Гангрена

Хаосы артиста Жмакина

Часть Первая. Люди

Сначала Жмакин даже слегка испугался. Он так долго искал что-то подобное, что-то, что, по его мнению вполне классически укладывалось в условия сложившейся ситуации. И когда, выйдя из отсыревшего, пропахшего осенью леса, он увидел эти бежевые выложенные словно бы неровными, но тщательно на самом деле подобранными булыжниками стены, эту красную сказочную крышу, этот пустой бассейн и как вчера подстриженную лужайку, он остановился с каким-то благоговейным даже чувством. Не решался какое-то время подойти ближе, не говоря уже о том, чтобы зайти и увидеть, что ждёт его внутри. Но надо было что-то делать, пути назад не то чтобы не было, а просто не хотелось возвращаться - да и был ли в этом смысл? - и Жмакин медленно двинулся вперёд. Размеренным шагом, улыбаясь своим страхам, дошёл Жмакин до калитки в арт-нувошном заборе, толкнул её - и она, как и должно было быть, заскрипела и легко отворилась. Всё с той же странной улыбкой на лице Жмакин обошёл дом кругом, пытаясь заглянуть во все окна и задирая голову к апокалиптическим - особенно в данном контексте - трубам. Сама дверь, оборудованная массивным золочёным кольцом, оказалась заперта, что несколько замедлило продвижение Жмакина. Он остановился у двери и довольно долгое время провёл, приложив ухо к замочной скважине, стараясь со всем тщанием отследить малейшие звуки, доносившиеся (доносившиеся ли?) из глубин Виллы, как он уже успел про себя окрестить это здание, здание, в котором суждено ему было провести - как он уже и сейчас понимал - неизвестно сколько времени. И неизвестно, чем ещё всё это должно было кончиться. У дровяного сарая Жмакин подобрал тронутый ржавчиной топор и взвесил его на руке, углубляя усмешку. Непривычное это было ощущение. Руки Жмакина привыкли к иным тяжестям. Его мускулы были приспособлены к поддержкам и вздыманию вверх разновозрастных, но одинаково маловесящих балерин, вся проблема с которыми заключалась только лишь в том, что порой просто было очень неудобно за них браться. Топор, напротив, удобно лёг в руку - словно бы там было ему самое место - но что с ним делать дальше, Жмакин не вполне себе представлял. То есть, он неоднократно читал в разнообразной художественной литературе, как многочисленные герои в разных ситуациях лихо взламывали топорами неподдающиеся замки. Особенно этим отличались герои модных, равно как и классических, криминальных романов. Теперь же, когда сам Жмаков отчасти оказался на их месте - только, разумеется, это был не роман, и уж совсем не криминальный - всё оказалось не так-то просто. Техника взламывания замка топором подробно не описывалась ни в одной из прочитанных Жмакиным в продолжительных зарубежных гастролях книг - и травмоопасность этой операции превысила самые серьёзные опасения. Пообстучав себе руки, колени и некоторые другие выдающиеся вперёд части тела, Жмакин плюнул на живописность (и на ладони) и просто прорубил в деревянной двери дыру достаточных габаритов, чтобы в неё мог протиснуться держащий себя в форме в смысле веса артист балета. В очередной раз Жмакин подумал, что в его профессии больше скрытых плюсов, чем мог бы подумать досужий сторонний наблюдатель - только где они сейчас, сторонние наблюдатели? Кто-то из них мучается в последней агонии на своих чумных простынях - и вряд ли ему есть дело до известного артиста балета Жмакина, занозившего руку при выполнении непривычной работы; иные же, как говорится, и вовсе далече, в той стране, откуда, как это принято говорить, не возвращаются - хотя вот индуисты и настаивают на обратном.

Жмакин пролез в проделанное отверстие и углубился в прохладу опустевшего дома. Он распахивал окна или в крайнем случае раздёргивал шторы, запуская в дом солнце. С некоторых пор оно представлялось ему единственным спасением от творившегося вокруг. Всё как положено, скрипели половицы, в углах блестела успевшая образоваться паутина. В глубине дома надтреснуто звонил телефон. Жмакин не стал снимать трубку - тем более, что и сам аппарат, какой-то не то допотопный, не то, наоборот, ультрамодный под антиквариат - чёрный, с дисковым набором, чуть ли не с отдельным рожком для произнесения туда слов приветствия ускользающему миру. Что бы он, Жмакин, сказал незримому незнакомцу, какими бы словами мог его обнадёжить? Разве что мог он похвастаться ему, что его невнятный, основанный на вычитанных из книг сведениях и не подкреплённый никакими разумными обоснованиями план поразительным образом осуществился, обрёл плоть в виде этой вот Виллы, в былые времена, бывшей, видимо, местом жительства вполне обеспеченной семьи из средних, близких даже к высшим, слоёв общества. Но было ли бы это хвастовство оправдано? Разве это хотел бы от него услышать загадочный абонент, для которого, вполне возможно, этот звонок был последней ниточкой надежды, последним шансом не на спасение даже, но на сохранение рассудка в обезумевшем мире за пределами этих теплоизолированных стен. Бог весть. В одной из комнат на столе Жмакин обнаружил сохранившиеся полпачки сигарет, вытащил одну, прикурил от своих спичек, предусмотрительно украденных в каком-то придорожном ларьке, где, впрочем, и до Жмакина уже побывала не одна группа мародёров, затянулся ароматным дымом, как бы возвращающем туда, в добезумные времена, и уселся на подоконник, свесив ноги на улицу и жмурясь на неожиданно выглянувшее из-за мокрого леса солнце.

