Девяносто Восемь Процентов

I

Плавными кошачьими движениями по крыше собственного дома - полуприседая, пружиня шаги, разматывая и разбрасывая одежду, оставаясь в одной длинной бело-розовой, полупрозрачной рубахе, и нет, это не рубаха даже розовая, это просвечивает молодое, младенческого цвета тело; рубаха длиннее, чем следует, причём и сама рубаха длиннее, и рукава её болтаются сантиметров на десять дальше по отношению к тому месту, где кончаются пальцы, где кончается последняя фаланга среднего пальца, который хочется сейчас выпрямить и победно вскинуть вверх - но нет, во-первых, мешает рубаха, надо подворачивать рукава, чтобы высвободить хоть какой-то палец вообще, а во-вторых, это будет как-то неправильно, ненужно, ребячество это, хотя, что это и есть, как не самое что ни на есть детское такое глумление над оставшимися - вот и пусть их смотрят - а даже если и не смотрят, ведь всегда можно сделать вид, притвориться внутри, что они смотрят, ведь от этого никому не будет хуже, а внутри будет только ещё и лучше, и забьют в голову шампанские пузырьки, и нахлынет весёлая и пьяная эйфория, и забьётся кровь ощущением вседозволенности - как раз самое то, что нужно - но нет, нет, всё-таки нет, рукава необходимо закатать, не то, что необходимо, но что это иначе получается, какой-то непонятный Пьеро, жалко размахивающий на крыше своей вертинской смирительной рубашкой, а это не должен быть Пьеро, ни в коем случае не должен, скорее, такой Ричард Эшкрофт это должен быть, полоскающий рот из специального стаканчика после чистки зубов и напевающий, напевающий, впологолоса, не совсем попадая в такт и ноты, своё же, собственное - и поэтому рукава вот закатаны; на этот же образ, но не совсем, потому что не хочется подражать, хоть кому, хоть Ричарду Эшкрофту, пусть даже вот этому, со стаканчиком, это только рамки, от которых нужно отталкиваться, вот на него же работают чёрно-серые, чуть зауженные в бёдрах и чуть расклешённые, самую малость расклешённые в щиколотках брюки и эти белые много ношенные кроссовки, вот которые так мягко по-кошачьему пружинят о нагревшийся битум крыши - конечно, можно было бы снять и их, даже было бы удобнее снять их - но это уже была бы пощёчина общественному вкусу, чего нам не надо, чего нам совсем не надо, ну или, во всяком уж случае, не так дёшево - так что пусть будет вот так, в рубашке навыпуск, с расстёгнутыми первой и последней пуговицами, с поднятым воротником, чуть подволакивая ноги, чувствуя на себе вымышленные взгляды - кто ведь, в конце-то концов, будет наблюдать за крышей обыкновенного девятиэтажного дома, если дело происходит не летом и на ней не загорают обнажённые соседские девушки, которым лениво трястись на пляж в переполненном автобусе - но и потому, что знают о том, что с чердака соседнего дома за ними, тяжело и часто дыша, посменно наблюдают пенсионер Локтев и десятиклассник Муртазаев - никто ведь не будет, но нужно непременно внутри делать вид, что будут, что не то что будут, а что и да, и сейчас наблюдают, хоть кто, хоть тот же вот Муртазаев, хотя лучше, неизмеримо лучше, если бы это были бы эти самые обнажённые соседские девушки - вот так мы и притворимся; курить, стоя посредине крыши и оглядывая взглядом странные буквы НПВСО на цоколе дома напротив, чаек, головокружительными роллеркостерами шныряющих в голубом небе, широко расставив ноги, как говорилось неестественно бодрым женским голосом времён имперского детства, "на ширину плеч", вот так, и чуть закинуть голову назад, совсем чуть-чуть, чтобы не потерять невзначай равновесия и вот стоять так, наклонившись назад, и курить в синее небо - символизируя собой, да