HIC SUNT LEONES

пост-поэма

             Вся наша прошлая любовь - жёны да трупы.

                                                             О.Ч. Суинберн

                                                         Посвящается Тебе.

1. Gato Blanco

Это дивный вечер. В небе - стрела.
Мы сидим по две стороны стола.
И твоя рука на мою легла.
Так останься ж со мной, бога ради.
Агропром, лимоновцы, пост ГАИ…
Твоё счастье лежит у меня внутри.
Милая, мой телефон 03.
Что ж мы стонем, как битые бляди?

Как сладка и прохладна губ твоих алыча.
Знаешь, милая, к чёрту того врача,
кто сказал, что рука твоя горяча
оттого, что в ней спрятан вирус.
Наши лица, милая, как мезозой.
Ты была моей золотой стрекозой.
Я напился твоей хрустальной слезой -
и от этого рано вырос.

Ты жила в том городе, где Луна
заполняла ночи твои без сна,
повторяла твои и мои имена
и лишала тебя рассудка.
Милая, есть что-то в твоей крови,
от чего меняют цвета муравьи.
Ты же знала, что мой телефон 03,
ты была моей незабудкой.

И когда я бился о стену лбом,
ты пришла ко мне во всём голубом.
Я стоял и стоял соляным столбом
и не смел протянуть к тебе руки.
Ты смеялась, ты мне сказала "Смотри".
С твоих рук ели зяблики и снегири.
Я сказал тебе: "Мой телефон 03,
а все женщины, знаешь ли, суки."

Ты уехала в город, где нет китов,
где шумели турбины в пятьсот винтов,
где хихикали боги из всех кустов,
и куда мне не было визы.
Я остался, милая, я болел.
Я не звал тебя (даром, что хотел).
Я пил водку, чай, впопыхах старел,
бил костяшки в кровь о сервизы.

Ты звенела летом в магнитный шторм,
ты встречала солнце, ты дула в горн,
по утрам богам насыпала корм,
запретила все телефоны.
Я исписывал кучу разных бумаг,
я не звал тебя (с детства был дурак),
я ходил за покупками в универмаг,
слушал музыку бледным фоном.

Так прошло семь лет и ещё полста.
Мне-то что, я битый, мне как с куста.
Моя жизнь, как была изначально пуста,
так такой до конца и осталась.
Ну а ты…потеряла цвета зари.
Заклевали твоих богов снегири.
И ты даже хотела звонить 03.
Я не знаю, как ты сдержалась.

Я пишу тебе, а внутри червяк.
Я червивый, милая. Снял пиджак.
Для тебя - запоздалый мой краковяк,
хоть нельзя ничего поправить.
Это дивный вечер. В спине - стрела.
Кто ты, милая? Тень ли ты от крыла?
Или звук вертящегося сверла?
И мне шлют е-мейлы, что ты умерла,
и что есть бумага в Минздраве.
Но ты сидишь вот здесь, на краю стола,
и твоя рука на мою легла.
И отрицать я это не вправе.


2. Васильев

Колесо велосипеда соседской девочки превращается в восьмёрку и заваливается

на бок.

Неистово пилит скрипка.
Странная штука мир.
Ещё страннее - твоя улыбка.


3. Средние лета

Когда свеча течёт на жалюзи,
когда играют флаги,
мой друг, меня ты кармой не грузи,
а дай отпить из фляги.

Когда комар алкает моих вен,
когда песок меж пальцев,
мой друг, не надо мне кричать про дзэн -
я не за португальцев.

Когда звонишь ты девушкам в ночи,
зовёшь купаться в реках,
мой друг, меня любовью не лечи -
я сам такой же лекарь.

Иерусалим прекрасен, словно день,
как ночь, прекрасна Кааба.
Смотри, смотри, в кустах стоит олень,
а под ногою - жаба.


4. Поэзия вообще

И она, вся такая расстёгнутая,
в красном лифчике на пустующей площади.
Как же трудно было хранить инкогнито,
до тех пор, пока не затопали лошади, лошади, лошади, лошади, лошади…


5. Вечер у Клэр

Троянский конь побил его ладью.
Таксисты поправляют аксельбанты.
Последний день. Последнее "адью".
Шампанское. Одоевский. Пуанты.