Первые сообщения о чуме Жмакин прочитал в газетах первого апреля предыдущего года, поэтому неудивительно, что, как и все прочие, не принял эту информацию всерьёз. Хотя будучи тонкой артистической натурой, Жмакин периодически ощущал неясные предчувствия насчёт печального будущего человечества - да и вообще отличался повышенной впечатлительностью и зачастую бывал склонен катастрофизировать обыденные события навроде Третьей Нефтяной Войны - ну или очередного взрыва в одной из европейских столиц - но, прочитав те сообщения, Жмакин только поморщился безвкусному и жутковатому розыгрышу - и спокойно поехал на репетицию. Ведь впервые Жмакину была доверена столь давно желанная партия Красса, и уж конечно подъём и возможный расцвет собственной карьеры представлялись Жмакину куда более достойными внимания, чем очередная газетная утка - пусть и составленная в каком-то уж чрезмерно паникёрском стиле. Но жизнь, как правило, не спрашивает артистов балета, когда им угодно столкнуться с её требованиями, а когда они ещё к этому не готовы - а уж смерть тем более. Когда через две недели исполнитель партии Спартака вдруг неожиданно отдал концы практически в одночасье от неведомого недуга, Жмакин ещё ничего не вспомнил и не сопоставил - на тот момент это ещё считалось единичным загадочным случаем. И только когда сосед по площадке, после трёхдневных жалоб на боли в районе желудка, вдруг, у Жмакина на глазах, забился в конвульсиях и пуская пену, отчаянно цепляясь за ручку своей квартиры - не то он только что из неё вышел, не то так никогда больше и не зашёл - вот тогда только Жмакин ударил для себя в персональный набат и открыл глаза. И как ни хрипел сосед с просьбами о помощи, Жмакин оставался безучастен и не тронулся с места, опасаясь, что если он будет совершать какие бы то ни было телодвижения и, в частности, покинет добровольно занятый им пост за дверями собственной квартиры, то сосед может элементарно забрызгать его слюной, которая вот уже вся не умещалась во рту умирающего, а летала жёлтыми сомнительными сгустками по всей площадке.

Вскоре уже телепрограммы и газетные полосы стали заполняться сообщениями, сначала осторожными, а затем всё более и более паническими, о надвигающейся - да уже, в сущности, надвинувшейся, необъяснимой эпидемии. Люди вокруг Жмакина стали умирать воистину с частотой прямокрылых паразитов - а учёные всё никак не могли дать вразумительный ответ, что же это такое за новая фигня выпала на долю нашему многострадальному человечеству. Стало понятно, что инфекция передаётся абсолютно всеми возможными способами, что убивает здорового мужчину в три дня, и что единственное возможное спасение заключается в полной изоляции больных в какой-нибудь отдалённой резервации, навроде лепрозория, только что каждодневно переполняющегося трупами. Сначала, пока это было технически возможным, правозащитники и разнообразные феминисты как-то много кричали о недопустимости подобных решений, о правах человека и тому подобном; когда же даже они, потеряв в конвульсивных агониях своих гуманистических лидеров, согласились, что да, пожалуй, этого не избежать - было уже поздно, количество больных в стране превысило, очевидно, какую-то критическую величину, и всяческие действия по локализации инфицированных потеряли всяческий смысл. И тут вдруг какой-то неведомый до той поры вирусолог из научно-исследовательского института в Киришах опубликовал сенсационную статью, в которой назвал, наконец, вещи своими именами. Он определил - и научно обосновал - что загадочная болезнь есть не что иное, как самая обыкновенная чума, только что мутировавшая в процессе столетий, чтобы, возродившись, повести новую войну с цивилизацией, до победного конца. Вакцины против чумы Вигдорского - как назвали новый вирус в знак признательности к быстренько скончавшемуся вирусологу - не сущестововало и не предвиделось, поскольку лучшие умы страны, брошенные на её создание, много экспериментировали на себе - с соответствующими фатальными последствиями. Настроение общества сменилось с панического на обречённое, на телевидении и вовсе царила полнейшая эсхатология, прогрмммы новостей начинались с ежедневной статистики жертв.