ну, ерунда какая, ничего собой не символизируя, надоело что-то всё время символизировать, да и не символизировал никогда ничего, так, жил себе и жил, а разные вот окружающие навыдумывали себе, словом, ну их всех, так просто удобнее смотреть на чаек и слушать их скандальозные голоса, переругивающиеся с рыбами - хотя какие рыбы в этом асфальтовом колодце - и вот тут закрадывается сомнение, непонимание вопроса, то ли чайки прекрасно отдают себе отчёт в том, что никакой рыбы тут нет, и кричат на неё по привычке, допустим, или чтобы создать у окружающих превратное впечатление о своих умственных способностях, то ли они ничего не соображают действительно и принимают гладь асфальта за водную гладь - и что бы это значило, нет ни малейшего желания догадываться - ну хочется им так, чайкам, пусть себе считают, в конце концов, люди тоже - очень и очень многие - всю жизнь считают, что бассейн полон и только за несколько сантиметров, уверенно прыгая в манящую синюю хлорированную воду, вдруг понимают, что это и не вода никакая вовсе, а синенькая метлахская плитка; держать сигарету двумя пальцами, большим и указательным, бережно подносить ко рту и вдумчиво затягиваться, пытаясь выпустить дым колечками - ни на секунду не забывая притвориться, что за тобой наблюдают, или, может быть, и забывая даже, растворяясь в этом апрельском солнце, но постоянно одёргивая себя, вспоминая о необходимости притворяться - всё, всё на публику - хотя, в сущности, неужели это так необходимо, ведь вот и сигарета с золотым ободком уже докурена - и всё же, как раз потому и есть только видимость, только видимость публики, притворство перед самим собой, хочется выглядеть -- хочется нарциссизма, хочется самому быть довольным своей элегантностью, и отсюда весь этот Ричард Эшкрофт, отсюда "Ротманс Ройялз" с золотым ободком - но это всё внешние, внешние атрибуты, и совсем не в них дело; а кроссовки чуть прилипли к подплавившемуся крышному битуму, пока курил, и теперь приходится прилагать некоторые смешные усилия, чтобы оторвать ноги, преодолеть силу гравитации - и на этой мысли сразу забываешь о необходимости притворяться, о которой столько уже раз сам себе напоминал, и просто - именно просто, незатейливо, лучезарно улыбаешься, именно вот так, как только и улыбаются люди сами себе, когда как раз никто не видит и увидеть не может, самой чистой, самой детской улыбкой удовольствия; и щелчком отшвырнуть от себя сигарету, у которой уже, кажется, фильтр начал тлеть, распространяя неприятный химический запах, вот всё-таки только так понимаешь, какую гадость мы всё-таки курим, но бросать нет смысла, ведь нет никакой разницы, по большому счёту, а даже если и есть, вот это удовольствие, щелчком отшвырнуть от себя "Ротманс Ройялс", с ленивым дендизмом Ричарда Эшкрофта (а ведь есть ещё и "Джон Плейерс Спешиал") - стоит нескольких лет жизни, честное слово, стоит; сигарета описывает в воздухе псевдопараболу и приземляется в тот же подтаявший битум, стукнувшись о бордюр, ограждающий край крыши, но не перелетев его - а руки засунуть в карманы, наблюдая за этим и улыбаясь, раздумывая о том, стоит ли ещё играть на мнимую публику или пора уже погрузиться в себя, ради чего, собственно, всё и затевалось, ради чистого эгоцентрического удовольствия, в котором, как ни зарекайся, никак невозможно себе отказать, вот как толстухе в шоколаде или Муртазаеву отказать себе в удовольствии смотреть на голых девушек на этой же крыше в другое время, особенно если они там есть, но не время сейчас об этом думать, да, уже даже и об этом думать не время, потому что - потому что, потому что время думать вообще закончилось, сейчас