Трепещет Аннушка. И скатерть в васильках.
С календарей глядят портреты Будды.
И засыпают дети на руках.
Окурки напомаженные всюду.

Трепещет пламя. Перебор струны.
"Владимир, почитайте лучше Блока".
И до зарплаты все они равны.
Хозяйка повернулась полубоком.

На бутербродах - шпек и пармезан.
Неровный шёпот голосов в прихожей.
Хозяйка любит - видно по глазам.
Он на диване. Прилипает к коже.

Трепещет воздух. Льётся молоко
в стаканы и негромко из колонок.
Он ловит миг. На столик рококо
кидает даму. "Ваш кузен - подонок".

Он ест глазами плечи, декольте…
"На чай оставить рубль иль рубль с полтиной?"
Так застывают мелом на холсте
романтики Советской Украины.


6. Альмутасим

Я погружаюсь снова в кровать
и думаю о Боге,
о жемчужной пироге.
Вновь завтра утром придётся вставать
и мучить Элвиса Пресли
бесконечными "если".

А ты могла бы со мной разделить
мои светлые стены
да искусство измены.
Я обещаю тебя веселить
разговором о Боге,
об идущей подмоге.

Капюшон не удержит трухи -
голова полна пепла,
твоя вера окрепла.
О как прекрасны стальные стихи,
что проткнут твою мочку,
ампутируют почку.

Нет ответа на десять гудков -
это значит, я умер,
утонул в белом шуме.
Твой мопед потерял седоков,
свил колёса в восьмёрки
в память Гарсия Лорки.

Собери чемодан мне скорей -
я уеду на Север,
где ублюдочный клевер.
И в один из своих сентябрей
напишу я о Боге,
о копчёной миноге.

Если дочь, дом взорвут женихи,
заберут её тело.
А чего ты хотела?
Если сын, пусть не пишет стихи -
хуже красного цвета
на семью два поэта.

Так прощай, я уже не проснусь -
там малиново-ярко,
там напоят "Кадаркой".
Дорогая, забудь эту гнусь -
меня не было. Точка.
Зарастёт твоя мочка.


7. Костанжогло

В борьбе с переменным количеством квот
такой вариант бесконечно противен.
Уйди, убирайся, не суй мне свой рот.
Я сволочь. Я ВИЧ-позитивен.


8. Первый брак

Негритянские гимнастки
на большом зелёном шаре,
что вы ищете в Сиккиме,
где выгуливают псов?
Что вы видите, глазуньи,
В этом едком скипидаре?
Нет на вас своих Гольбейнов
среди алых парусов.

Толстогубые нимфетки
из далёкого Найроби,
кимберлитовые трубы
отменили ваш уют.
Что находите вы, феи,
в этой крови антилопьей?
Что вы шепчете туканам?
И о чём они поют?

Фиолетовые парки,
нагадайте мне глициний,
нагадайте мне касаний,
нагадайте Карфаген,
чтобы ночью был я весел
среди выщербленных линий,
в этой комнате, где Кафка
и промышленный рентген.

Гуттаперчевые ласки,
ритуалами йоруба
содрогаются жирафы,
улепётывают львы.
Я лежу под одеялом,
я начистил свои зубы.
Я умею делать больно.
Я такой же, как и вы.


9. 01:42

Выйди мне навстречу,
спрячь в ладони нож.
Я тебе отвечу,
если ждёшь.

Пчёлы крутят сальто,
мыши ждут кота.
Нацепила шаль ты -
красота!

Вот все ваши жизни,
отдых среди трав.
Эпоксидкой брызни,
если прав.

Я же твой кораблик,
ты - мой материк.
Спрячь в ладони саблю
или штык.

Жаром пышет домна,
где-то ждёт кровать.
Умирать нескромно,
если знать.


10. На смерть Кастанеды

Нагой эстет лимонно-кислых вод
просунул ногу в порванный живот.
Вокруг, смеясь, лежал пейотный сквот.
И вот.


11. Тебе, если ты

Напьёмся ямайского рому
холодным ноябрьским днём -
и всё будет вмиг по-другому,
и мы никогда не умрём.

Накупим себе стекловаты
на деньги последних славян.
Мы тоже с тобой виноваты,
в нас тоже есть этот изъян.

Пойдём прогуляемся к морю,
вдохнём эту горькую слизь.
О музыке громко поспорим,
о том, как мы лихо спаслись.

