Отражение света от многочисленных зеркальных поверхностей

дневник наблюдений за природой

Катафотову приснился жуткий сон. Сначала он долго и вязко увёртывался от каких-то белых неприятных мух, норовящих покусать его молодое и тренированное тело, потом не менее долго и бессмысленно пробирался через какой-то зелёный флуоресцентный кисель. Сверкали яркие вспышки, били неприятные жестяные тарелки. Затем появился кто-то чёрно-розовый, невнятный, верхом на арабском, по всей видимости, скакуне, извергающем пламень из точёных ноздрей. Взмокший и размякший Катафотов только-только выбрался из киселя и прислонился было к одинокой осинке на краю поля, отдышаться и прийти в себя. Чёрно-розовый подъехал к нему вплотную, склонился к самому его носу со своего седла и вкрадчивым голосом практикантки Инночки сообщил:

-- А жить-то тебе, сердешный, осталось совсем ничего. Ровно через неделю, день в день, 19 марта, в 18 часов тридцать семь минут скоропостижно скончаешься от неожиданного инфаркта. Так-то вот. И нечего тут.

Потом развернул коня, взвил его на дыбы и ускакал в кисель, скрывшись из вида за каких-то пять секунд.

12 марта

Катафотов проснулся в холодном поту. За сорок два года его жизни ему снилась самая разнообразнейшая дрянь, но вот такого он ещё не видывал. Он перекатился на другой бок, схватил трубку телефона и позвонил супруге, работавшей в эту субботу в своей непонятной Катафотову логистике. Рассказал ей обо сне, поинтересовался:

-- Как ты думаешь, к чему бы это?

-- Не знаю, милый, -- проворковала супруга в трубку. – Не принимай близко к сердцу. Сходи к врачу, проверься – просто чтобы успокоиться. Ты помнишь, мы сегодня к Лидочке на день рождения идём? Ты должен быть в форме. Вечером увидимся.

Чёрт бы побрал эту Лидочку и вообще всех её подруг, думал Катафотов о супруге нелицеприятно, выбривая лицо. Не, ну да, семейные обязательства и так далее, а вот вдруг сон всё же имеет под собой какое-то основание? Вот вдруг не просто так всё это. Тем более, так отчётливо. И дата совпадает. В смысле, ну правда, девятнадцатое марта будет через неделю. И сердце чего-то, да, стало прихватывать в последнее время. Ой, надо бы и правда подстраховаться. Катафотов с трудом запихал в себя заботливо оставленный супругой завтрак и позвонил Эдику. Эдик был пропуском Катафотова в большую и гламурную жизнь. Как всё-таки удачно в своё время распорядилась судьба, сделав их в школе приятелями и соседями по парте. Теперь вот Эдик большой человек, почти что олигарх, можно сказать, да ещё и с политическими амбициями. И для Катафотова луну с неба достанет, ну, если хорошо попросить, конечно, и подавить на сентиментальность. А уж что-что, а язык у Катафотова был подвешен завсегда.

Успешно избегая наводящих вопросов, зачем это ему понадобился доктор в такой неурочный час, да ещё так срочно, Катафотов раскрутил-таки Эдика на внеочередное посещение лучшего кардиолога страны. Впрочем, по словам Эдика, лучшее у него было абсолютно всё, начиная от жены и заканчивая модной чёрного цвета туалетной бумагой, которой Эдик отчаянно гордился последние три недели. «Такой ещё почти ни у кого нет из наших», -- пояснял Эдик морфологию своей гордости. Поэтому Катафотов не очень-то поверил в такую уж избранность этого кардиолога, но то, что он, как минимум, был хорошим и квалифицированным врачом, сомнений не вызывало.

Доктор подошёл к осмотру неожиданного пациента со всей придирчивостью. Раздел Катафотова до пояса, стукал стетоскопом, заставлял дышать, потом не дышать, потом опять дышать. Самолично провёл в рентгеновский кабинет и сделал снимок, самолично долго тряс его в воздухе, давая просохнуть. Снова заставлял дышать и не дышать, приседать даже зачем-то. Потом надолго углубился в какие-то бумажки и что-то писал в них неразборчивым врачебным почерком.

-- С сердцем вам и действительно лучше быть острожным, -- огласил он, наконец, свой вердикт.

-- А что, плохо с ним что-то? – спросил заволновавшийся Катафотов.

-- Ну как вам сказать… Понимаете, дело не в том, что плохо вот прямо сейчас по факту. Просто, ну, ненадёжное оно у вас какое-то. Может дать сбой в самый неожиданный момент. Чуть перенапряжёте его – и могут начаться большие проблемы. Может быть, конечно, всё и обойдётся, но осторожность в таком деле не повредит. Лучше, знаете ли, перестраховаться, чем потом долго лечиться.

-- И что же мне делать?

-- Да ничего особенного. Попьёте вот я тут вам прописал. Избегайте излишних физических нагрузок. Ну, и эмоционально лучше бы постабильнее. Без всплесков. У вас жизнь как, размеренная?

-- Ну да, достаточно устоявшаяся, -- констатировал Катафотов.