вот осталось потянуться, хорошенько размять руки, соединить их за спиной в замок и выгнуться всеми суставами максимально, так, чтобы затрещало всё, что может трещать, захрустело всё, что может хрустеть и заскрипело всё, что может скрипеть - а анатомические подробности никогда особенно не интересовали - изогнуться так, покрутить головой, разминая шею, хрустнуть пальцами, соединив руки в замок уже перед собой, поглядеть в небо оценивающим взглядом, как бы пробуя на глаз расстояние, вымеряя как бы угол его падения, ну то есть, если бы лечь на крышу ничком и смотреть в небо в таком положении, то можно достичь иллюзии, что всё наоборот, что на самом деле находишься сверху от него, и смотришь сверху вниз, словно бы вот лежишь на воде брёвнышком, правда, вот так вот, в рубашке и брюках и пристально, перпендикулярным взглядом изучаешь дно, выискивая там не то клады с давно потопленных кораблей, не то раковины с жемчужинами, не то ещё что-то такое, не менее ценное, что скрывает в себе синяя бездонная, по большому счёту, пустыня, потому что, ведь, если порыться, взять и покопать, то наверняка под морским дном тоже можно найти массу занимательного, только вот мало кому это обычно бывает интересно - но и не ложиться таким образом, время подобных лежаний осталось в прекрасном - как всегда, как всегда - прошлом, а, улыбаясь чему-то своему, уже совершенно не думая о гипотетической публике и минимальнейше напоминая Ричарда Эшкрофта - практически уже совсем не напоминая - подойти к краю, потрогать ногой воздух, наклониться, развязать шнурки на кроссовках - это всегда самое сложное, то есть, не развязать шнурки сложно, а решить, надо ли это делать, надо ли снимать обувь или нет - потому что неясно, до сих пор неясно, как лучше, и в одном и в другом способе, несомненно, есть свои прелести, без обуви, конечно, свободнее, но, с другой стороны, продувает ноги и существует достаточно большой риск респираторных заболеваний, а в обуви зато удобнее поворачивать и вообще всячески управлять движениями, и вот на этот раз всё же наклониться и развязать шнурки у кроссовок, и снять белые поношенные кроссовки, и аккуратно поставить их к краю крыши, чтобы было видно потом, чтобы заодно уж служили и ориентиром - кстати, чисто с утилитарной точки зрения вот именно поэтому имело смысл выходить всегда в белых, потому что на фоне чёрной крыши они наиболее контрастно смотрелись и видны бывали издалека, хотя можно, конечно, ещё обзавестись ярко-ярко оранжевыми, такими, ультраоранжевыми, говорят, что не белый, а именно что оранжевый цвет наиболее чётко виден в темноте, и с самого дальнего расстояния виден, только где ж их найдёшь, ультраоранжевые, это ж надо из обувных магазинов не вылезать, а так ведь много других всяческих дел, обозначив таким образом кроссовками обратный путь, ещё раз попробовать воздух, уже босой ногой, одной, потом второй, ведь не исключено, что ноги по-разному воспринимают температуру, так же, как, где-то писали, уши по-разному слышат, а глаза по-разному видят, и вообще, человек жутко асимметричен, говорят, чуть зажмуриться на секунду в предвкушении, последний раз потянуться, покрутить кистями рук, безо всякой практической цели, ни для какой не для разминки, а так, чтобы окончательно решиться, потому что всегда нужно же решиться, так уж устроено, вот и летом перед каждым новым купанием тоже необходимо решиться и собраться с духом, прежде чем окончательно окунуться, с головой, оттолкнуться правой босой стопой от края крыши - и уже улыбаясь, с чувством странной, невероятной нежности смотреть с высоты на те девяносто восемь процентов, которые не умеют летать.

