Мы – поэт маргинальных окраин,
вы – прозаик больной головы.
Мы в какие-то игры играем
в невысоких фрамугах травы.
Вы умеете трепетно слушать,
мы умеем надсадно кричать.
Наши явно заблудшие души
дети вклеят в большую тетрадь,
разлинуют божественной палкой
и оставят желтеть на шкафу.
Что угодно, но только не жалко…
Наши сны… Ваше вечное «фу»…
Мы ленивы и косноязычны,
вы замотаны длинным платком.
Где я видел Вас, ангел мой личный,
с молоком, с васильком, босиком?
Как нам понять огранку самоцвета?
Как нам понять последний месяц лета,
в котором – напрягись – и жизнь легка,
в котором (помнишь?) первая строка
испитого опального поэта
была тобою так фальшиво спета,
что дирижёр схватился за АК?
Количество любви исподтишка,
что пройдено бессонными ночами,
тождественно количеству свечей.
Но всё ж – от дома не найти ключей.
Надменная, ты повела плечами…
Как нам понять беспечность мотылька?
полны вином, которого не купишь.
Мне прелести, красотка, покажи!
Красотка мне показывает кукиш.
Нелепый поп. Нелепейший приход –
из янычар разжаловать в уланы.
Гнусавит о своём слепой рапсод,
танцуют техно феи, нимфы, паны,
сатиры, императоры, мужья,
копеечные бляди, рифмоплёты…
Летит моя зеркальная ладья,
показывая сны и повороты.
Для ангелов – раствор и кислота.
Для демонов – бензин и киноленты.
Болеет сфинкс. Поёт «Вернись в Сорренто».
Нелепый мир. Нелепые текста.
МАНДАЛА
Приёмный пункт. Галантерея.
Жжёт шею ангельский засос.
Я под собою землю грею.
На голове – венок из роз.
На шее – шарфы, петли, банты…
Чуть дальше к югу, на холмах –
пирамидальные сектанты
в своих астральных теремах.
Жжёт шею стыд, лоботомия,
тавро, банальный after shave…
Сектанты воют про мессию.
Выходит из кафе Ник Кейв,
стреляет, щурясь, сигарету.
-- Последняя. Перемахни.
Ах, что ты делаешь, о лето,
с вполне приличными людьми!
ЭВТАНАЗИЯ
Сладкие запахи лета, вязкая маета,
преклонные годы переростка Багрова-внука.
В кабинете, под пледом, медленно умирает мечта.
Скука.
Смуглая, с сетью морщинок около бледного рта,
лопатка татуирована затейливой веткой мирта.
Умирая, болезненно пахнет мечта
спиртом.
Умирать она может долго – пока тянется этот стих,
пока кто-то за стенкой тихо продолжает играть на флейте.
Эй вы! Не смотрели вы, что ли, фильмов? Пришлите уже своих –
добейте…
ЛАГЕРНАЯ ЛИРИКА
Траектория скрипа вечерних сверчков
в этой богом забытой дыре
наводит на странные мысли о том,
что мир непривычно овален.
Моя жизнь, ты прошла посреди готовален,
а закончишься – здесь, на персидском ковре,
с банкой финского пива Koff
и каким-то творожным тортом.
Человеческий мозг не играет в мяч
на расчерченном мелом полу,
он плывёт по волнам бестолковым буйком
и летает вдоль мебели мухой.
Можно, в общем, назвать всё это непрухой –
невозможно ни в вену всадить иглу,
ни файлу сделать attach.
Три дабл ю. Парадайз. Точка. Ком.
Битые ссылки. Пустое воронье гнездо.
Порнографией пахнет, но не расслабляет нервов.
Одиночество – лестничный марш королей,
театр имени Авраама Линкольна.
В конце-то концов, это даже прикольно.
На каждом шагу окружают стервы
и сиплым сопрано, на ноте «до»,
всё ноют, как осы, попавшие в клей.
4004
В маскхалате, под звуки последних иллюзий,
в перламутровом облаке жарких коротких ночей
я шепчу свой сезам. Открываются ржавые шлюзы,
но впускают не воду, а пыль Королевы мечей.
(всю дорогу опять я орал непристойные блюзы).
Я не Бродский. Не ваш. Я, хронически скажем, ничей.
Ни звезды не видать. Ни звезды, по-любому, не сделать.
Здесь утеряны коды, слова, инферналии, связки ключей.
Я рисую свой крест на воротах невидимым мелом.
Здравствуй, Гаммельн. Скучал? Я пришёл. И не надо речей.
Твои крысы, мой Гаммельн, сегодня отчаянно смелы,
твои дети играют в бутылочку, еле дыша.
Твои площади вымощены человеческим телом,
в магазинах твоих, как в советской дыре, ни шиша.
Твоя птица заткнулась, но взяла себя в руки – и спела.
Я иду по пустынной аллее. Иду не спеша.
Это утро, мой Гаммельн. Бьёт пять на твоих непутёвых курантах.
Я улыбчив, как боги. В кармане моём – ни гроша.
Нынче праздник, мой Гаммельн. На мэрии – флаги и банты.
И весёлые ветры мои раздувают клеша.
Твои домохозяйки запомнят меня диверсантом.
Незамужние девки сгадают на джокера треф.
В твоих виповских храмах помянут весну протестанты.
Ты увидишь, мой Гаммельн. Увидишь, что это не блеф.
А потом я стащу пирожок. И запью его тёплою «Фантой»
и у речки поймаю такси. Мне до космоса, шеф.
СЕМИРАМИДА – 2
Я никогда не смотрел на тебя с точки зрения тела.
Я никогда не включал тебя в список своих кораблей.
День был субботний. Я вышел на улицу. Ты пролетела.
Я ощутил все пустоты звенящих нолей.
Я никогда не писал о тебе с точки зрения смысла.
Я не нашёл на тебя ни управы, ни просто досье.
День был субботний. Я вышел на улицу. В небе повисло
среднее между осадками и монпансье.
Я никогда не любил тебя в лоб с точки зрения пули.
Эти сады – не сады, а кромешный откат.
День был субботний. Я вышел на улицу. Пахло июлем.
С неба летело железо листами. Такой листопад.
Я никогда не сливался с тобой с точки зрения точки.
Я никогда для тебя никогда для тебя никогда.
День был субботний и всё. Шелестели листочки.
Новые мантры ввинтили меня и добавили льда.