Нам поздно лечить наши души -
мы любим неправильный мир.
Мы ходим по заспанной суше,
мы не засоряем эфир.


Интерлюдия. Аспирин

Дорогая, с твоею-то грацией
всё закончится дефенестрацией.


12. Барсетка

Ты похожа на Юлю из Риги -
так же страстно ты любишь интриги.
Ты похожа на Аню из Питера -
начинаешься с той же ты литеры.
Ты похожа на Риту из Вильнюса -
то и сбудется, что тебе вынется.
Ты похожа на Нину из прошлого -
так же можно садиться непрошеным.
Ты похожа на Надю метельную
(про неё надо б сагу отдельную).
Ты разрезана, сшита, прессована,
изнутри во мне татуирована.


13. Синхронное плавание

С глубоким прискорбием сообщаем,
что на тридцатом году своей пытки
сидим в одинокой квартире за чаем,
и только воды в квартире в избытке.

Сахара мало, в пакетиках - стружка.
К чаю ни пряников нет, ни баранки.v Разбилась любимая старая кружка.
В телевизоре плавают китаянки.

Завтрашний день ничего не пророчит.
И послезавтрашний, видимо, тоже.
Тот, кто звонит, говорить не хочет.
Китаянки мне строят страшные рожи.

Немыслимы все острова и котурны.
Слипается глаз в предвкушенье ночлега.
Куришь, пока не становится дурно.
Все мысли о вечном съезжают на эго.

Богиня, за что Вы ко мне одиноки?
За то, что не принял Ваш пламенный вызов?
Отрежь, наконец, свои бледные ноги.
Богиня, не трогайте мой телевизор.


14. Православие моё

Соловью не унять весла.
Слаще мёда сейчас зола.
Stabat mater. В руке - игла.
И течёт Карфаген по венам.

Улыбается пьяный сфинкс
сквозь восьмёрки контактных линз.
Киев, там, или, скажем, Минск,
видно, будет моим Карфагеном.

А вельветовые штаны
под роптание жли и карны
оказалися нет, не равны.
Значит, шиты не Пифагором.

На Синае аз гой еси.
На "восьмёрке" по всей Руси
сколько ри не исколеси,
всё равно помирать под забором.

Улыбается пьяный секс
сквозь восьмёрки латышских век-с.
На доске плачет solus rex -
на прощанье ожгли крапивой.

На Синае изгой еси.
Cara mia, ti amo, si.
Всё. Насрать. Вызывай такси.
Я оставлю тебе на пиво.


15. Coup d'etat

У него же толстые пальцы,
и работает он учителем.
Почему же тебе он так нравится,
до восторгов доводит мучительных?

Он какой-то сморщенный, кожистый,
он не знает Жан-Поля Готье.
Почему ж на него так ведёшься ты,
что готова в одном белье

умолять его, стройная, тонкая:
"Не ходи по карнизу, слазь"?
Он заделал тебе ребёнка,
помер - и оказался князь.

Твою дочь воспитали стаканами
и держали на заднем дворе.
Что же, здравствуй, княжна Тараканова.
Я твоя Катерина Рэ.


16. Барклай

Спасибо за чай. Спасибо за то, что как будто ничего и не должен. Наверно, прощай. Запутался в плюшевых тапках в бирюзовой прихожей. Покурим с тобой, в последний раз покурим на жёлтой лестничной клетке. В кармане - ключи, и пальцы твои и любимые наши конфетки. Так редко смотрел в твои глаза, что я уже не помню их цвета, ни запаха звёзд, ни вкуса морей, ни ощущенья рассвета. Так кем ты была? Была ли ты мной? Была ли ты ангелом мне или богом? Стучит молоток за этой стеной и меня так мучительно душит изжога. Ну всё, я пошёл. Мне ехать четыре часа по неизвестной дороге. И нет пропусков, ни билетов, ни виз, но это как-то не вселяет тревоги. Я им покажу твою фотку, и меня вмиг пропустят любые пикеты. Всегда найдётся такой, кто поднесёт язычок к голове твоей сигареты.


17. Коррида

Летим, поём без всякого усилья.
Мы тяжелы беременностью снов.
Земля, качай, целуй своих сынов.
В глазах - востоки. В холке - бандерилья.


Интерлюдия. Божественный ветер

Не плачь, Мидори.
Я восьмой по порядку.
Ну здравствуй, Земля.