 

II

Вот где-то тут, по ходу, было. Ага, точно. Вот под этой хреновиной. Первая вылазка в этом сезоне. Надо, блин, будет отметить. Пива, что ль, с пацанами выпить? Бутылки по две, по взрослому. Хотя - пацаны ж не знают про это ни фига. На фига тогда с ними пить? А чего, одному, что ль? Одному в падлу. Быдлячество какое-то одному пиво хлестать. Вот может у бати водяры отлить? Страшно, если честно, очко поигрывает. Не играет, так, слегонца. Дребезжит, на. Всё же не пробовано ещё водяры-то. Дурь, говорят, с ней нельзя вместе курить. Типа, они друг друга, как его, нейтрализуют. Ну это типа, вставляют по отдельности только. Короче, не по кайфу их вместе. Ладно, хорош об этом. Сейчас не о том.

Вот он, родной. Протереть. Запотел, блин, за зиму. Вот так. Так. Работает хоть? Ну, блин, а то. Точно так же, как раньше. А чего ему сделается, на, он железный. Проверим. Ага. Ничего вроде, ничем не заставили, крышу-то. Все места просматриваются. Интересно, а та рыженькая с восьмого этажа будет опять ходить? Охренеть у неё сиськи. Вот бы такую бы себе. Вот бы там у них оказаться, задвинуть бы им. Хоть кому. Лучше всего, конечно, этой рыжей. Хотя и блондинка тоже ничего, из соседнего, что ли, она дома. Она типа с подругой ходит. Типа на своей крыше скучно ей. А ещё в прошлом году говорили, что Катька Камилова из б-класса тоже типа с подругами собирается. А блин у неё подруга вроде тут живёт лепшая. Вот бы они пришли, блин. На Катьку посмотреть - это не на всяких даже левых рыжих. Катька, блин, звезда полей. Можно ещё у Макса дигитальный фотик взять поюзать, Катьку сфоткать. Интересно, там приближение большое? Прикидываете картину, пустить, на, по школе Катькину фотку. Вот будет париться, откуда ноги растут. Прикол. Можно её ещё это, ну, как его, шантажировать… Типа, если не дашь, новые фотки появятся. Расколет, на. Или Рустику скажет своему. Он, конечно, не Тайсон, на, бороться можно. Тока всё ж стремновато. Короче посмотрим. Ну вот, типа все места просматриваются, всё пучком. Можно это, до хаты спускаться. А ещё Катьку можно за деньги пацанам показывать. Бизнес-идея прям. Лишь бы пришла. На неё, по ходу, полшколы дрочит. Ладно, потом додумать можно.
Опа! А это что за хмырь ещё? Чего это он тут забыл? Странный какой-то. Извращенец, может, какой? Ну-ка, ну-ка. На певца похож, ну этого, ну блин, как его… Ну вот Митрич ещё прётся с него… Ну бля педерастический такой… А, хрен с ним, всё равно не вспомнить. Гля-гля, раздевается. Крыша, по ходу, с ним поссорилась. Холодно ж ему. Один, главное. Был бы с бабой, ещё туда-сюда понятно. Есть такие, вон Макс кассету приносил, там, на не то что на крыше, а в этом… в торговом центре, в кабинке для переодевания, такое порево…Где только он их берёт? …Хорошо, не догола разделся. Курит чего-то. Довольный. Может, он обдолбался? Пропёрло ж бедного…

Вот же есть же люди. Хорошей, должно быть, травы надыбал где-то. Как его прёт… Прям завидно, на. Чего, чего это он? Гимнастику делает. А может, он, типа, спортсмен. Типа тренироваться ему негде. Да не. Им папики всякие бабла дают обычно. Типа тренируйся, тока меня не доставай больше. Хотя тоже нет. Бабла раскрученным дают, там Бубке всякому… Этому ещё тоже… как его… блин, ну, как у Кира фамилия ещё… Ну, кто он там, блин…Ну, при бабле, короче, чувак. Каспаров! Точно, у Кира ж фамилия такая, по ходу. Может, тот родственник ему какой? Вот бы он Киру денег малёхо отвалил… Хоть совсем децэл. Кир бы не обидел, сто пудов. Он смотрел бесплатно на блондинку? Смотрел. Весь, на, слюной изошёл. Домой скорей побежал. Типа никто не знает зачем.

Чё-то непонятно, чего хмырь этот творит. Всё, кончилась гимнастика, давай, домой иди. Размялся и хорош. Чего тебе надо-то ещё? Чего ты в небе увидеть хочешь? Из подземелья, что ль? Бомж? Не похож на бомжа, прикинутый такой неплохо парниша. Как будто солнца не видел лет десять, минимум. Может, затмение сегодня какое? Не, мать бы сказала. Она, блин, чего-то подсела на эти вещи в последнее время круто. Рак в созвездии скорпиона, на, дева в седьмом доме. Рак в созвездии рака, на. Вот же люди напридумывают херни всякой, а другие ведутся на это.

Эй, мужик, ты чего! Чего, поссать решил с крыши, что ль? Понятно, есть в этом кайф, но так же и того… ёбнуться можно. Точно у мужика с крышей недружба. Нет, не поссать вроде. Блиииин! Он совсем крейзи! Мужииик!

Ой, он сейчас об асфальт хряснет. Блин, черепушка лопнет, мозги брызнут… Вывернуть может. Хоть какой ты будь крутой, всё равно от мозгов наружу блеванёшь. Спорим, блеванёшь. Да ну, на что угодно моожно спорить. И Макс блеванёт.

Чего-то долго он летит. Может того, уже шмякнулся? А чего неслышно тогда? Ну, там он, нет? Нет. А куда ж, блин, делся? Чего он, не упал, что ль? Фигня какая-то… Где мужик? Чего, глюкануло, что ль, на пустом месте? Вроде ничего с утра, нормально, чайку с булкой только. Бывает, наверное… А это чего?

Я фигею, дорогая редакция… Вон он, мужик-то… Не глюкануло. Был мужик. Хотя как посмотреть. Так же не бывает. Не может такого быть. Ну правда, ну не бывает же так. Ну не может так человек. Что ж, он не человек, что ли?