-- Вот и сохраняйте её такой. Не волнуйтесь, не влюбляйтесь, не конфликтуйте с начальством. Хоть несколько недель.

-- А мне вот сон был, -- заикнулся было Катафотов.

-- А вот чтобы снов не видеть разных неприятных, вот я тут вам ещё выписал, -- гнусавым голосом провозгласил врач. – Пейте на ночь, и спать будете крепко и без сновидений. А то от снов разных – от них вред один.

-- Это точно, -- сказал Катафотов, доставая из кармана купюры.

Но мнительность его не давала ему спокойно дышать. Вроде, врач ничего конкретно плохого и не сказал, но и однозначно не разуверил его в том, о чём он уже на данном этапе и думать боялся. Так что на дне рождения Лидочки Катафотов был скучен, чем неимоверно разочаровал супругу, которая так надеялась, что он очарует всех её подруг на корню и они – особенно те, кто до сих пор не был знаком с Катафотовым, уйдут, преисполненные к ней безумной зависти. Ибо ничто так не омолаживает женщину, как зависть подруг.

13 марта

Гадалка смотрела на Катафотова прищурившись и болтала в воздухе каким-то чайным ситечком. У Катафотова потели руки, он клял себя за то, что явился сюда, раз примерно в двенадцатый с момента, как открылась дверь. Но ничего не мог поделать со своим страхом. Потому что ночью, несмотря на все докторские таблеточки, снова кто-то беловатый вылез из киселя и глумливо сказал Катафотову:

-- Осталось шесть дней, ты в курсе, да?

Поэтому на гадалку Катафотов смотрел хоть и с недоверием, но всё же не без надежды. Она довольно долго махала ситечком, воскуряла какой-то омерзительно едкий дым, лила на блюдце отвратительную жижу чёрного цвета из-под растворимого кофе, манипулировала с картами Таро, таинственно пришепётывая и отбрасывая через левое плечо невидимые щепоти. Наконец посмотрела пристально в глаза Катафотова своими чёрными же, ярко раскрашенными, чем-то напоминающими по консистенции жижу из-под растворимого кофе глазами, и низким грудным голосом возвестила.

-- Беду чую. Всё вроде хорошо у вас, а беду чую. Через шесть дён беда случится. Неминучая, лютая беда. Берегись через шесть дён. Из дома б не выходить тебе лучше. А только и это не помочь может. Порченый вы. Порчу будем снимать? Тариф небольшой, я к беде сочувствие имею. Только, с другой стороны, деньги вам особенно теперь и не понадобятся больше.

-- Как же? – выдохнул Катафотов. – А если снять порчу?

-- Поможет, конечно. Но гарантии стопроцентной я дать не могу. Слишком уж чёрный рок над вами.

И стало Катафотову грустно-грустно, безнадёжно как-то. Он заплатил за снятие порчи, заплатил большие деньги и ещё сорок минут наблюдал за невнятными манипуляциями колдуньи, но настроение у него никак не улучшалось. Попробовал Катафотов напиться, выйдя от колдуньи, но и это у него не получилось. Не брал алкоголь. Домой явился поздно, какой-то отяжелевший и постаревший сразу лет на десять.

-- Я это, -- сказал жене. – Я Машке позвонил. Она со стажировки своей когда возвращается?

-- Через десять дней, сколько раз можно напоминать, -- ответила недовольная супруга, отрываясь от книжки Дэна Брауна и глядя на Катафотова из-под бигудей. --- А что, случилось что?

-- Да нет, ничего особенного не случилось. Не успеет она просто.

-- Куда не успеет? – не поняла супруга.

-- Так, вообще, -- Катафотов невнятно пошевелил в воздухе снятым с ноги ботинком. – Ну да ладно. Пускай учится. В конце концов, это её жизнь – и я не имею права её портить.

-- Ты чего, пил, что ли? – поинтересовалась жена как-то радостно даже что-то.

-- Слегка, -- сказал Катафотов, прыгая по комнате в шарфе и втором неснятом ботинке. – Так, накатило что-то.

-- Ну так спать ложись, -- посоветовала жена. – На работу завтра.

Катафотов послушался её совета.

14 марта

Но на работу утром не пошёл. Ночью ему сообщили, что осталось ему пять дней жизни, и с утра Катафотов поверил этому, наконец, уже безоговорочно. Всю жизнь он доверял своей интуиции и всячески на неё полагался, и потому никак не мог пройти мимо того факта, что в голове молотил непонятный, но явно похоронного характера колокол. Жена уходила на работу раньше, поэтому никто над Катафотовым не прыгал и не допрашивал его о причинах внезапного прогула. Катафотов без аппетита позавтракал, оделся в домашнее и сел за стол. Достал лист бумаги и стал составлять список. Фантазия работала плохо, всё время задвигали её мысли о том, что произойдёт с ним через каких-то пять дней. Потом он достал из шкафчика бутылку французского коньяка, который они с супругой хранили на неясный торжественный день когда-нибудь в светлом будущем, чуть помедлил над ней, и всё же сорвал пробку решительной рукой и налил себе полный стакан, с горкой, чуть не выплёскивалось из неё.