Всё это время Жмакин продолжал жить в своей городской квартире и ходить на службу в театр - потому что искусство, а особенно искусство балета, как он считал, не может быть подвержено влиянию со стороны каких бы то ни было внешних событий, сколь бы ужасны эти последние ни были. То есть, да, он чуть больше берёгся, чем обычно, он ходил по улицам в ватно-марлевой повязке - детские шалости по сравнению с некоторыми, которые по улицам перестали ходить вовсе - но он искренне полагал, что, независимо от степени собственной напуганности, высокое звание жреца Терпсихоры не даёт ему право оставлять растерянных зрителей наедине с ужасной чёрной смертью - до какого-то момента он полагал, что "Жизель" или "Сильфида" способны принести облегчение десяткам страждущих душ.

Перелом в поведении Жмакина наступил даже не тогда, когда официально закрылись все театры по случаю общенационального карантина - да и некому стало в них ходить, отчего-то театралы отбрасывали коньки в числе первых. На третий или четвёртый день своего вынужденного безделья Жмакин включил телевизор, чего старался в последнее время по возможности не делал. Мало того, что холёная дикторша блеванула желчью и отошла в мир иной непосредственно в прямом эфире, так ещё и заменивший её неуязвимый, видимо, ни к каким заболеваниям ветеран телевизионного цеха хорошо поставленным траурным баритоном объявил, что накануне от "болезни, известной как чума Вигдорского" скончался сам отец нации, всеми любимый и почитаемый Президент.

Вот тут нервы у Жмакина окончательно сдали. Как сдали они и сейчас, когда, по-прежнему восседая на подоконнике с догорающей сигаретой в зубах, за спиной, из недр пустующего дома, Жмакин услышал странный утробный рык, звук, который мог быть только звуком человеческого голоса и ничем больше.

С подоконника пришлось слезть. Пришлось пойти и обследовать дом на предмет обнаружения непрошеных гостей. Жмакин чувствовал себя не совсем в своей тарелке, но ничем не мог успокоить себя, кроме разве что зажигалки, которая - так уж получилось - была единственным на данный момент его оружием, поскольку топор он оставил у входной двери после того, как вырубил в ней окно. Так он и шёл, с горящей зажигалкой наперевес, опаляя пальцы и совсем не по-балетному шёпотом ругаясь на это обстоятельство. Нарушитель территориальной целостности был обнаружен у холодильника. В кухне пустующего дома стоял большой шведский пустующий же холодильник, который и сам временами издавал неприятные утробные звуки. Теперь же звуки, издаваемые холодильником, слились в экстатическом унисоне с утробными звуками гораздо более низкого, унитазного какого-то тембра, которые изливали из гортани странного субъекта, ушедшего в данный момент в холодильник с головой. Жмакин предупреждающе кашлянул и снял палец с зажигалки. Не ожидавший такого поворота событий, субъект в холодильнике вздрогнул, ударился обо что-то головой, заурчал ещё утробнее - если это было возможно - и высунул, наконец, голову. Голова эта высунутая была волосата, но нечёсана. Рыже-бурая борода обрамляла её неровными клочьями с одной стороны, такого же колера спутанная длинная шевелюра - с другой. Широкая рожа неприятно лоснилась и пахла чесноком - при том, что холодильник совершенно точно был пуст, Жмакин сам с сожалением констатировал этот факт несколько минут назад, тщательно обследовав его полки и ящички. Голова продолжалась жирным рыхлым телом, втиснутым в чёрную кожаную куртку, утыканную заклёпками. Ниже субъект был оснащён чёрными кожаными же штанами, которые выгодно - по мнению новоприбывшего - очерчивали его мужское достоинство. В руках гость держал внушительный батон белого хлеба (и всё-таки в холодильнике точно ничего не было до этого, Жмакин мог ручаться), от которого тут же жадно и откусил.

