Углы

(ОНТО)МАММОЛОГИЯ

Трамвайный вопрос исчерпан -
девочка едет с дачи.
Гибкая, словно нерпа.
Школьница, не иначе.

Модная, развитая,
целка-подружка жлобья.
Соками налитая,
пялится исподлобья.

Вся из себя Supernova
кровей откровенно российских.
Словом, во вкусе Краснова:
семнадцать, и крепкие сиськи.

Бухающие с соседом,
живущие чьим-то прошлым,
скажут поэтоведы:
"О сиськах писать пошло".

Возьмите же в руки лупу
и рассмотрите факты.
О мироздании - глупо.
О сиськах - ещё как-то.

Что характерно, не пухнет
мозг от борьбы со смыслом:
мир по-любому же рухнет.
И сиськи тоже обвиснут.

Похеримте ж наши лиры
в этой байде адронной.
Лучшие гимны миру
пишутся тестостероном.

FIDELIO e IMMORTO

С каждым новым приливом всё резче горчит арония.
Команданте пашет, рукой стирая все татуировки.
Сложно выжить в культуре, в которой царит ирония,
и "Гранма" с "Авророй" совершают в море свои рокировки.

КУРВА

поляки строят дом, певицы им поют
поляки поминают вроцлавскую курву
вот польские гонцы несут бухло и курево
ще польска не сгинела, поляков дома ждут

а за стеклом - поэт в шафрановых трусах
плешивый и с брюшком, но с гордостью во взоре,
глотает свой латте - такая вот лавстори
поэту скучно жить, он хочет на леса

к полякам, где звучит поп-девица Максим,
вплетается в неё псалом дурным рингтоном
здесь курва и раствор, и город под уклоном,
на мир глядит, печален, здесь пулемёт "максим"

орать "Я вас любил" и наводить турель -
заведомая ложь, хотя бы в первой части
ще не сгинело ведь, блукает где-то щастье...
поляки знают всё. кончается апрель.

РОЖДАЕТ ЧУДОВИЩ

жаря колёсами тонкий фарфор,
движется трактор, прекрасен и скор
будет толчок, будут трупы и скорбь -
спит светофор

и, проклиная судьбу и весну,
спят все солдаты в похмельном плену
лодка качает больную волну:
"спи уже, ну"

в крымской степи лишь один суховей
бьётся, свирепствует, портя кровей
спит илья муромец, хмуря бровей
спит соловей

падает ручка из заспанных рук
взгляд стекленеет, когда-то упруг
как-то джондонно и пусто вокруг
спит политрук

спят все правительства, спит генофонд,
войско персидское спит, носом в понт
спят пролетарии, дрыхнет бомонд
спит ксенофонт

гнутся деревья во сне и камыш
спит себе кошка и спит себе мышь
и еле слышно доносится лишь:
"симон, ты спишь?"

слепой Пиноккио решается бежать
до Петербурга, где торчок де Куинси
погряз один в борьбе с десятком сфинксов,
до Вифлеема, где совсем разъела ржа
всех иродов, а также их младенцев,
до Лондона, где тусклы фонари -

да хоть куда,

петляя декабри,
сквозь хиросимский дождь из заусенцев,
сквозь все миракли, сквозь Ирак ли, сквозь
любые, донна Анна, пентаграммы,
сквозь "мама мыла раму", сквозь авось,
сквозь хаосы со вкусом мелодрамы,
сквозь ангелов (дурное дело не
слишком хитрое, как молвил некий Фридрих),
сквозь всю любовь, сквозь икс делить на игрек,
оставив всё, что можно, в стороне,
там, за пределом мира, где эпиграф,
за гранью слова, там, в тугой весне

есть право сильного, гора и Магомет.
а между ними - ослик Буридана:
"куда идти мне? мне идти куда, на?"

I did it снова. Oops. Ответа нет.

Идиллия-

под светом солнца и луны идёт Одилия.

Лежу в засаде,

смотрю в бинокль.

Весь мир во взгляде.

Ну чем не сокол?

Мари, слепи меня из пенопласта,

приклей мне ласты.

Я стану первым человеком новой касты.

И всё, и баста.

Мари, люби меня не как поэта

(приходит лето).

Я буду спецкорреспондентом с того света.

Не то, так это.