18. Золото

Не до звезды. Огня налили в чашу.
Пируют бабочки, аорты растворив.
И снег как дождь. И полночь, словно каша.
Смотрю на руку и читаю миф.

Я так крылат, что больно прикоснуться.
Я так заласкан, что плююсь огнём.
D'accord, mon ange. Клади ладонь на блюдце.
Ты в ней, мы в нас, а кто-то даже в нём.

Хочу сказать: мне нравится молчанье.
Хочу сказать: я вырвал свой язык.
Не чтобы жёг, а просто - до свиданья.
Так веселей, я срежу напрямик.

Теперь терпи. Теперь крути восьмёрки.
Теперь ложись в свинцовые гробы.
Живой в гробу - потеха для галёрки.
И ты вот тут. И нужно было бы.

Под свой язык ты положи икринку.
Рукой потрогай мой обычный сплин.
Не до звезды. Уйми свою волынку.
Ах, тоже мне, большое дело, блин.


19. Буйволиная песня

мимо сада, мимо снегопада
мимо Сталинграда (на вратах щиты)
мимо акколады, мимо анфилады
на пинаколаду не надейся ты

мимо света, мимо Пересвета
мимо Челубея и Осляби тож
мимо культпросвета, мимо пистолета
мимо кастаньеты не опасней нож

мимо зала, здания вокзала
мимо настигала голубая мгла
мимо говорила, мимо ты сказала
мимо вслед бежала, мимо не дала

мимо клонов, мимо фараонов
мимо галеонов где сверкает шпиль
мимо вип-салонов, мимо пантеонов
мимо миллионов только пыль, пыль, пыль

мимо кровь густеет, жжёт слюна загривок
мимо проплывают рельсы, города
мы вас тоже любим, ангелы прививок
мимо мимо мимо мимо, но куда?


20. Метрополитен

Не служить обедни
даме-информатору.
Мишима, кабуки,
ангелы являются.
Скачет всадник бледный
вниз по эскалатору:
"Осторожно, суки,
двери закрываются."


21. Как свирель

Восемь нот у моей валторны.
Мы с тобой как Ганзель и Гретель.
Рифмы нет вообще, да и ладно.
Мы с тобой как Проктер энд Гэмбл.

Три пьяных женщины рядом
с одним чумазым ребёнком.
Одна смотрит так пристально, жадно.
Похоже, она меня вожделеет.
У неё лоснящаяся кожа
и смешные девичьи веснушки.
Возможно, она пишет картины.
Возможно, она даже любит Брамса.
И вот как раз своим духовным миром
она меня тем больше раздражает.

Научи меня играть на жалейке.
Научи меня слагать баллады.
И тогда я, как Эннио Морриконе,
Буду петь быкам уходящим песни.

Я отчасти акын. Отчасти
я люблю словесные узоры.
Отчасти ж - это мой способ общенья
с тобой, моя … кто? Лорелея?
Дездемона? Джульетта? Джоконда?
Мадонна? Анастасия Волочкова?
Дженис Джоплин? Янка? Йоко Оно?
Женская сборная Костромы по самбо?
Ну, словом, я надеюсь, ты-то знаешь..

Так вот - я пою для тебя, если ты.

Кинь мне в шапку немного нежности,
немного касаний пальцами шеи,
ненакрашенных прощальных поцелуев.
Пусть мы будем как - ну, я даже не знаю…

Знаешь, в сущности, всё, что я сделал -
только ссылки на бОльшие файлы.
Открывай их, если очень захочешь.

Это - месяц под номером восемь,
И я включаю режим ожиданья.


22. Главспирттрест

Иногда, среди тусклых окраин
в голове перламутрится нить:
всё равно мы в конце умираем,
так к чему огород городить?


23. Новая волна эротизма

Эти горькие снадобья, этот серебряный рис.
Мы всегда были вместе, и в этом был ужас и приз.
Мы висели на мачте, ввосьмером проклиная богов,
мы ползли в полусне по последним из первых снегов.

А потом заиграла труба, и мёртвые стали стеной.
Я почувствовал руки тех, кто тоже родился весной.
Мы покрасили волосы и недобелили холсты.
Нас осталось лишь семь бесконечных жрецов пустоты.