-- Кто ж так коньяк пьёт, -- сказал себе Катафотов, поморщившись. – Даже помереть достойно и то учить вас и учить. – Одел пальто, вышел из дому в ближайший магазин, купил два огромных лимона и вернулся домой. Взял стакан коньяка в оттопыренную под прямым углом руку, запрокинул голову и вылил в неё бальзамическую жидкость одним большим мазутным глотком. Его передёрнуло, он взял лимон и откусил от него, как от яблока. Передёрнуло ещё сильнее. После этого Катафотов вернулся к списку, попивая коньяк уже правильными маленькими глоточками, ничуть при этом не веселея, правда. Но дело пошло быстрее. Первым делом Катафотов понаставил на лист бумаги цифр в столбик, от одного до двенадцати. Потом подумал и тщательно замалевал две последние цифры. Потом написал чуть расплывающимся почерком напротив единицы «Увидеть Париж/Милан/Рио-де-Жанейро и умереть». Откусил от лимона, подумал и зачеркнул всё одним быстрым движением. Так или иначе, список составился. В этот список Катафотов занёс те действия и мероприятия, которые он чувствовал себя обязанным провести до своей безвременной кончины. По принципу прожить остаток дней максимально насыщенно и интересно. В основном логика его записей была та, что он заносил в нумерованный список те действия, проделать которых у него была кишка тонка при жизни, или, там, денег не хватало, но о которых он всегда мечтал, успокаивая себя перед сном сентенциями о том, что «однажды моё время придёт». И вот оно пришло. То есть, не то даже, что оно пришло, просто – ну, если и теперь чего-то ждать, то что ж это такое будет.

-- Хоть не стыдно помирать будет, -- сказал Катафотов, пытливо глядя в горлышко бутылки.

Список получился не очень объёмным, довольно куцым, если честно, получился список. Но это потому, что Катафотов постоянно учитывал поджимающие его сроки. За пять дней можно, конечно, успеть наверстать упущенное за всю предыдущую жизнь, но, во-первых, не всё, далеко не всё, а, во-вторых, прожить эти пять дней придётся в бешеном, самоистребляющем каком-то темпе. Впрочем, Катафотову теперь было всё равно – самоистребление, так самоистребление. По-любому, исход один – причём известно когда. Составив список, Катафотов оглядел его критическим взглядом, принёс второй лист и красивым пьяным почерком, с вензелями и завитушками, написал супруге прощальную записку. В записке значилось:

-- Прощай, Наталья. Никогда ты меня не понимала, не поймёшь, боюсь, и теперь. Я ухожу – и, определённо, не вернусь к тебе никогда. Будь счастлива (зачёркнуто)… Не поминай лихом (зачёркнуто)… Прости, если сможешь (зачёркнуто)… Вот. Твой бывший муж.

Катафотов оглядел критическим оком написанное и положил бумажку на видное место, у зеркала в прихожей, так, чтобы супруга сразу заметила, как войдёт. Затем собрал небольшой чемодан – вещей положил ровно, чтобы хватило на пять дней, оделся в парадный костюм и вышел из дому. Взял такси и поехал в банк, где снял со своего счёта все деньги, все до последней копейки. Сумма получилась не так, чтобы очень значительная, но на пять дней должно было хватить. Катафотов ещё подумал, не назанимать ли у друзей, округляя таким образом свой капиталец, ведь потом всё равно взыскать долги будет не с кого, но, взвесив эту мысль и так, и этак, отказался от неё по неясным этическим соображениям. После банка поехал в гостиницу – достаточно шикарную, в таких он ещё никогда в жизни не останавливался, хотя и не пять звёзд, всё же, ну не миллионер он был, тут уж правда жизни вмешалась, и снял там номер. Понежился в джакузи, пообедал в гостиничном ресторане – где как раз смог позволить себе разгуляться, так что даже не доел всё заказанное, и поднялся обратно в номер. Горничной, которая убирала номер, засунул крупную купюру в декольте её униформы. Горничная для проформы посопротивлялась, поспрашивала его возмущённым тоном, что он себе позволяет, но смирилась с видимым удовольствием и даже порывалась оказать Катафотову какие-то услуги особого рода, туманно намекая на великие удовольствия, могущие из этого для него проистечь. Катафотов отверг бедную девушку – уже не из этических соображений, а потому, что это не вязалось с его тщательно выверенным планом.

Потом ему позвонили с работы и спросили, что случилось и почему он не выходит. Катафотов вальяжно попросил позвать к телефону шефа.

-- Слушаю, -- сказал его начальник, главный редактор искусствоведческого журнала, в котором, собственно и работал Катафотов критиком по фотовыставкам. – Вы заболели? Почему вы не вышли сегодня на службу? – главный редактор гордился своим старомодным лексиконом.

-- Нет, Илья Васильевич, я не заболел, -- сладостно растягивая слова произнёс в трубку Катафотов. – Я не вышел на работу, потому что не хочу.

-- То есть как? – опешил Илья Васильевич.