Пётр Ильич не садится к роялю, чтобы взять пару главных аккордов, задумчиво-меланхоличен.

Между любителями чистого спирта и кровавого спорта найдите мне десять отличий.

Пётр Ильич играет, публика хлопает или не хлопает, потом снова хлопает, и не расходится.

В середине концерта в небесах над Европою появляются лебеди. Это как водится.

Пётр Ильич старается за кровные рублики, склоняясь над клавишей кантовской вещью-в-себе.

Посреди представления на глазах у почтеннейшей публики озеро Л. превращается в озеро Б.

«Пётр Ильич, не играйте, остановите музыку! Ваш гений попросту неприличен!»

Пётр Ильич откланялся, ручки сложив на пузике, и уплыл в кулису, задумчиво-педерастичен.

Любые разговоры о лебедях бессмысленны,

если воспринимать их исключительно как

объекты орнитологического интереса.

Точно так же

любые разговоры о людях

бессмысленны априори.

Мари, слепи меня огнём,

на этой музыке играя.

А плоскость вышедшего края

мы подогнём, мы подогнём.

Мари, мы вечностью дохнём,

ослеплены, слепы, безглазы.

О небо, небо, где алмазы?

Мы отдохнём, мы отдохнём.

Если вы спросите меня, что я знаю об этой птице,

я сошлюсь на известный балет,

звучащий в озере, которого, в сущности, нет,

в городе, которому не суждено родиться.

Это озеро Л. Озеро Б. Озеро Бафомет.

Город Т. Город П. Город Чичен-Итца.

Но чу! Юна и неодета

идёт Одетта.

CARTAGENA

У участников Хора Русской Тоски, несомненно, тяжёлый час.
Разбивая вокалом сердца в куски, они ведают силу чувств.
Успевая едва поменять носки, они едут в гастрольный чёс.
Так и пели бы до гробовой доски, каждый помыслами чист-чист,
но решил капельмейстер пойти ко дну и врубил реверсивный джаз,
но сказал капельмейстер "делуж апре ну" и врубил комковатый блюз,
"в жизни есть место женщинам и вину" - и поставил солистке засос.
"Раньше я любил родную страну, а теперь я стал коммунист".

И, конечно же, тут оно всё заверте, превращаяся в тлен и прах.
Каждый вспомнил вдруг об отдельной мечте, из ансамбля к свободе - прыг.
А мечты у хористов порой ещё те, да какой теперь в этом прок -
капельмейстер повесился на кресте и оставил записку "Жизнь прек."
Вероятно, "-расна" - решили все, утопая в своих делах.
Схоронили его в лесной полосе. Хор распался в этот же миг.
Молодая солистка во всей красе погрузилась в разврат и порок.
А квартиру покойника снял сосед, Аристотель Танатос, грек.

СКВОЗНЫЕ ХОДЫ

Полянка под Вазалемма, забытая пилорама.
Запах озона, вблизи тебя яма,
потому что свет здесь спускается в ад.
Закат.

Станция "Киевская", подземные коридоры,
навстречу толпой - сутенёры и антрепренёры.
Поезд шумит, как дивизия "Мёртвая голова".
Москва.

Репродуктор транслирует звук человеческой речи
в обоих местах, равновеся нагрузку на плечи,
и всё об одном, чтобы не было противоречий:

"Человече!
В разных богов разрешается верить,
но жаль индуистов - сплошные потери:
убита Индира, и взорван Раджив,
и только Гусятников всё ещё жив.
Повторяю..."

Лезу за паспортом, судорожно проверяю -
другая фамилия - удостоверяюсь,
неизбежному
покоряясь.

Педофил привязал ребёнка проводом к батарее

и насиловал каждый день по три-по четрые раза

Ты любила петь, майне кляйне, под завыванья борея

и носила бельё от Армани, чёрное и со стразами

Педофил кормил свою жертву гороховым супом раз в сутки

очевидно, жизнь педофилу так казалась слаще и гуще

Я дарил тебе, майне кляйне, то фиалки, то незабудки,

украшая веточкой жимолости, для аромата пущего

ты им сыпала, майне кляйне, вместо корма, всё, что попадётся

Педофил, как обычно, закончил мошонкою между клеммами,

а тебе ещё жить лет сорок с лишним, если всё обойдётся