- Ты кто будешь? - без видимой агрессии поинтересовался он у Жмакина.
- Жмакин. Артист балета.
- Это ты там, снаружи был артистом балета, - невесело хохотнул новоприбывший. - А тут ты, видимо, тоже беженец.
- А сами-то вы кто такой? - спросил теперь Жмакин.
- Ты меня не узнаёшь что ль? - с явным удивлением воззрился на Жмакина бородатый.
- Не имею чести.
- Ты группу "Железный штырь" никогда не слышал? - в интонациях бородатого начинало проскальзывать явное презрение.
- В каком смысле группу, простите? - Жмакин не манерничал, он правда не мог врубиться, о чём толкует кожаный.
- Ах ну да, мы же, блин, болеруны-трясояйцы, - остроумно пошутил бородатый и сам же своей шутке посмеялся. - Музыкальную группу, какую ж ещё. Певец я, гражданин Жмакин. Музыкант. Популярный в молодёжных кругах. Как говорят. Ну, или так скажем - до всей этой херачечной был я музыкантом. А теперь - как и ты - беженец. Серёга меня звать. Сергей Петраковский, если точнее.

Бородатый вытер руку о кожаные штаны и протянул её Жмакину для рукопожатия. Жмакин с лёгкой брезгливостью руку пожал, а сам задумался. В сущности, Петраковский прав. Статус его, Жмакина, так же, как и статус его гостя (хотя гости и хозяева в данной ситуации понятия весьма условные) не мог быть теперь определяем их профессиями, расой, социальным положением, партийной принадлежностью - ничем, кроме обозначенного Петраковским понятия. Когда Жмакин неделю назад окончательно понял, что мир движется в окончательные тартарары и возврата к нормальной жизни, во всяком случае, в ближайшее время, ждать не приходится, он просто запер свою квартиру, снял со счёта все имевшиеся там деньги и бежал из зачумлённого города. Его гнала мысль о том, что где-нибудь на природе, в сельской местности, основательно удалённой от источников заражения, возможно найти такое место, которое отвечало бы условиям полной изоляции от вируса и карантина от контактов с заразившимися - этакий лепрозорий наоборот, лепрозорий для здоровых, для одного здорового, лично для Жмакина (спасение каких бы то ни было других жизней его не интересовало) - и переждать там чуму, пересидеть до момента окончания катастрофы, чем бы она не закончилась. Поначалу красивая идея Жмакина как-то ассоциировалась у него с добровольным Робинзоном Крузо... Со временем ситуация всё больше склонялась в сторону Боккаччо.

- Ты давно тут? - спросил Петраковский.
- Не очень. Успел дом осмотреть и сигарету выкурить.
- Пожрать тут есть что-нибудь, не знаешь? Безумно жрать хочется.
- Вот же у вас булка, - удивился Жмакин. - Ешьте её на здоровье.
- Чего ж мне, бля, одним батоном питаться? Я бы мяса счас сожрал или хоть сосиску какую-нибудь, - Петраковский мечтательно закатил глаза. - Я батон этот на станции спёр, из какого-то правительственного спецэшелона вроде. Там хренам этим, которые нас до чумы довели обеззараженные продукты упакованы для доставки - и рота часовых приставлена с собаками. Я только и успел, что булку вот эту хапнул - и то чуть не кончили меня. Вот ведь гниды, - он грустно откусил от булки.
- Ну, в эпидемии-то как может быть какая-то вина правительства? - не согласился Жмакин. - Да, возможно, им следовало активнее бороться с паникой среди населения, да и сами средства сопротивления эпидемии были выбраны не лучшие, но в возникновении-то болезни правительство никак не может быть виновато.
- Я вот лично ни хрена им не верю - и не удивился бы, - Петраковский окончательно вылез из холодильника и верхом уселся на зелёный стул, каковых в кухне имелось четыре одинаковые штуки. - Ты батон будешь? - он протянул надкусанную булку Жмакину. Пока ещё Жмакин побрезговал.
- Нет, спасибо. Я пока сыт.
- Ну, как знаешь, - какое-то время Петраковский молча жевал, разбрасывая в стороны крошки и изредка судорожно покряхтывая, а, когда доел батон, продолжил светскую беседу. - Ладно. Давай, как старожил, показывай мне дом.

Жмакин послушно повёл Петраковского по комнатам и хозяйственным помещениям Виллы, высказывая свои предположения по поводу того, для каких целей могла в прежние времена служить хозяевам та или иная комната. В целом Петраковский одобрил дом.
- По-моему, тут можно переждать. Ты как считаешь?
- Я, собственно, с этой целью сюда и пробрался, - пояснил Жмакин.
- Во, видишь, значит голова у нас с тобой, артист балета, работает по схожему принципу. А это что значит?
- Не знаю.
- А это значит, что мы с тобой, скорее, уживёмся. Воздух тут, я смотрю, свежий, атмосфера здоровая. Только непонятно, чего мы жрать с тобой будем. Надо этот вопрос срочно решать как-то. Как считаешь?
- Надо, конечно, - в своём ответе Жмакин был искренен, только вот он не имел никаких предположений о том, где бы можно было найти хоть какую-нибудь еду. А то, что эта проблема очень скоро станет самой что ни на есть насущной, не оставалось никаких сомнений.
- Я так предлагаю, - сказал Петраковский. - Сегодня поподробнее осмотрим дом, выясним, что тут как и что тут к чему - надо хорошо знать свои лёжки, это тебе каждый боров скажет, - непонятно откомментировал он. - А уже завтра прямо с утра подумаем, где бы нам жрачку раздобывать на регулярной основе. Есть кое-какие намётки на это счёт, только их доработать надо.