Но послушайте, так ведь правда не бывает, так не может быть, потому что это противоречит всем постулатам линейной логики, это невозможно, потому что люди не в силах, как физически, так и метафизически не в силах преодолеть гравитационные силы, вот и физика о том же учит. Да не только физика, все науки об этом нам говорят. Астрономия об этом говорит. Анатомия тоже. Само строение человеческого организма противоречит этому. Или это всё-таки наведённая галлюцинация? Нужно немедленно надавить на глазное яблоко. Нет. А теперь на второе. Тоже нет.

Итак, это противоречит всем законам природы - и тем не менее, вот оно. Вот можно приблизить, бинокль достаточно увеличивает. Можно посмотреть невооружённым глазом. Можно даже перевернуть бинокль обратной стороной и посмотреть в обратной перспективе, как бы удалённо. Возможно, это сумасшествие? Но - вроде бы - сумасшествие не может адекватно воспринимать технические и прочие измерительные приборы. Бинокль - технический прибор? Нет. Измерительный? Несомненно, тоже нет. Это - оптический прибор. И что это доказывает? Что это не может быть сумасшествием? Но всё же остальное нормально видно, и нормально воспринимается. Что же это? Как же это?

Невозможно туда смотреть. Обрывается что-то внутри. Как на карусели какой-то невозможной. Или на этом… как его… роллеркостере.
Ну за что ж это такое? Это знак? Но почему? Почему - так? Почему - сейчас? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему?
Его лицо. Не смотреть в бинокль на его лицо. Вот оно обращено прямо сюда. Не смотреть. Не смотреть. Не смотреть!!!!!

ааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа

 

отче наш, иже еси на небесех, да святится имя твое:
да будетъ воля твоя, иако на небеси, и на земли.
хлебъ нашъ насущный даждь намъ днесь:
и остави намъ долги наша, иако и мы оставляемъ должникам нашим:
и не введи насъ во искушение, но избави насъ от лукаваго.
иако твое есть царствие и сила и слава и ныне, и присно, и во веки веков
аминь.

