Любовь и Радиотехника

МЕНЕСТРЕЛЬ

Сегодня наши мысли словно шпаги.
Сегодня по нам ползает пчела.
Мы полные бессмысленной отваги,
хрустальны наши старые тела.
И вы меня, пожалуйста, не бейте -
сегодня я как камень на косе.
Лишь маленькая птица воробейчик
всё скачет по зелёной полосе.

Сегодня мы и воины, и воры.
Сегодня мы значительно молчим.
Мы строим капитальные заборы,
выкидываем в ночь от них ключи.
И вы меня сегодня пожалейте -
я пятый год на мясе и росе.
И маленькая птица воробейчик
всё скачет по зелёной полосе.

Сегодня дни особенно багряны,
сегодня ночи радугой страшны.
А мы - простые рыцари нирваны
и паладины антиновизны.
Понять меня, пожалуйста, сумейте -
я вас надую, бог меня простит.
И маленькая птица воробейчик
всё прыгает, никак не улетит.


СМЕРТЬ

Как будто мёдом намазано,
как будто что-то не сказано.
Я возвращаюсь так джазово
к свои кораблям.

И золотыми галопами
идут Сафо с Каллиопами,
как будто босыми стопами
по раскалённым углям.

Я отключаю все рации,
не верю в мелиорацию,
и гибель цивилизации -
как будто дым под водой.

Невыразимой походкою,
под руку с жизнью короткою,
как будто ночью за водкою
под одиночной звездой.

Как будто редкие выстрелы,
как будто дело небыстрое,
как будто белыми искрами
по варикозным глазам.

Неторопливо, но явственно,
как будто прихотью царственной,
я возвращаюсь так вальсово
и погружаюсь в нарзан.

Со мною было так хлопотно.
Я погружаюсь безропотно
и своим маленьким хоботом
трублю последний салют.

Там будут рыбы и крабики,
там будут точки и крапинки.
Как будто в гуммиарабике -
там меня тоже не ждут.


Б/У

Собирал свои хризантемы
на могилах и в волосах.
Верный признак любой системы -
все счастливые при часах.

Если слушать всех Заратустр,
можно сразу ломиться в скит.
Свято место темно и пусто -
потеряло товарный вид.

Человеку и пароходу
очень важно не дать гудка.
Собирал свою несвободу
от заката и до ларька.

Поза лотоса, вкус дождя,
остроумие низших каст.
Это правда, что за тебя
двух небитых никто не даст.


ЗАПАХ С МОРЯ

Чем старше сны, тем больше ностальгия.
Чем гуще воздух, тем сыпнее тиф.
И вот уже в лесу, уже нагие,
уже прикончен наш аперитив,

уже в пупе играет сенсимилья,
на тридцать лет - сто тридцать отпусков.
Чем слаще сны, тем призрачней усилья.
Чем дольше был, тем более таков.

И никому не передать вербально
обрубки ветра, пепел, всплеск и писк.
Чем мягче мысли, тем маниакальней.
Чем дальше Вега, тем шершавей диск.


WITH A WHIMPER

В обесснеженном пространстве не слыхать ни слёз, ни грома.
В обезнеженном пространстве - равнодействие всех сил.
Титанических усилий стоит выбраться из дома,
и залезть на антресоли - как сверзиться со стропил.

В обезвоженном пространстве звонко лопаются губы.
В обездвиженном пространстве всё линейно, как ни кинь.
Титанических усилий стоит долететь до Кубы -
лучше здесь, на полустанке, рухнуть в клевер и полынь.

В обезбуквенном пространстве слова не было в начале.
В обеззвученном пространстве больше нету новостей -
только эта: мимо света, мимо собственной печали,
мимо смерти, мимо рая - крысолов ведёт детей.


ХУЛИО

Ночь не уйдёт от воды.
В доме тепло и воздушно.
В два предрассветных часа -
стук хромоногих копыт.
Полночь скрывает следы.
В полночь под лампами душно.
Ляжет на мебель роса.
Бьётся о пол алфавит.

Стены бумажно тонки,
дом, как змея, закольцован.
Те же шаги за окном,
лифта свободный полёт.
Ждут свой черёд червяки.
Пластырем пахнет перцовым.
Слышишь? В бутылке с вином,
кажется, дзынькает лёд.


ПЕПЕЛ

Я придумал нам новую жизнь --
ту, где ангелы строят нам куры,
где врачи безработны и хмуры,
где волхвы за работу взялись,
где нас всех воспоют трубадуры,
где все даты и стрелки сошлись.

Так не надо, прошу, этих поз,
этих гнусных зелёных листовок,
этих разных полячек, литовок,
этих соков стремительных лоз,
этих спьяну забытых винтовок...
Пусть Иуда, но нужно ль взасос?

Горек жребий кривых Черубин --
истрепались рубашки пасьянса,
пастушок из цветного фаянса
раскололся на сто половин.
Только память хранит постоянство.
Только ГЭС не износит турбин.

А в ладонях -- зола и гуашь,
да пластинки заезженный голос...
Сколько лет я прожил без глаголов,
поправляя впотьмах патронташ.
В одиночку на орды монголов --
вот такой я люблю абордаж.

Бойся: всадников, крика ворон,
перевёртышей, лиц без сомнений,
острой пищи, природных явлений,
соловьёв, голосящих из крон.
Пуще этих страшись сожалений.
Посмотри, как танцует Нерон!

И не стоит меня порицать --
я -- один из расплавленной массы.
Меня часто несут мимо кассы
или просят там не пробивать.
Я последний автобус из Лхасы,
но не стоит меня отрицать.

Всё изменится, верь мне и жди --
будут клавиши пахнуть кагором,
буду трезвым лежать под забором
на дороге твоей в парадиз...
А ребёнка назначим Егором.
Потому что ветра и дожди.

Запиши этот день в дневнике,
нарисуй на полях оленёнка.
Если есть, то тащи киноплёнку
или кляксу поставь в уголке.
Ты такая смешная девчонка
с этим пеплом на левой щеке...

Вот приблизился. Тихо. Ложись!
Ведь не зря же мы рыли окопы,
добирались сюда автостопом,
взявшись за руки. И добрались --
из глубин малахольной Европы.
Я придумал нам новую жизнь.

Огоньки холостых маяков
имитируют путь в кргуоверти.
Чёрным налом, в красивом конверте --
коромысла счастливых подков.
Бог придумал нам старые смерти.
Он сильней нас с тобой, дураков.


СПИРАЛЬ

Хочется сделать в шею
инъекцию лунного света.
Пишите мне письма, фея,
пишите, не ждите лета.

Пишите о том, как птицы
Вас в шесть утра разбудили,
как красили Вы ресницы,
сидя в автомобиле,

как Вы наливали какао
в чашку с портретом Брэд Питта,
как Ваша кошка лакала
молоко на кухне сердито,

пишите о том, как папа
купил Вам манто из шиншиллы,
о том, как вчера Вас лапал
мачо, напившись текилы,

пишите о Вашей подруге,
что вышла замуж за грека,
о том, что жизнь -- буги-вуги,
вот только нет человека,

который -- и ставьте точки.
Я, типа, пойму, я умный.
Потом сожгите листочки
и высыпьте пепел в урну.

У нас то снега, то слякоть,
и ангелы здесь бескрылы.
И, в общем, хочется плакать,
тоже напившись текилы.

Счастье, скажу Вам, фея,
теоретически -- рядом.
Вот только сделаю в шею
инъекцию Вашим взглядом.