-- Мне не нравится ваш стиль руководства и вообще. Я не выношу, когда на меня орут и голословно обвиняют в некомпетентности. Если кто-то и есть некомпетентный в нашей редакции, то это не кто иной, как вы. Вы один пустите наш журнал ко дну, к неизбежному банкротству и закрытию – и слава богу, что я этого уже не увижу. Вы хам, глупец, и к тому же жена ваша вам изменяет. Не скажу с кем, но сведения самые точные. Итак, вы ещё и рогоносец. Поэтому идите вы на хуй с вашей работой. Меня вы там больше не увидите.

И повесил трубку, отключил мобильный, более того, открыл окно своего люкс-номера, и выкинул телефон на мостовую. С лёгкой ностальгией посмотрел, как он падает, послушал крякающие звуки умирающей техники. Потом достал из кармана список и поставил жирную галочку возле одного из пунктов.

Далее Катафотов посидел ещё некоторое время в гостинице и отправился выполнять следующий пункт своего плана. А именно, записано было у него взятое перед самим собой обязательство удариться в самый грязный и безобразный разврат, на который только было способно его воображение. Ну и соответственно отправился Катафотов в бордель, да не в простой, а в элитный, о котором он часа полтора вытягивал информацию у гостиничного портье. И чего, казалось бы, сразу не сказать – нет, надо понты покидать, не представлялся ему, видите ли, Катафотов денежным клиентом. Ну да, он и сам себе обычно таковым не представлялся. А сегодня вот взял и представился. В борделе Катафотов ужинал, размазывал чёрную икру по скатерти, кормил ею с ложки официанток и заставлял их танцевать ему стриптиз на столе. Профессиональные стриптизёрши дулись на него из угла, и вывели из себя до такой степени, что Катафотов самолично влил каждой в глотку по бутылке недорогой водки, радостно взвизгивая на всю залу: «Вот вы теперь мне спляшите!» Они плясали, не попадая в такт и не в силах расстегнуть бюстгальтеров, голые официантки веселились, бандерша подсчитывала барыши и уважительно говорила охране о том, что всё-таки, что ни говори, а лучше нашего русского мужика никто гулять не умеет. Дальше Катафотов решил продолжить буйство плоти и

15 марта

заказал себе мулатку и китаянку одновременно. Девушки увели Катафотова наверх, в нумера. В силу объедания заморскими деликатесами и неумеренного употребления алкогольных напитков, самостоятельной эрекции у Катафотова не получилось, как ни старались барышни. Но нельзя же этого было так оставить – смерть –вот она, фактически стоит у полога кровати и держит свечку. Да и деньги такие офигительные уплачены. Пришлось звонить и заказывать виагру с доставкой. Словом, повеселился Катафотов на славу, совершая фрикции, кричал девицам «А ведь я практически уже труп, вы некрофилией сейчас занимаетесь, понимаете вы это или нет? А, куда вам понять, бляди вы и есть бляди». Мулатка лучезарно улыбалась, китаянка постанывала, как учили. Вряд ли они и вправду понимали то, о чём твердил им отчаявшийся Катафотов.

Проснулся Катафотов всё там же, в пятом часу пополудни. Сердобольные официантки накормили его завтраком и не взяли денег, а бандерша за счёт заведения поставила «Алка-зельцер». На подгибающихся ногах, с ощущением, что его мутузили несколько часов кряду, вернулся Катафотов в гостиницу.

-- Слава богу, плоть меня теперь до конца жизни искушать не будет, -- удовлетворённо поделился он сам с собой и поставил следующую жирную галочку в список. Посчитал оставшиеся деньги. Их стало значительно меньше, но на четыре дня по-прежнему должно было хватить с лихвой. Катафотов долго сидел в ванной со списком в руках, примеряясь, что бы сделать следующим пунктом повестки своего умирания. Потом решил, вылез из ванной, вызвал такси и велел ехать в зоопарк.

-- Так ночь же почти что на дворе, закрыто там, -- удивился таксист.

-- Твоё дело – везти, вот и вези, -- по-барски отпарировал Катафотов и откинулся в кресле такси, больно ударившись головой о пластмассовый подголовник.

Подъехали к зоопарку. Мартовский зоопарк спал в слякотном мраке, вздыхая и плача сотнями разных голосов, вздыхая и плача о джунглях, саваннах и дождевых лесах, которых и не видел-то никогда, о которых только рассказывали его обитателям их вкусившие свободы родственники. Катафотов отпустил таксиста и пошёл будить охрану. Деньги в этом мире делают если не всё, то очень и очень многое, поэтому, попрепиравшись для виду, осовелый охранник не только отпер ворота, но ещё и лично катал Катафотова на электрокаре по пустынному тёмному зоопарку. Катафотов смотрел на ночную жизнь зоопарка, тех из его обитателей, которые не были переведены на тёплые зимние квартиры в каких-то внутренних помещениях, рискованно гладил упругих буйволов и пытался кормить сухим сеном полуспящих лам. Те тыкались в его ладонь своими мягкими губами, спросонья не понимая, что происходит, и игнорируя поэтому протягиваемую Катафотовым пищу. А ему и не надо было, чтоб они ели, хватало этого ощущения тёплых губ на своих ладонях. Он даже залез в тележку, велел охраннику разбудить маленького исполнительного пони и поехал кататься кругами по специально предусмотренной для этого детской площадке. В детстве Катафотова никогда не катали на пони. И вот теперь он нарезал одинаковые маленькие круги, глядя по сторонам, вдыхая сосульчатый мартовский воздух и вспоминая свою жизнь, никакую, ровным счётом никакую – и вот так нелепо кончающуюся. Пони бежал по кругу, потряхивая головой с видом слегка недовольным – кто же будет доволен, если его разбудить и заставить работать в неурочное время – но не особенно артачился, он привык честно делать свою работу, а Катафотов размазывал слёзы тыльной стороной ладони и кидал голубям крошки.