III

В кабине вертолёта Службы Спасения играл ветер и музыка. Хотя это не очень поощрялось инструкцией, пилоты Сидоров и Ярдошвили не могли себя заставить выполнить хоть один боевой вылет без неутомительного, разряжающего напряжение вглядывания Радио Дедалус. Популярная музыка ездила по ушам и не давала перенапрягаться. Споры о музыкальных вкусах тоже изрядно скрашивали регулярные рутинные вылеты, в которых, тем не менее, ни на секунду нельзя было расслаблять внимание. Вкусы Сидорова и Ярдошвили различались достаточно радикально, то ли в силу возраста и разности мировоззренческих позиций, то ли ещё почему. Сидоров считал, что лучшая музыка - это раскрученная музыка. То есть, не то, что даже лучшая, а вот раз в неё вкладывают деньги, раз создают вокруг неё рекламные кампании и различные пиар-акции, раз хотят это продукт привить большинству населения, то вот и надо его слушать. Надо быть в струе. Раз это модно, считал Сидоров, то это не может быть плохо. Если это нравится абсолютному большинству человечества, то, значит, в этом неминуемо что-то есть. К тому же шестнадцатилетняя дочь Сидорова увешала всю квартиру плакатами с изображением молодёжной певицы Бритни Спирс в разннобразных, порой весьма провокационных, позах. А Сидоров считал, что будущее за молодёжью. И - за неимением лучшего - полагал за эту самую будущую молодёжь как раз свою шестнадцатилетнюю дочь. Девочка хорошо училась в школе и не была замечена ни в каких сомнительных компаниях. Поэтому Сидоров уверенно полагал, что вкус дочери не может быть испорчен.
Ярдошвили детьми пока не обзавёлся. Возможно, в этом-то всё и дело, но он искренне полагал, что поп-культура, массовое прослушивание одних и тех же незамысловатых песенок на всех широтах земного шара ведёт к унификации и оглуплению человечества, с чем он считал себя вправе бороться. Правда, борьба его заключалась, в основном, в постоянном донимании Сидорова вопросами о необходимости интеллектуализма в музыке, вопросами о смысловой нагрузке текстов песен, которую он полагал отчего-то важной. Всё дело усугублялось ещё и тем, что Ярдошвили когда-то ходил в спецшколу с углублённым изучением английского языка, и остатки былой роскоши периодически выплывали у него в мозгу. Он понимал общее содержание некоторых песен - и строил свои защитительно-обвинительные речи именно исходя из семантической составляющей радиотреков.
Вот так и сейчас, когда жизнеутверждающая "Life is a Rollercoster" сменилась - без всяких комментариев со стороны ведущего - мрачноватой "A Song for Lovers", старый спор разгорелся с новой силой.
-- Ну вот на фига он петь вылез, -- возмущался Сидоров. - Ни голоса, ни слуха, ни мелодии толковой.
-- А чем тебе мелодия не нравится?
-- Ну, мелодия должна быть запоминающаяся. Чтобы один раз послушал - и мог вместе петь. Ведь какая песня хорошая? Та, которую хочется петь вслед за артистом.
-- Как-то примитивно ты рассуждаешь? Вот тебе Бетховена, к примеру, хочется петь следом за артистом?
-- "Оду к радости" так даже очень и очень. А вот эту белибердень - нисколько не хочется.
-- Но какая у него харизма зато! А смысл! Ты вслушайся. Глубокая, между прочим, песня. Текст хороший.
-- На фига мне вслушиваться, я всё равно языка не знаю. И разве это главное? В песне мелодия главное.
-- А текст?
-- А текст вспомогательную функцию выполняет.
-- Не, я не согласен. Ведь если человек чувствует, о чём поёт, он тогда и поёт совсем по-другому. Прочувствованно поёт.
Препираться так они могли долго, практически всё время вылета. Подобно бейсбольным командам, они только менялись ролями - то один атаковал, а второй защищался, то наоборот, в зависимости от композиций, звучавших на волнах равно любимого обоими Радио Дедалус. Так бы, вероятно, случилось бы и в этот вылет, если бы не неприятное происшествие, которое надолго прервало все споры и отравило радость полёта для обоих на значительное время.
Вообще не так уж редко случается, чтобы под лопасти вертолётного винта попадали птицы. Это всегда неприятно, и потому что перья закрывают пилоту обзор, и потому что иногда кровь капает на корпус, а потом её надо оттирать, и потому, что бывает, в зависимости от того, какой величины птица, и ещё от каких-то неведомых причин, вертолёт может хорошенько тряхануть, так что пассажиры из числа слабонервных начинают судорожно креститься. Но так ни Сидорова, ни Ярдошвили не трясло ещё никогда. Оба опытные вертолётчики, возившие даже членов правительства, тут и они грешным делом подумали, что кранты. Правда, длилось всё не так долго, поэтому никаких паникёрских действий они не успели предпринять. Тряска успокоилась достаточно быстро. Всё-таки птица, какой бы большой она ни была, не в силах устоять перед стальным винтом вертолёта. Но вот потом случилось самое странное. Перьев на этот раз не было вовсе, так что Сидоров с Ярдошвили уже мысленно воспели осанну удаче - ведь бог её знает, сколько перьев могло быть от такой громадной - судя по тряске - птицы. Но буквально через секунду они расхотели особенно возносить хвалы случаю, потому что лобовое стекло вдруг залило кровью. И не капелькой, как обычно бывает от воробьёв каких-нибудь, не чаечной струёй, а вполне бурным потоком, так что видимость была полностью утрачена на несколько минут даже, пока стекло не очистилось. Ярдошвили неплохо умел вести вертолёт и вслепую, так что непосредственной опасности для жизни, пожалуй, что и не было, но ещё несколько неприятных ощущений лётчики испытали.
-- Да что там такое? Пингвин, что ли? - мрачно пошутил Сидоров, и через мгновение пожалел о своей шутке.
-- Пингвины не летают, -- в тон ему отозвался Ярдошвили, и через мгновение пожалел о своей дотошности.
Потому что стекло, в общем, очистилось, и они увидели, как откуда-то сверху мимо их вертолёта пролетел странный предмет, удивительно похожий на отрубленную человеческую голову.
Впрочем, оба подумали, что им показалось. И из пущих опасений даже не обменялись впечатлениями по поводу увиденного. А вернувшись в тот день с дежурства оба, втайне друг от друга, записались к одному и тому же психиатру, местному светилу, на предмет зрительных галлюцинаций, вызванных перенапряжением и трудоголизмом.
И долго ещё ходили проверяться, даже уже излечившись.