Охота на Right Now

 

Белка

Солнце жарит, как тарелка,
разрывая мне мозги.
«Няня, няня, это белка?»
«Погоди, сынок, не лги».

Завязалась перестрелка,
трупы начали плясать.
«Няня, няня, это белка?»
«Погоди, сынок, не ссать».

В этой речке слишком мелко.
Гераклит -- на берегу.
«Няня, няня, где же белка?
Я так больше не могу».

Няня встанет спозаранку,
сунет Саше сто рублей.
«На шоссе купи баранку –
сердцу будет веселей».

Шёл, сосал, лепил поделки
и строчил, схватив перо:
«Байконур, приём! Я Белка.
Не хватает кислоро…»

 

 

Бесконечность разговоров о каузальности

Вокруг разлилась физика.
Смеётся вокруг химия.
И птицы летят низенько.
И сутки стоят в линию.

И волосы так закручены.
И дышит костёр сажею.
Скрипят в красном небе уключины –
рыдают по нам заживо.
И пахнет июль бритвами,
и делает нас овцами.
И мы истекаем молитвами –
помилуй нас, бля, Социум.

И зубы не справятся с выменем –
сорвутся улыбкою шизика.
И нет никакой химии.
Повсюду одна физика.

 

Айседора

Надоело всё хуже горькой редьки,
хуже Чёрной Речки,
хуже мятой пачки.
Передай привет шебутному Федьке,
запали мне свечку,
я полезу в тачку.

Отвези меня на большую стройку,
на Фонтанку-Мойку,
к вашей шайке-лейке.
Приведи ко мне из квартиры Зойку,
я сниму там койку
за свои копейки.

Буду жить винтом и ходить по лавкам,
разбивать по главкам
всё, что там увижу.
Буду кость бросать всем соседским шавкам,
буду с ними гавкать,
как Луна поближе.

Настрочу письмо от руки я Катьке,
петербургской тётке,
грёбаной эстетке.
Напишу в письме: "Ты верни тетрадь-ка,
а то много водки,
а похмелья редки."

Нужному НИИ завещаю почки.
(Завещал бы печень,
но её не примут).
Мне давным-давно не хватает дочки.
И для сладкой речи
вреден здешний климат.

Сяду я писать под твоим окошком
на потеху кошкам,
перебитым лапкам.
Напишу тебе: "Я устал немножко."
А в кармане крошки.
Подбиваю бабки.

Крошки я скормлю воробьям на Невском --
всё же я полезный
(это чтоб ты знала).
На случайной фотке получусь нерезким,
а потом исчезну --
как и не бывало.

 

Гомоэротика

Легче, подруга, легче!
По городу бродит диджей,
насильно хватает за плечи,
суёт под рубашки ужей,
срывает коленные чашки,
бахвалится этим в гостях
и лайбахом в чёрной рубашке
танцует на наших костях.

Жёстче, подруга, жёстче!
Бороться, в пизду, и искать --
вывезти за город, в рощу,
и до смерти зацеловать,
чтоб не выводило из транса
хрустение наших костей
и свежим таким DeadCanDance'ом
несло бы из всех новостей.

Проще, подруга, проще
ты сделай своё лицо --
и наши с тобою мощи
включат в Золотое Кольцо.
Мы будем делать погоду,
ты только мне подыграй,
и будет сплошным депешмодом
наш путь из нирваны в рай.

 

Колыбельная наследнику

Нож в паху, богиня Кали, тёплый запах экскрементов,
сквозь расширенные зенки ты срываешь респиратор…
Это всё, мой добрый гений, лишь один из тех моментов,
когда веришь безусловно – ты отныне император.

Позабудь отныне напрочь бескорыстную бодягу –
поклонение святыням, автономию провинций;
заучи четыре тома Канцелярскаго живаго.
Слишком много стало знати – задуши десяток принцев.

Слишком много стало боли – запрети транквилизатор,
отмени вообще лекарства – слишком много стало боли.
Не забудь, мой добрый гений, ты отныне император,
на твоих губах улыбка, лёгкий привкус алкоголя,

«мы», застывшее навечно, да швейцарские уланы,
что из скальпов неугодных мастерят себе тулупы.
Ты мечтал об этой власти, справедливой и гуманной,
а какой же справедливец не оставит горы трупов?

Ты ломаешь континенты, ты рыхлишь рукой экватор,
ты не хочешь отдаваться неге царственной рутины.
Вот и всё, мой добрый гений, ты отныне – император,
и в твоей крови играет лёгкий привкус гильотины.

 

ЛЮБОВЬ НОМЕР

Октябрь. Слякоть. Естество
не верит в существо момента.
Мне не понять ни одного
на это дело претендента.
И дама сердца моего
не вылезает из цемента.

Почтовых стая журавлей
несёт над лесом ряд посылок.
От фантастических идей
саднит и чешется затылок.
И дама печени моей
мигает мне со всех бутылок.