В ходе подробного осмотра дома выяснилось, что голова одинаково работала не у одних только Жмакина с Петраковским. В маленькое окно одной из дальних комнат, окно, которое находилось с противоположной стороны относительно того направления, откуда к дому пришёл Жмакин, непосредстственно на их глазах влез худощавый рябоватый мужчина в рясе. Петраковский смотрел на его альпинистические попытки с явной насмешкой, что, однако же, мужчину ничуть не смутило. Водворившись в комнате, он вынул откуда-то из-под одежды богато отделанный крест, инкрустированный разве что не бриллиантами, и помавал им во все четыре стороны света, истово тряся головой и бормоча про себя слова молитвы.
- Крестик-то откуда такой дорогой, святой отец? - поинтересовался нахальный Петраковский. - Скоммуниздили где-нибудь по-бырому?
- Не оскорбляйте себя подозрениями, - неожиданно мягко отозвался мужчина в рясе. - Место сие даровано нам господом, быть может, в качестве спасения от геенны огненной, от казни египетской, от тьмы грядущей. Место это надо нам сохранить в чистоте и незапятнанности помыслов наших. От того, насколько мы будем добры и предупредительны друг к другу во многом зависит, помутится или не помутится чистая аура этого места.
- А может у меня вполне земные и грязноватые даже помыслы, - не унимался Петраковский, явно уязвлённым тем обстоятельством, что теперь территорию - и возможное будущее пропитание - придётся делить уже на троих.
- Это ничего не меняет, - так же мягко продолжал священник. - Это даже естественно, сын мой. Вы подумайте - раз вы попали сюда, раз господь счёл нужным направить сюда именно ваши стопы, значит вы, по какой-то причине, относитесь к числу избранных, кои спасутся. В этих обстоятельствах тот факт, что вам хочется есть, выглядит даже отрадным с точки зрения божественного промысла. Это значит, что всё развивается нормально и правильно, без каких-либо отклонений, вы следуете указанной вам тропой.
- Складывается странное ощущение, уважаемый, - вступил уже Жмакин, - что вы как-то подозрительно много знаете про это место, больше, чем знаю, например, я, который открыл его первым. По-моему, это всего лишь заброшенный загородный дом какого-то былого нувориша, в котором нам, волею случая, довелось встретиться - и, должно быть, провести не один день вместе. А вы тут толкуете о геенне огненной и чудодейственном спасении, даже не представившись.
- Отец Афанасий, - священник поклонился. - Что же касается до ваших рассуждений о случае, то лично мне, скромному служителю церкви, представляется, что Высшие силы посылают нам знаки, которые мы не умеем истолковывать. И неужели вы полагаете, что то, что здесь сейчас произошло, происходит сейчас и ещё будет происходить, случайность?
- А вы, любезный, какой церкви-то будете? - вдруг как-то с прищуром взглянул на отца Афанасия Петраковский. - Что-то ряса у вас неправославная какая-то.
- А вы считаете, что только православные священники могут нести своей пастве слово утешения и наставления, особенно перед лицом сложившейся ситуации?

Тем не менее, после этого вопроса отец Афанасий изрядно стушевался и не особенно пытался поучать старожилов. Точную же конфессиональную принадлежность отца Афанасия так никому и не удалось выяснить до самого конца описываемых здесь событий. Осмотр дома закончили втроём. Больше гостей не обнаружили, зато обнаружили большое количество неплохо оборудованных спальных мест. Их созерцание пробудило в троице сладкие грёзы о ещё более сладких грёзах, которые могли ждать их на этих белоснежных простынях. Посему было решено разойтись по палатам. Отец Афанасий благословил своих спутников не очень понятным жестом и пожелал безмятежных сновидений. Петраковский пообещал более конкретно:
- Завтра я расскажу вам свои мысли по поводу жратвы.
Жмакин ничего не сказал. Откровенно говоря, он порядочно вымотался за этот долгий день и мечтал остаться в одиночестве, чтобы обдумать и суммировать его итоги. Он чувствовал необходимость в таком анализе, в том, чтобы как-то разложить всё по полочкам и понять - или хотя бы попытаться понять - что теперь будет с миром, с ним самим, Жмакиным, нестарым ещё артистом балета перед лицом визгливого конца света, и как теперь жить дальше. И можно ли сказать про этот процесс теперь по-старому "жить" или новое время приемлет только новые формулировки, такие как, допустим, "выживать".