А потом стало жарко, и трепетно фыркал огонь.
Мы тушили окурки о вытянутую ладонь.
И охрана несла нам вино и резала мякоть сыров.
Вшестером за столом мы бухали за прочность миров.

Когда строился город, мы сделали вид, что мы спим.
Не про нас эти радости бычьи, не нам этот Афропекин.
Мы месили раствор и порой разводили ключи.
В десять рук под гитару мы били свои кирпичи.

Это эра разврата, Месячник Красной Избы.
Мы бежали по площади, роняя слова и грибы.
И когда нас ловили в прицел, мы петляли, слагая зигзаг.
Вчетвером веселей и сподручней выискивать знак.

Нет баранов на капище, нет агнцев в картонном хлеву.
Если ты любишь сон, то я колочусь наяву.
Если ты любишь явь, то я раздеваюсь во сне.
Мы втроём на постели. Привет заходящей Луне.

Выпей, выпей, подруга. Давай, пока люди берут.
Вот билет в Улан-Батор, а хочешь, вот пропуск в Бейрут.
Все машины гудели, все лошади били крылом.
Мы вдвоём, словно Белка и Стрелка. Остальное всё - металлолом.

Вот и всё, я закончил. Ах, дайте мне в руки насос.
Я всё время чего-то боялся. Но пока я боялся, я рос.
И теперь в полусне на сосне я пою перламутровый гимн.
Я один, словно снайпер в засаде, и мне не дано быть другим.


24. Выход

Сиреневый сентябрь, трески аэропланов.
Я куда-то бегу, как будто ещё успею.
О, эти пухлые губы и аромат тюльпанов!
О, этот синий глаз, который всего вкуснее!

Небо рисует мне завтрашние пейзажи.
Вырез твоей рубашки запомнят автомедоны.
Моё нёбо ласкает изысканный привкус сажи.
О, это "Алиготе" и завтрак на три персоны!

Посмотри мне в глаза и передай мне сахар.
Твоё бельё на стуле выглядит так прозрачно.
Не надо мне больше звонить. Я засылаю сваху.
Уедем, мой ангел, на фиг, навсегда на дальнюю дачу.

Будем топить камин, будем окучивать грядки,
стричь газон и в шезлонгах читать друг другу из Фета.
И будет вечный июль, и всё будет вечно в порядке.
Ты в венке из укропа - мечта для гипноэстета.


25. Клепсидра

Иногда так случается нерегулярно -
меня стимулируют монструозно.
Катализаторы вливаются венозно,
а стихи выливаются капиллярно.


26. Восьмисвечник

Говорят, что женщины чувствуют всё.
Ещё говорят, что сны безвозвратны.
Я слышал, что нет городов и сёл,
что чаи фруктовые страшно отвратны.

Говорят, что мысль страшнее, чем штык,
что каждый глоток насквозь иллюзорен,
что если ты баба, то нужен мужик,
а если мужик - то бухнул, и доволен.

Но закрыты ларьки в этом городе N.
Я пью яблочный чай в нарисованной кухне,
возвращаю сны. В этом мой дзэн.
Рухни же, мир. Ну пожалуйста, рухни.


27. Рижские частушки

Тяжело женатому
в холостой пирушке.
Забирайте меня в ночь,
мёртвые подружки.

Приходи ко мне, Шарлотта,
будем тырить Алкоголь.
Полюби меня такого -
нищего и жалкого.

У тебя калейдоскоп,
у меня - история.
Нарисую цифру восемь
мелом на заборе я.

На заборе цифра восемь,
за забором ничего.
Я работаю вахтёром
бодхисатвы одного.

Всё естественное свято,
сущее всё сущно.
Завтра буду я богатый
и такой цветущий.


28. Чили

Жанну д'Арк не жгли.
Дрезден не бомбили.
Безлошадным сроду вещий был Олег.
Ангелы ушли.
Ангелы забили.
Упырём над свечкой вьётся имярек.

"Смерит нет!" -- орёт,
опаляя крылья.
"Восемь!! Смерти нет!! Брызги и огни!!!"
Имярек умрёт.
Так-то, Инезилья.
И, летя на свет, мне рукой махни.


29. Gato Negro

Сижу и пью один. На небе муть.
Мне не забыть, а значит, не уснуть.
Я водкой вытравляю эти дни.
Прощай. Прощай. Восьмёрку зачеркни.