И вроде нету серебра,
по крайней мере, на погонах.
И жизнь закончилась вчера --
так буднично, так гарнизонно.
И дама третьего ребра
сидит под яблоней с Ньютоном.

Так что, уедем в Петергоф,
забыв о наших Фермопилах,
смотреть на полудохлых львов,
водой сочащихся уныло?
И дама коренных зубов
мне выбьет цифры на могилах.

Но весь я не умру. Назло.
Мне всё равно, кто жрёт, кто мажет.
И даме станет западло,
она сломается и ляжет.
И лимфатическим узлом
меня, бесплотного, завяжет.

 

Новые Актеоны

Терпение, Горацио, терпение!
Без этих подбородков, без монет
сквозь пальцы рук ты посмотри на свет.
Случайность наших призрачных побед
не затуманит наши поражения.

Спокойствие, Горацио, спокойствие!
Мы знаем путь под соляным дождём.
Сквозь пальцы рук просеем чернозём
и в свой последний бункер принесём
запасы книг, бухла и продовольствия.

Изгнание, Горацио, изгнание.
В холерный год богиням не до нас.
Сквозь дрожь ресниц и заведенье глаз –
алмаз и пепел, пепел и алмаз –
как комплексы отсутствия внимания.
Но нежелание сильнее неумения.
И не спасут ни лужи, ни мороз.
Достать бы бритву… Я совсем зарос.
Безветрие. Провинция. Цирроз.
Забвение, Горацио, забвение…

 

Асфиксия

Ты забудешь меня через тысячу с чем-то секунд,
через пять тысяч вздохов, через одиннадцать тысяч
колыханий ресниц, что грядущий февраль рассекут,
чтобы правду о нас в цепенеющем воздухе высечь.

Ты забудешь меня через семьдесят песен цикад,
через тридцать четыре поездки на стареньком лифте.
И пускай моё имя -- в самом обыденном шрифте,
ты забудешь меня, как только грачи прилетят,

и Саврасов посмотрит на них сквозь расколотый лёд,
настрогает полотен, тираж запродаст Третьяковке.
Ты забудешь меня, ну а я... Скоро кончится год,
Дед-Мороз из-под ёлки свои разбросает листовки,

где напишет о том, что мистраль наполняет гортань,
что морёное дерево жадно трещит на пожаре,
что я вычтен зарубкой на чьей-то разбитой гитаре.
Ты забудешь меня. Да, забудешь. Молчи. Перестань.

И однажды пройдёт восемь тысяч рассеянных лет,
и мы встретимся чисто случайно на дальнем вокзале,
и, хоть муж и ребёнок тебе на меня показали,
ты не вспомнишь. Но вежливо скажешь "Привет".

Я смешаюсь, задёргаюсь, но буду рад и тому...
И опять меня память моя через город погонит,
возвращая... Неважно. Глаза покорятся бельму,
ты забудешь меня. Рим падёт. Атлантида утонет.

 

ХИДЖРА

Пропитана полночь твоим ароматом,
и плоть превращается в прах.
Не жди меня в светлых шатрах --
я контекстуален. Я атом.

Ночь падает яблоком в эти ладони.
Так тихо, что слышен скрип звёзд.
Забей на молитву и пост.
Заметь -- никогда не бывает погони.

Нас время, как бусы, на нитку нанижет,
заплатит пространству калым.
Поздняк умирать молодым.

Луна высока. И Медина всё ближе.

 

Космос как предчувствие

До приезда в город Гагарина жизнь развивалась плавно:
бабы носились с вёдрами, химики делали сплавы,
мужья изменяли жёнам, отличники пили лосьоны,
девки снимали трусы, в зеркало глядя влюблённо.

До приезда в город Гагарина оркестры играли туши.
Мясники, влюблённые в девок, тырили с бойни туши
и, глядя всё в то же зеркало, мазали девок кровью.
До приезда в город Гагарина город дышал любовью.

Завод выпускал болванки. Тракторы рокотали.
Девкам ответно из зеркала улыбался ласковый Сталин.
Лосьон не всегда спасал отличников от пятёрки
до приезда в город Гагарина. После отъезда Лорки.

До приезда в город Гагарина всех женщин звали Юдифью.
Мужья никогда не путались (о, эта хитрость скифья!).
Получивший пятёрку в четверти думал о суициде.
После отъезда Лорки народ охладел к корриде.

Стрелки пересекались, брюнетки были блондинками.
Существовала традиция пить ночью чай с невидимками.
Мурашки бежали по коже, и сердце так сладко ахало.
До приезда в город Гагарина вечностью и не пахло.

Бог знает кем доказано: есть логика в географии.
Столичный крутой папарацци снял из травы фотографию
для будущих полуподстрочников. Вот она фотка, смотрите ж:
Гагарин на бежевом ЗИЛе въезжает торжественно в Китеж.