Лишь расходясь по своим спальным местам, Жмакин и Петраковский ответно представились отцу Афанасию.

В ночи Жмакин долго лежал на спине и созерцал потолок. Он думал о том, что вот, он потратил немало времени, чтобы отыскать такой вот заброшенный дом, вот эту вот, как он её про себя окрестил, Виллу, он просматривал газеты, газеты ещё дочумной эры, с объявлениями о сдаче загородных домов в наём. Мысль его была проста как фуэте - и заключалась она в том, что переждать чуму, или, говоря иными словами, попытаться извернуться и продолжить своё существование после конца света - ведь всем было ясно, что, в сущности, то, что происходило сейчас за стенами этого дома, там, за пределами леса, дальше по рельсам, уходящим вдаль от железнодорожной станции, по которой прибыл сюда Жмакин - дальше, в города, к центру цивилизации, точнее, к тому, что ещё недавно было центром того, что ещё недавно было цивилизацией - так вот, понятно было, что то, что там происходило, являлось без всякого преувеличения концом света. По-разному ждали его и по-разному описывали его наступление в различных источниках - и по большей части виделся он чем-то таким грохочущим, с молоньями и громами; некоторые утверждали, что наступит он с визгом и скулежом - но никто, пожалуй, не мог предположить такого, хотя это было, по сути, наиболее логичным вариантом из всех возможных вариантов - что придёт он вот так, с язвами и смердением, с газетной паникой и телевизионной эсхатологией - и что его можно будет переждать. Во всяком случае, Жмакин на это надеялся. Другое дело, что в мыслях своих и в мечтах своих пережидал он все эти события один, анахоретом и отшельником, преисполненным светлой грусти и мудрого понимания сущности происходящего. После событий он вышел бы к возрождённому человечеству - Жмакин был оптимистом по натуре и верил, что человечество способно пережить чуму и возродиться - с грустными собачьими, всё теперь уже знающими глазами, и это самое возрождённое и обновлённое человечество внемлет ему и провозгласит его пророком нового времени. Да даже и бог с ним, с пророком, просто он всё поймёт и не будет так сильно мучиться вопросами. Цели были Жмакину пускай даже не очень ясны, но смутное желание сотворить что-то из ряда вон выходящее угадывалось как-то вот именно за этой возможностью. Как всегда, в жизни всё обернулось совсем не так - и вместо пронзительного, леденящего пережидания конца света в абсолютном одиночестве, по сравнению с которым маркесовские сто лет казались лишь крупицей в песочных часах, лишь лёгким движением века - вместо этого приходилось как-то обустраиваться рядом с подозрительным отцом Афанасием и откровенно хамоватым Петраковским. Такая интересная троица пророков получается, усмехнулся Жмакин в потолок. Практически Кий, Хорив и прекрасная царевна Лыбедь.

С другой стороны, подумал Жмакин, повернувшись на другой бок, то есть, и вправду взглянув на проблему с другой стороны, как оказалось, в своей погоне за чисттой ощущения он как-то совсем упустил из виду несколько вполне бытовых, но неодолимых обстоятельств, которые могли свести на нет - и свели бы, если бы не счастливый случай - всё просветлённое ожидание. Так, например, он совсем не задумывался о том, что он будет есть в процессе своего апокалиптического выжидания. То есть, ну вот вообще не приходила такая мысль ему в голову. Не то, чтобы даже по принципу "будет день, будет и пища", а просто - ну как-то выпало у него из внимания, что ему периодически надо есть. Возможно, дело всё было в том, что Жмакин никогда особенно на еде не концентрировался, не делал из неё, что называется, культа - потому, кстати, ему всегда легко бывало поддерживать себя в форме, и не приходилось изнурять себя безжалостными диетами. Помимо еды, Жмакин забыл ещё обо многих важных вещах - там, о возможносм недостатке человеческого общения, о вынужденном сексуальном голодании, которое, по слухам, способно было сводить с ума и доводить до отчаянных галлюцинаций, о неумении обогреть себя холодными зимами, которые неизбежно должны были воспоследовать - и прочая и прочая. Так что получалось в итоге всех этих размышлений, что, с одной стороны, увеличившееся количество народа несколько разыдеализировало ситуацию в представлении Жмакина, низвело её на чуть менее просветлённый и чуть более бытовой уровень, но, с другой стороны, этим-то именно приобретала достаточно много новых углов - а точнее, сглаживала неожиданно возникающие углы. Сонный мозг Жмакинга путался в нагромождениях его же мысли. Петраковский был к месту, особенно с его обещанием научить всех присутствующих беспрепятственно добывать пищу в неограниченных количествах - таким это обещание виделось сейчас в темноте Жмакину. Да и отец Афанасий получался очень даже к месту со своими проповедями - ведь возможность повредиться рассудком от скуки, от недостатка эмоционального общения, а с отцом Афанасием это, пожалуй, не грозит. "Нет, это всё-таки не Патмос", подумал про себя Жмакин и перевернулся на другой бок. "А может это и к лучшему".

