Эра кино

ИХТИОЛОГИЯ

Лужи на улицах хитро блестят обогащённым ураном.
Дорожные знаки ведут всех участников траффика к полному уничтожению.
На тонком мосту над бездонной пропастью мы -- как два тонкорунных барана.
Я мог бы сказать, что уже слишком поздно, если б не было так бесконечно рано.
Мне никак не унять этой странной склонности к размножению.

В гостиной стоят хризантемы. Ты на мне фокусируешь мутный хрусталик.
Тренье разгона никогда не бывает сильнее трения торможения.
Я мог бы и сам составить их список: Юра, Аркадий, Тимур, Франциско, Виталик...
И ничего не сказать, ничего не услышать, но, правда же, милая, это всего лишь детали?
Мне никак не унять этой странной склонности к размножению.

Я тоже бывал в тех краях, где воздух так матово сладок, где так горяча кукуруза.
Есть масса предлогов не видеть тебя. И всего только два спряжения.
От взгляда зелёных зрачков цепенею -- ты, видимо, всё же отчасти медуза.
И тонет мой лайнер во льдах. Это то ли Нева, а то ли пролив Лаперуза --
мне всё равно не унять этой склонности к размножению.

ВСЕ ОГНИ

Эта та же Земля, ты поверь, только раньше, чем позже,
это тот же профессор, смотри, но уже неживой.
То же время стоит, да вот только пространство не то же.
Это в первый так раз у меня. Распустите конвой.

Это та же Земля, ты смотри, только много южнее.
Это тот же проспект – ты узнаешь его по кафе.
Летний вечер, листва, розоватые ранки на шее.
Жизнь без нас невозможна, прикинь. Это аутодафе –

не сжигание писем, а тесный контакт с Саваофом.
Нас сжигает не солнце, а неиссякающий ритм.
Это та же Земля, только с запахом свежего кофе.
Это то же метро, это тот же фонтан, посмотри.

Перебей меня в сны. Наконец, иссуши меня летом.
Вместе с потом повыдави всю антифризную Русь.
Торжество приговора разбилось о бронежилеты.
Это та же Земля, это тоже Земля, я клянусь.

АЛГЕБРА

Философ выехал из пункта А.
на недовоплощённом самокате.
Навстречу -- путник из квадрата Б.
Их окружает космос, синева.
Что им Геката? Что они Гекате?
Она погрязла в суетной борьбе

с Гекубою -- за попаданье в вирши,
с Венерою -- за яблочный раздор,
с Фортуною -- за наши воплощенья.
Из пункта С. какой-то поезд лишний
несётся, расхерачив семафор,
на встречу с Анной К. Не в том прощенье,

чтобы вагонами дворянку поиметь,
а в том, чтобы найти ответ к задаче,
что будет вскорости оглашена.
Вот путник пересчитывает медь,
философ называет её "сдачей".
Каренина -- меж рельс. Размозжена.

Итак, вопрос: кто первым видит труп?
Кто первым дозвонится в отделенье,
заслужит знак "Помощник МВД"?
Незнание слетает с твоих губ.
Смотри в конец, в "Ответы и решенья".
Ответ: парашютист из пункта Д.,

ну, то есть, с неба. С неба всё видней:
все ниши, поезда и самокаты
и прочие иные коллективы:
философы в садах своих камней,
прохожие в объятиях Гекаты.
И мы видней, пока мы ещё живы.

КИН-ДЗА-ДЗА

Пальто от Роберто Кавалли,
на коже -- июньский загар.
Недаром тебя доставали
четырнадцать мрачных болгар.
Но ты голосить мастерица --
ты им в подоле принесла.
И всё, что с тобою случится,
случится шестого числа.

Твоя холодна Ипанема,
бигамен и пуст мой Сварог.
Я вместо тонального крема
искал в магазинах творог.
Я бился у ног продавщицы,
не распознавал ремесла,
но всё, что со мною случится,
случится шестого числа.

Я брошу кимвал и гордыню,
я сделаюсь, скажем, El Cid.
Господь из штанов своих вынет
и дождиком нас обоссыт.
С улыбками под колесницы --
sic transit. Горючи масла.
И если что в мире случится,
то только шестого числа.

ВЕРТИГО

Это не то, что стреляет поп-корнами
или радует ухо любовными хрипами.
Это как раз то, от чего бежишь, как подорванный,
преследуем кораллами или полипами,

и, когда наступает твой день рождения,
выходишь на площадь. В руках -- Калашников.
Это не любовь, это наваждение,
так же как у всех твоих однокашников.

А выделиться можно -- смертью преждевременной,
переменой пола, бюстом прижизненным.
Смерть идёт на хуй. Здравствуй, старение!
И не надо смотреть на меня укоризненно,

не надо вообще, как сколько уж раз уже
тщетно твердил -- об стенку бобовые.
Пароль: "Как только". Отзыв: "Так сразу же".
Запишите лучше, мои бестолковые.

