу, украв кучу голосов, а после и вовсе отравили неизвестным ядом. Как ни бились врачи над политиком Юшченко, как ни лечили его новыми современными методиками, а всё равно он возьми да и помри как-то в прямом эфире, во время ожесточённых дебатов по налоговому законодательству. И кожа-то на лице отслоилась, и волосы-то выпали - ужас, а не политик Юшченко.

Я вот тоже посмотрел на предвыборные дебаты и умер от недостаточной эстетичности увиденного.

И совсем не осталось в алфавите букв, и перестали люди писать книжки, и говорить-то могли только неуютными междометиями, вроде ЫЪЬ, ЫЫЬ… И понимали ведь друг друга…. И всё бы было хорошо и празднично, да только выяснилось, что изначальный Ахметзянов всех обманул.

Вовсе он, выяснилось, не умирал, и сердце у него не разрывалось, или, даже если разрывалось, то исключительно фигурально. Он просто взял, да и прикинулся мёртвым, чтобы проще было уйти с работы и начать новую жизнь. А сам уехал в Архангельск и поступил в рыболовецкую флотилию. Купил квартиру двухкомнатную, устроился, словом, на новом месте. Такой хороший сюжет загубил, гад.