Потом

16 марта

Катафотов заставил охранников запустить аппарат по приготовлению сладкой ваты и они скручивали ему неумелые аляповатые клубни, которые он пихал в рот, запивая всё теми же слезами, и охранники смотрели на него и не думали ничего плохого, даже не смеялись, возможно, из-за того, что им хорошо заплатили, а возможно, по какой-то иной причине, кто ж их, охранников, разберёт. Катафотов излазил весь зоопарк, все его уголки и закутки, посмотрел, как спят звери, которые должны, по своим природоведческим качествам спать по ночам, и послушал рычание тех хищников, которые, подобно ему, посвятили эту ночь (как посвящали и каждую, в отличие уже от Катафотова) воспоминаниям, воспоминаниям о жарких прериях, о влажных джунглях, о свободе охоты, о тёплом вкусе убоины…

Из зоопарка Катафотов вернулся физически ещё более разбитым, чем из борделя, и каким-то душевно опустошённым. Так что снова ему пришлось спать полдня. Впрочем, денег на этот раз он потратил гораздо меньше – хотя разве это теперь имело значение.

Проснувшись, как обычно, во второй половине дня, Катафотов заглянул в свой список и умильно вздохнул. Сегодня был день любви и дружбы. В плане у Катафотова стояло посещение лучшего друга и… ну там будет видно. И отдача моральных и материальных долгов.

Так уж случилось, что лучший друг Катафотова работал теперь банщиком. То есть, когда-то, в пору золотой их студенческой юности оба они занимались какой-то социологией (кто б знал теперь, что это такое), а потом Катафотов занялся тем, чем занялся, а друг как-то вот ну не то, чтобы покатился по наклонной плоскости, а – ну, словом, известно, как это бывает. И вот стал это лучший друг былых времён – Виссарионов фамилия его – банщиком. Никаким не элитным, нельзя сказать, что лучшие люди толпились в очереди к нему на помывку и поговорить за жизнь. Обыкновенным банщиком не самой престижной бани, где вечно не хватало чистых простыней, а пиво разбавляли как двадцать лет назад, так и до сих пор. И Катафотов отправился именно туда. Он не виделся с Виссарионовым лет пять точно. Известно, как это бывает с лучшими друзьями. Но, когда пил элитный заначенный коньяк, именно Виссарионов пришёл ему в голову, когда он понял, что перед смертью надо бы проститься с друзьями. И с тех пор, как они знались с Виссарионовым, у Катафотова появилась масса других, гораздо более престижных и интересных знакомых, с которыми он проводил своё свободное время, не говоря о друзьях семьи и подругах жены. А вот с ними видеться перед лицом вечности ну никак не хотелось. Такая история, достаточно обычная.

Виссарионов узнал Катафотова достаточно быстро, почти сразу, но отнёсся к его приходу насторожённо. Ну, всё-таки пять лет ни слуху ни духу, а тут явился прямо на рабочее место.

-- Давай выпьем с тобой, как бывало, -- предложил Катафотов. – Помнишь, как оно бывало?

-- Помню, конечно, ответил Виссарионов. – Только я, это… Ну, не пью я больше. Закодировался. Нельзя мне. Я, понимаешь, когда жена ушла, решил хоть постфактум человеком стать. И вот – конечно, не лучший метод, но хоть так. Извини.

-- А Маринка, что, ушла? – удивился Катафотов. – Чего ж ты не говорил ничего?

-- Да я звонил тебе тогда, ты занят был, -- сказал Виссарионов. – Да и чего я буду тебя загружать своими проблемами.

Жена Виссарионова когда-то была первой красавицей университета, совершенно официально, она конкурс выиграла соответствующий, а потом, по глупости и девичьей наивности влюбилась вот в Виссарионова. А потом разлюбила, видимо. Катафотов не стал уточнять – зачем себе портить последние предсмертные деньки лишней неприятной информацией.

-- Ну, тогда хоть посиди со мной, я один выпью, -- жалобно попросил Катафотов и Виссарионов не смог ему отказать.

Они сидели в опустевшей бане, уже после её закрытия, Катафотов мёрз в простынях и согревался водкой своей юности, в поисках которой он провёл два не очень увлекательных часа до посещения рабочего места своего лучшего друга.

-- Ты мне скажи, ты скажи, ты помнишь, как мы жили? – спрашивал он, хватая Виссарионова за лацкан пиджака.

-- Помню, -- лаконично отвечал Виссарионов.