ЕВРАЗИЯ

А с цивилизацией здесь туго...
Пчёлы засыпают на лету.
Солнце ходит по большому кругу,
только мы, в преддверии друг друга,
мучаем глазами пустоту.

Вот и всё. Как ты хотела, просто.
Ах, не ты хотела? Извини.
Не хочу объёма, веса, роста.
Вам привет, Батум-Мацеста-Хоста.
Смех как продолженье болтовни.

Ты же разбираешься в подтекстах
(я так думал -- потому и плёл).
Мы -- театр выхода и бегства.
Но за это боги платят экстра,
в смысле, дополнительный обол.

Жизнь прожить -- не кошку переехать.
Пастернак в своём гробу затих.
Нам язык с ним -- вечная помеха.
Донесло б издалека мне эхо
лишь три слова. кратких и простых.

ИМБИРЬ

Уйти с головою в хоккей на траве,
кидаться камнями в собак.
Разыкивать в Ницце, что видел в Москве --
не сны, так турецкий табак.

Вы хочете песен? А я мизантроп --
для вас я глухой и немой.
Целуй меня, сука, в подсвеченный лоб
и губ три недели не мой.

Запутаться смыслом в лавандах-цветах,
на солнце сгореть до золы --
но всё равно выжгут ФИО на крестах --
я царь Иудейской урлы.

Все песни-печали -- лишь пыль в синеве.
Лёруа, понимаешь ли, морт.
Уйти с головою в хоккей на траве.
Exodus. Кранты. Eurosport.

ROAD MOVIE

Здравствуйте, соколы снов, обожатели женских задниц.
Вам не поставить столы, не разбив мольбертов,
вам не смотреть на разных там кружевниц-шоколадниц --
гляньте, по мокрой траве к вам бежит Умберто.
Его настигает отряд амазонских всадниц.

Здравствуйте, что ли, и вам, разрезатели помидоров.
Ваши движения что-то напоминают неуловимо --
то ли костры инквизиций, то ли балы термидора,
то ли набеги Орды, то ли падение Рима.
К вам тоже бежит по траве, но только Киркоров.

Так сядем в кружок, запоём запрещённых кавказских напевов,
капнем себе мышьяка и сдвинем смертельных кубков.
Чтобы каждый, глядящий вправо, подумал о тех, кто слева,
а каждый, глядящий вниз, раскаялся бы в поступках.
"Скоро зима, чуваки", -- гласит эдикт королевы.

Зимой будем спать и спать, и нам будет что-то сниться --
кому-то прекрасные принцы, кому-то арабские шейхи,
кому-то дохлый журавль, кому-то живая синица,
кому-то салат-латук, кому-то шипящие стейки,
кому-то корявый шрифт и белизна страницы.

Главное, чтобы двери всегда оставались открыты.
Хрен там уже с глазами. Двери, держите двери.
Выпьем как раз за это загадочной аквавиты.
Пусть всем вам уже достанется по Любви, Надежде и Вере.
Мне же троих не осилить. Я буду ждать Афродиты.

ЭРА КИНО

Доярки в автобусе Пермь-Симферополь выводят число Фибоначчи.
Субтитры печатает, ошибаясь, некая А.Кузьмина.
В отсутствие звука, поверь мне, мой ангел, всё было бы точно иначе.
В отсутствие цвета ты просто, скажу я, была бы в меня влюблена.

Европа прекрасна. Ich liebe Velasquez. Пылают евреями печи.
На коже твоей, под лопаткой, наколоты место и час.
Ах если, мой ангел, бы взять -- и перемонтировать все наши речи,
ах если б актёры в рапидном экстазе не так походили на нас.

Вагончики. Съёмка. Стажёр-оператор берёт тебя лишь крупным планом.
С девятого дубля стажёр-гинеколог берёт тебя, выпучив глаз.
Конечно, дублёр. Разве мог я, мой ангел, светиться на камеру пьяным...
Конечно, дублёр. Там на следующей склейке его убивают как раз.

 КИТАЙСКИЕ ШАШКИ

То Луна повернётся обратной своей стороною,
то говнюк на вокзале захочет меня застрелить.
А.Паперный

Пуп Земли находится в Генуе, на улице Дарио Фо,
между домом номер четыре и зелёным мусорным ящиком.
И когда ты поймёшь, что приблизился окончательный семафор,
нужно туда поехать, встать и заплакать по-настоящему.

Заплакать о том, что боги перестали вязать тебе шарф,
о том, что стоять уж нет мочи, а всё не приходит сменщик,
так по-мужски заплакать, до боли, до свиста в ушах,
о том, что с момента рождения жить остаётся всё меньше.

И едут и едут в Геную толпы угрюмых мужчин --
поездами, автомобилями, какая-то часть -- на танках...
А женщины сердобольны. И это одна из причин,
по которой всё больше граждан женятся на итальянках.