Наутро Жмакин проснулся с ощущением некоторой торжественности предстоящего дня. Уже с самого утра Петраковский должен был рассказать о том, где и как добывать пропитание - и Жмакин планировал наесться хорошенько. Пусть еда не была для него одним из незаменимых земных удовольствий, но к этому моменту он уже начал ощущать порядочное чувство голода, потому что толком ел в последний раз, как это говорится в среде любителей балета, третьего дня.

Однако всё, как обычно, обернулось совсем противно ожидаемому. Жмакин вылез последовательно из своей кровати и из комнаты и, сладко потягиваясь и почёсываясь в интимных местах, спускался вниз по лестнице с целью приветствовать остальных, когда он понял, что что-то в домке случилось достаточно неординарное. Петраковский стоял у подножия лестницы, причёсанный и как будто даже отмытый, плазменно улыбался кому-то в сторону и одновременно делал Жмакину упреждающие мельничноподобные жесты руками. Отец Афанасий иронически как-то восседал верхом на стуле, и ряса его была при этом расстёгнута, являя миру несколько сантиметров крепкой волосатой груди. Жмакин перевёл взгляд в сторону, вслед за плазменной улыбкой Петраковского - и остолбенел, замер, занеся ногу над очередной ступенькой, а руку с заготовленными для очередного приятного почёсывания оттопыренными пальцами - над причинным местом. На веранде грелась на солнышке, подставляя ему свои закрытые глазки, девушка, внешностью подобная пери из восточных сказок - смуглая, чернокудрая, с волосами, заплетёнными в две тугие косы, грациозно ломающаяся на солнце, словно молодая пантера. Возможно, конечно, этот эффект произошёл просто оттого, что Жмакин теперь давно уже не видел женщин - а они, в отличие от еды, занимали высокие места в рейтинге его личных удовольствий. Но ведь возможно и другое, тем более, что об этом много и разнообразно писалось опять-таки не одним из эсхатологов прошлого - перед тем, как окончательно сойти на нет наш мир являет своим детям несколько воплощённых идеалов красоты - телесной и духовной. Если индивидуум слышит пленительную музыку, которая идеально ложится на звукоряд его сердца, или, допустим, наблюдает вид, от которого пробирает мороз по коже - и ощутимо уходит сознание, или же вот видит такую девушку, как та, что стояла на солнечной веранде, то индивидууму стоит серьёзно задуматься о своём будущем, точнее, о его продолжительности.

Жмакин всё-таки упал с лестницы. Незнакомка вздрогнула, открыла миндалевидные карие глаза и хрустально захохотала. Жмакин поднялся, поклонился и церемонно представился.
- А меня зовут Динара, - представилась незнакомка и хрустально захохотала. - Динара Джумангулова. Может быть, слышали, - тут она часто заморгала ресницами.
Жмакин слышал что-то такое подобное, но очень смутно. Как будто речь шла о какой-то начинающей, но уже суперталантливой модели по демонстрации одежды и сопутствующих ей аксессуаров. Хотя какой может быть талант в этой области, Жмакин искренне не понимал. Научились ходить по линеечке и кукольно улыбаться - так для этого особого дарования не надо. Тем не менее, вот эта вот Динара считалась едва ли не последней надеждой - и всяческой новой звездой мира высокой моды. Всё равно, как бы Жмакин ни стремился отгородиться от пошлости светской жизни, разнообразных раутов и телевикторин, всё равно же ему это не удавалось - и в курсе событий он всё равно находился. Ну, не он сам, так кто-то из друзей - или знакомых - всё равно так или иначе сталкивался и с этой вот Динарой, и с десятками ещё более неприятных персонажей. В отношении же Динары хотя бы можно сказать, что, в её случае, форма была столь совершенна, что мысли о недостатке содержания как-то не приходили даже в голову. Впрочем, Жмакин рапрямился и пообещал себе вести себя прилично. Вслух же он сказал, в основном, из вредности, что о Динаре не слыхал. Она обиженно надула губы. Петраковский, напротив, радостно подтвердил, что прекрасно знает о том, кто такая новоприбывшая гостья.
- Не только что слышал, еженощно дрочил на ваш образ, - честно признался он.
Динара хрустально захохотала, часто заморгала ресницами и обиженно надула губы одновременно. Как выяснилось довольно скоро, эти три мимических упражнения, очевидно, получались у неё лучше всего, потому что прибегала она к ним с завидным постоянством и, как правило, заменяла ими всевозможные лексические напряжения - если только это было возможно.

