Двенадцать Зодиакальных Сонетов

Козерог

Жизнь козерога - медленный гашиш,
ночная мгла над полукровной псарней.
Он с каждым днём становится янтарней,
и "Стой, стреляю!". И, боясь, стоишь.

Он чуден, он умильно смотрит с крыш,
недостижим для девушек и парней.
Бравурнее, проворней, лапидарней -
толкнёт в плечо, и вот уже летишь,

и этот мир шалеет от земли
и, поднимаясь, бьёт в виски циклоном.
О чём-то главном говорит алькальд.

Он вспоен дорогим одеколоном.
Он нижет бусы, сушки и нули.
Он щурится, предчувствуя асфальт.


Водолей

Век водолея краток и тернист.
Его бросает жизнь в свои сусеки,
то присные притянут в человеки,
то снова куст, шаланды, остролист.

Он анархист, а не минималист,
он пудрит все мозги и картотеки,
он руки в ил суёт, подобно греке,
и долго смотрит, мнителен и мглист,

на то, как корабли сминают свет,
на то, как рыбы, пламенем объяты,
пузырясь стайками, плюются коньяком.

С ладами и азами незнаком,
все сны из памяти давно изъяты.
Он одинок. Он между "да" и "нет".


Рыбы

Быть рыбой - напрягать в усладе рот,
басовой арией причалить в Палестину
иль безмятежно выгнуть страстью спину -
шумел камыш... Игра. Икра грядёт.

Не говоря о лоне разных вод,
о том, где поплавок, а где плотина,
сны рыцаря, венчанье исполина
не видеть нерестом. Плавник, как электрод,

впиваясь, мнит себя исчадьем класса.
И вековечен Суздаль - звон ухи
и трепет экзотических бутылок.

От погружения на дно свербит затылок.
Но, средь неведенья и прочей чепухи,
вдруг поднимается в душе: не рыба. Мясо.


Овен

Овен в овине - сладостный конфуз.
Не стыдно грешному. Покончил с телом
и убежал чертить кресты на белом,
на южных склонах. Да вошёл во вкус

и расчертил весь Тройственный союз.
Но главный штрих провёл обычным мелом,
и сокрушался, и молился стрелам,
и плакал уксусом: "Сдавайся, рус".

Не избежал он, впрочем, ни войны,
ни акции протеста новосёлов.
"Распни!" -- кричали лётчики, бомбя.

Под вальсы бомб он забывал себя
и всё шептал фальцетом невесёлым:
"Овны не мы. Увы, мы не овны."


Телец

Удел тельца - коррида и рагу.
И матадор в сердцах глотает шпаги.
Он дырокол, он папка для бумаги,
он статуя. Он страшен на бегу.

Он никогда не прятался в тайгу,
он никогда не проявлял отваги.
Его финал - бульонный кубик "Магги",
залысины на солнечном лугу.

Его встречали в зеркалах то с той,
то с этой музой. Он не то, что болен,
он как-то неприлично каменист.

Он постоянно перед богом чист.
Его звонят двенадцать колоколен,
и любят его все. Он - золотой.


Близнецы

Мир близнецов - извечная пасхальность,
где, как всегда, на всех одно яйцо,
и, как всегда, томительно крыльцо,
и трубный глас, и крики "Гениальность!" --

со всех сторон, на всякую тональность,
и рати тьма идёт, к лицу лицо,
и время замыкается в кольцо,
и обступают ночь и нереальность.

И близнецы идут по головам,
как нож сквозь масло, горячи, востры,
и не возьмёшь их ни ядром, ни дробью.

Всегда блюдя обет одноутробья,
как чеховские вечно три сестры,
они хрипят: "В Сиам! В Сиам! В Сиам!"


Рак

Бедняга так не любит пиво.
А любит он движенье вспять -
к регрессу, стало быть, опять,
назад к природе. Там красиво.

Его ручонка шаловлива,
его так тяжело понять -
то рьяно рвётся воровать,
то отступает торопливо.

Борец со злом и дзюдоист за мир,
его влечёт вода одним потоком.
Он, как сверчок, изведал свой шесток.

Но жалко - мир обыденно жесток,
и, обречённый времени и срокам,
он в кипятке. Он красный командир.


Лев

Война миров - ему одна докука.
Всё под себя - миры и города.
Ему горит в ночи одна звезда,
та, что влекла когда-то капитана Кука,

что съеден был в Австралии. Без стука
он открывает двери. Не беда,
что там никто не ждёт его. Всегда
готов принять чужой позор и муку.

Царит и властвует в тени густых дубрав,
а мимо стройною толпою ходят тени.
Все марши траурны. Все трупы - в янтарях.

А после, в старости, в гранатовых морях,
кричит и плачет он, поджав колени.
Он лев, а это значит - он не прав.


Дева

Непросто Фауне в эпоху силы Флор.
Давным-давно слились в один все алфавиты,
из пены для бритья родятся Афродиты,
и вместо сердца будет пламенный мотор.

Струится пламень из-под всех подкожных пор;
все дамки съедены, все дамы тоже биты.
Старуха у разбитого в куски корыта
мечтает мужу учинить террор.

Но даже в эти дни дано свершиться чуду -
и выйдет дева, и плеснёт в друг рукавами,
и, в лебедь обернувшись, поплывёт.

Но смерть, как дева, тож своё возьмёт.
Напрасны все играния словами -
её распнут под барабаны вуду.


Весы

Весы, как маятник, не знают остановки,
они летят на звон стальных удил.
Они черны, чернее всех чернил.
Их вредно доставать из упаковки.

Они кидают бомбы и листовки,
они взрывают президентский "Зил",
а после, утолив свой юный пыл,
находят наслаждение в готовке,

вязании, соленьях, макраме,
игре на бирже, картах, домино,
выгуливании сибирской лайки.

Они играют блюз на балалайке,
пьют по утрам грузинское вино
и тихо повреждаются в уме.


Скорпион

Прекрасен мир, когда имеешь жало.
Сноровка порождает мезальянс.
Природа восхитительный баланс
блюдёт и не даёт начать с начала

всё то, что хочется. И кислорода мало,
когда дневной порой впадаешь в транс
и голосишь алябьевский романс
про соловья, чтоб ему пусто стало.

Сновидец, Бах, отпетый парвеню,
не выносил страданий и истерик.
При звуке слёз рука тянулась к сабле.

Раз сто он наступал на те же грабли,
пооткрывал две тысячи Америк,
чем загубил все сказки на корню.


Стрелец

Он лихо заколачивает баки,
палит по яблокам из всех своих стволов
и пробивает все пятьсот голов
своих детей, жены, кота, собаки,

слуги и горничной. Не признавая драки,
он пьёт шампанское на каждом из углов
и посвящает солнцу свой улов
из человеков. В цилиндре и во фраке

гуляет по лесу. Слывёт он балагуром -
убийство - это тоже ремесло.
Он научился убивать без крови.

Он бреет голову, лобок и даже брови,
мечтает снесть в Аркадию весло...
... Но утро его казни будет хмурым.