-- Ты помнишь, какими молодыми мы были? – спрашивал Катафотов и снова, в который уже раз, размазывал пьяные слёзы. Что-то часто приходилось ему плакать перед смертью.

-- Помню, -- отвечал Виссарионов, которому было неудобно за приятеля.

-- А раз помнишь, то скажи мне, пожалуйста, куда оно всё девалось? – спрашивал распоясавшийся Катафотов.

-- Ну как. Известное дело, -- отвечал Виссарионов, впихивая в Катафотова солёный огурец, чтобы предотвратить совсем уж неприглядное.

-- А я, знаешь, попрощаться пришёл.

-- Уезжаешь куда? – понимающе спросил Виссарионов.

-- Хуже, -- сказал Катафотов. – Помираю я.

-- Что, болеешь чем-то? – сочувствовал Виссарионов.

-- Нет, не болею. Так – ну, долго объяснять, и непонятно это до конца. В общем, помираю и всё. На похороны вот тебя приглашаю. Придёшь? – спросил Катафотов, прищурившись и как-то испытующе глядя на Виссарионова.

-- Приду, -- сказал тот. – А где и когда похороны?

-- Ну, это уж я не знаю. Через неделю где-то, я полагаю. Плюс-минус. А где – это уж супруга моя распорядится. Хотя нет, может, и не распорядится. Ты знаешь, ушёл ведь я от неё.

-- Чего так? – Виссарионов явно тяготился нетрезвым приятелем.

-- Да, понимаешь, решил хоть помереть свободным человеком. Ведь она что? – спросил Катафотов и ответил сам себе. – Ведь она мне свободу-то душила. Всю жизнь мою сознательную душила. Ни шагу на свободе ступить не мог.

-- А для чего тебе свобода? – вдруг спросил Виссарионов.

-- Мне? Ну, свобода это… -- Катафотов пошевелил в воздухе огурцом. – Это… это такая штука, которая… Ну, словом, как же без неё-то?

-- Вот я живу без неё и ничего, -- сказал Виссарионов. – Нормально живу.

17 марта

-- Жить – это одно дело. Я ж тебе говорю, умру я скоро. Вот-вот уже. По-человечески помереть хочется.

-- А по тебе и не скажешь, -- обнаглел Виссарионов.

-- Ты правда так думаешь? – голос Катафотова опять приобрёл слезливые и ноющие нотки. – Ты правда думаешь, что я никчёмная личность?

-- Да нет, ну зачем же так. Как личность ты, безусловно, ценен. Только вот этих твоих – ну, вот метаний этих не понимаю я.

-- Это потому, что ты закодированный, -- резюмировал Катафотов. – Мог бы и раскодироваться ради такого дела. Не каждый день лучшие друзья помирают.

Домой Катафотова привезли снова глубокой ночью. Притом, привезли именно домой, потому что адрес он назвал таксисту только после долгих расспросов и по инерции. Он вывалился из такси, посмотрел на освещённые окна некогда своей квартиры – и чего ей не спится в такой час, с любовником наверное, разозлился Катафотов. Не может подождать, пока муж официально помрёт, прямо вот несколько дней погоду ей делают. И пошёл обратно к шоссе, ловить новое такси, вспоминая название своего отеля.

Вечером того же дня Катафотов сидел в гостях. Он решил посетить женщину, которая некогда была для него – ну, скажем, была тем, чем не стала для него его законная супруга. Было это очень давно, Катафотов сознательно старался не вспоминать об этом всю свою жизнь, но перед смертью внёс-таки отдельным пунктом в свой список дел. Женщина успела благополучно выйти замуж, родить двух детей, и теперь её муж непонимающе подливал Катафотову чая, удивляясь, кто этот странный всклокоченный человек, который изъясняется с его женой какими-то неясными намёками, и смотрит как-то придурковато, подёрнутыми собачьей влагой глазами. Тем не менее, муж сидел за общим столом и считал себя не вправе отойти и углубиться в телевизор. Он чувствовал, что от всклокоченного Катафотова может исходить для него неясная опасность.

-- Вот так вот мы и живём, -- говорила женщина Анна, когда бывшая для Катафотова – ну мы уже говорили. – Да ты и сам видишь.

-- Вижу, -- отвечал Катафотов.

Жили они достаточно обыкновенно, не бедно, но и без большого достатка, пожалуй, поскромнее даже, чем сам Катафотов с супругой.

-- А твоя жена где сейчас? – спросила Анна.

-- Моя-то? Моя в отпуск уехала, -- соврал Катафотов. – Отдыхать. Это, на курорт. Решила вдруг вот в такое время года на курорт уехать. А я что ж, я не стал препятствовать. Каждый имеет право, в конце концов. Не при домострое живём. Свобода действий.

-- Не, я б свою не отпустил, -- сказал муж Анны. – Может быть, через десять лет – да. А сейчас – нет пока ещё. Извёлся бы весь. Не понимаю я вот такого отдельного отдыха.

-- Ну, как вам сказать, -- оправдывался Катафотов, кусая торт. – Нельзя сказать, что мы такое постоянно практикуем. Нет. Вообще да, мы тоже вместе отдыхаем. Летом на даче, или тоже ездим куда-нибудь. Ну, по культурным столицам Европы там. Типа этого. Но иногда же и надо. И потом она сама захотела. Я же не буду препятствовать. Она тогда подумает, что я ей не доверяю. Доверие, по-моему, первостепенное условие нормальных семейных отношений, -- сказал Катафотов, лишивший, как он считал, супругу всяческих сбережений на чёрный день не далее, как несколько дней назад.

-- А дочь твоя как? У тебя ведь дочь была? – спросила Анна.

-- Дочь, да. Маша. Стажируется сейчас за границей. В Америке стажируется. Хорошая она у меня, взрослая уже.

-- Скоро дедушкой вас сделает, -- пошутил муж Анны.

-- Ну, никто от этого не застрахован, -- ответил Катафотов. – Пусть делает, что ж. Естественный ход вещей. Я не могу на неё пожаловаться. Никаких особенных проблем. Потому что мы всегда ей позволяли много. Свобода и разрешение – они способствуют. Понимаете, отсутствие запретных плодов сильно снижает искушение их пробовать.

-- Прямо вот всё-всё ей разрешали? – удивился муж Анны.

-- Во всяком случае, ничего не запрещали. Она у нас разумная девочка, никогда никаких излишеств себе не позволяла. По крайней мере, нам ни о чём подобном неизвестно.

-- Может, она умело скрывалась? – предположил муж.

-- Всё может быть. Но самое главное – никаких неадекватных реакций мы у неё не замечали, ни там расширенных зрачков, ни тошноты подозрительной – всё, вроде бы, было в норме. Не знаю, конечно. Всё может быть. А вы своих строго контролируете, да?

-- Ну, не то чтобы, но стараемся быть в курсе, -- гордо сказал муж.

-- Вы не о том всё как-то говорите, -- сказала Анна. – Ты ведь не о детях пришёл поговорить? – понимающе спросила она Катафотова. Эта женщина почти всегда Катафотова понимала. А если не понимала окончательно, то как-то чувствовала своей женской интуицией.

-- Это так типично для Анны, -- апеллировал к Катафотову муж. – Выдумает что-то себе, не имея на то никаких оснований. Может быть, наш гость пришёл именно что просто так, без какого-то особого повода. Знаешь ведь как бывает – оказался случайно в нашем районе, и решил зайти. Ну, просто, дань вежливости.

-- Дань, да, -- сказал Катафотов и засобирался уходить.

Анна провожала его в дверях и смотрела неожиданно ласково и как-то прощально. Правда, что ли, догадалась она?

-- Так мы и не поговорили с тобой, -- сказала она. – Ты уж извини, я не знала. Ты бы предупредил. Если бы предупредил, я бы знала. Я бы уж отправила его куда-нибудь. Это вполне возможно, ведь тут нет ничего такого, правда?

-- Правда, -- сказал Катафотов.-- Ничего такого. Да. Ничего.

-- Так что ты в следующий раз предупреждай. Ведь телефон есть у тебя, да? Я тебе давала как-то, кажется.

-- Есть телефон. Только следующего раза не будет, -- не удержался от мелодраматического эффекта Катафотов. – Точно не будет.

-- Ну почему же? Ты что, обиделся?

-- Нет, я нисколько не обиделся. Ничуть. Что ты. – Катафотов старался говорить ровно и ласково, глядя прямо в глаза Анне, что было не очень легко, поскольку одновременно он завязывал шнурки. Поза получалась какая-то собачья, преданно-побитая.

-- Так тогда в чём дело? Заходи ещё. Только звони сначала, хорошо?

-- Хорошо, -- вздохнул Катафотов. – Обязательно буду звонить.

-- А правда, ты чего приходил? -- спросила Анна ещё раз.

-- Да ничего. Прав твой муж. Просто – оказался в вашем районе, вспомнил.

-- Ну ладно тогда. Спасибо, что вспомнил. Вспомни меня как-нибудь ещё.

Анна даже вышла на лестничную клетку провожать Катафотова. И всё крутилась вокруг него, совсем как тогда, много лет назад, когда прощаясь, таким образом напрашивалась на поцелуй. Катафотов посмотрел на эту женщину, которая когда-то, давно, была для него – см. выше – и ничего не сделал. Точнее, зашёл в лифт и нажал на кнопку первого этажа.

Потом он долго бродил пешком по родному городу. Просто гулял по центральным улицам, глядя на идущих с работы и просто так идущих людей, завидуя их простым и понятным планам на вечер, завидуя их жизням, которые у них вот идут себе и идут и никуда не пропадают, подобно песку в песочных часах, не ссыпаются горкой в специально отведённые резервуары.

В эту ночь Катафотов впервые за последнее время лёг спать рано. Но ничего хорошего из этого не получилось. В самый разгар ночи опять вылез кто-то флуоресцентный и противно-зелёный, похожий на кота с содранной шкурой и гнусавым голосом напомнил Катафотову:

-- Послезавтра.

Катафотов проснулся, долго отфыркивался и выдул весь графин застоявшейся гостиничной воды. Жёлтой и какой-то выцветшей, как старые газеты.

18 марта

Этот день Катафотов провёл в походах по магазинам, потом на почте и в интернет-кафе. В магазинах он покупал подарки. Почти всем без разбора, кого мог вспомнить. Людям, с которыми он общался в самое последнее время, людям, которых не видел достаточно давно, но о которых сохранил хорошие воспоминания. Брошенной супруге – исключительно из чувства справедливости. Виссарионову, Анне, её мужу и детям – обливаясь очередными слезами, порождёнными собственным благородством. Короче, почти всем, кого смог вспомнить. Подарки покупал разные, близким – дорогие, которых никогда не дарил при жизни, более случайным знакомым – подешевле, какие-то приятные пустяки, которые бы напоминали им его. Он покупал хорошую память о себе.

Затем отправился на почту, паковал подарки и рассылал посылки по городу и стране. Несколько даже отправил за рубеж. Ну, тем, чьи почтовые адреса смог вспомнить или установить. Под вечер зашёл в интернет-кафе и стал писать прощальные письма. Снова всем. Всем тем, кому не досталось подарков, и многим из тех, подарки кому он уже отправил. В письмах он объяснял, что с ним произошло, утверждал, что точно знает, что жить ему осталось совсем недолго, напирал на интуицию и просил не поминать лихом. Некоторым женщинам, для пущего романтизма, приврал о неизлечимой болезни, о которой знал давно, но никому не говорил, мужественно и байронично держа свою боль внутри. Бывшей супруге, впрочем, писать не стал. Ей и подарка хватит. Тем более, после такой прощальной записки, которую он ей оставил, как-то снижать градус пафоса письмами с объяснениями представлялось мелким и недостойным.

Закончил свои прощания с миром Катафотов в одиннадцатом часу уже. Потом он пошёл в дорогой ресторан и устроил сам себе прощальный ужин. Уже без особенного злоупотребления алкоголем, больше налегая на деликатесы, которых никогда в жизни не пробовал. Торжественно и печально подносил Катафотов вилки и ложки ко рту, торжественно и печально вливал в себя черепаховый суп и вкладывал всевозможные парфэ и бланманже, торжественно и печально жевал и заглатывал, запивая дорогим вином. Оставил какую-то несуразно огромную сумму на чай официанту и отправился в гостиницу на свою последнюю ночь сна.

19 марта

Ночью Катафотову снилась белая пустота. Совсем пустота, лишённая всяческих действий, предметов и событий. Предвестие.

И эта ночь, как и все предшествующие ночи в недолгой, как выяснилось, катафотовской жизни, прошла. Наступило его последнее утро. Катафотов умылся, почистил зубы, позавтракал, посмотрел новости по телевизору, почитал книжку. И стал ждать. Как-то ну совсем он не знал, в каком виде ему встречать смерть. На месте, с одной стороны, не сиделось, а с другой – куда, спрашивается, идти? Катафотов подумал-подумал, послонялся по гостиничному номеру, написал завещание красивым почерком с завитушками, заказал себе в номер обед. Пообедал и стал ждать дальше. Ему было страшно – и кому бы не было на его месте. Он боялся боли, боялся неизбежного, как он считал, исчезновения и личностного распада, боялся темноты и флуоресцентного киселя, в который, как он сам себя отчего-то уверил, он непременно попадёт в назначенный час. Положил завещание на видное место, так чтобы нашли его сразу, как только, собственно, обнаружат его хладный труп. Снова включил телевизор и стал ждать, одновременно просматривая разнообразные пустые передачи подряд. Давным-давно ещё Катафотов понял, что телевизор –универсальное лекарство для ожидания. Вперившись в его, как говорили раньше, голубой экран, можно провести время совсем незаметно для себя самого и дождаться чего угодно. Даже смерти. Катафотов смотрел новости, потом какие-то соревнования по дартсу по спортивному каналу, потом включил Fashion Channel и какое-то время развлекался разглядыванием дефилирующих по подиуму моделей неземной красоты, мысленно представляя каково было бы, если бы вот эта, например, одарила его своим плотским вниманием. И вот эта ещё. И вот эта. А можно, и все вместе сразу. Тьфу, какие нелепые мысли лезут в голову перед самой кончиной. О вечном думать нужно, одёрнул себя Катафотов и нашёл канал, где передавали концерт классической музыки. Он попытался проникнуться тяжёлыми звуками Малера и благополучно заснул.

Проснулся часа через полтора, потянулся, пошевелил языком во рту, прогоняя сонную накипь – и вдруг вспомнил. Посмотрел на часы. 19:13. «Что за на фиг?» -- не понял Катафотов. «Уже вроде бы как пора.»

20 марта

все

21 марта

эти

22 марта

дни

23 марта

не заслуживают никакого описания

24 марта

Деньги кончились совсем. На работу после такого демарша не пойти. Домой не вернуться. Катафотов сидел на вокзале и доедал дешёвейший и омерзительный пирожок с мясом. Чтобы не замаслить руки, он завернул пирожок в список предсмертных желаний. Катафотов медленно откусывал кусочек за кусочком от пирожка и стеклянными глазами смотрел на табло отправления поездов. Жизнь, бля, продолжалась.