Рассказ Петраковского о добыче пищи снова отложился, потому что самому Петраковскому стало совсем не до этого. Он вился вокруг Динары, показывая ей дом и рассказывая непристойные анекдоты. Хрустальный смех манекенщицы доносился через приблизительно равные промежутки времени из разных уголков Виллы. В продолжение этого времени Жмакин потолковал с отцом Афанасием и окончательно запутался относительно конфессиональной принадлежности последнего. На прямые вопросы в лоб о названии его церкви служитель господа не отвечал, а начинал вещать что-то вполне экуменическое, применимое к чему угодно, о Благодати и Эманации Доброты. Зато Жмакин убедился, что отец Афанасий руководствовался сходными с ним соображениями в нахождении пути на Виллу - и цели его изначальные тоже, в общем-то, были такие же, как у самого Жмакина - переждать кару небесную в посте и смиренной молитве.
- Что ж, - резюмировал по этому поводу Жмакин, - раз два человека придерживаются сходных мыслей по одному и тому же вопросу, то шансы того, что вопрос этот разрешён ими правильно, вырастают как минимум вдвое, вам не кажется?
- Всё в руце, - туманно молвил на это отец Афанасий.
- Так-то оно так, но только вот намерения ваши мне не совсем по нутру. Ну ладно молитва, молитесь, бог с вами, это ваше личное дело - но вот пост мне как-то поверьте, совсем не улыбается.
- Да, признаюсь честно, живот и у меня порядочно подвело, - потупился отец Афанасий.
- Нам поэтому остаётся только надеяться, что наш доблестный рыцарь вскоре натешит своё мужское самолюбие и снизойдёт до более насущных вопросов обеспечивания - и своей дамы сердца тоже, между прочим - провиантом. Тем более, его за язык никто не тянул.

Однако Петраковский и не думал останавливаться. А ближе к обеденному времени, когда голод уже начинал не то чтобы мучить ещё, но так крадучись покусывать Жмакина с отцом Афанасием (Динара, видимо, питалась воздухом, а окрылённому некоторыми соображениями Петраковскому сейчас было явно не до еды), на Вилле появилась и вторая женщина. И она появилась с едой, моментально подняв свой рейтинг относительно даже супермодели. Чем она ещё подкупила артиста Жмакина - во всяком случае, поначалу - это тем, что первая из собравшихся вошла в дом через главную дверь, даже предварительно в неё постучавшись.

А именно - в дверь раздался стук, как-то в процессе попыток обаивания Петраковским Дигары Джумангуловой. Попытки эти не вызывали у обаиваемой ничего, кроме всё тех же трёх нехитрых упражнений - и достаточно быстро Жмакин потерял к ним даже тот спортивный интерес, который испытывал поначалу. Поэтому когда в дверь раздался упомянутый стук, он отправился открывать с радостью, которую неизбежно представляет исстрадавшейся душе разнообразие её страданий. Из-за двери (незапертой, надо заметить) в дом шагнула белёсая дама в очках с претензией на стервозность, в модных, как бы кислотой разъетых джинсах и какой-то крупноячеистой рыболовной снасти. За собой дама ввезла тележку, доверху набитую продуктами и алкоголем различной конфигурации. Так раскрылся секрет Петраковского. Дело в том, что на станции, с которой большинство из собравшихся и добирались до Виллы, находился продуктовый магазин, владельцы которого, очевидно, бежали в страхе - если не предполагать самого страшного, а его никто из обитателей Виллы предполагать не хотел - ибо не за тем ли они и собрались-то сюда, чтобы оставить это страшное позади, в городах и прочая. Магазин стоял в не очень приметном месте, то есть, не побывав там хотя бы одного раза или не изучив местность достаточно тщательно по карте, наткнуться на него непосредственно со станции можно было только при изрядной доле везения. То ли именно в силу этих причин, то ли просто по стечению обстоятельств, но пока ещё руки мародёров обошли эту обитель чревоугодия стороной - и на разграбление-то этой точки и возлагал основные гастрономические надежды Петраковский. Но это он сказал позже. Сейчас же белёсая дама довольно оглядела присутствующих, не скрывая довольства произведённым эффектом.
- Это на всех, - лениво процедила она, ненужно поправляя волосы. - Я полагаю, вы тут изрядно уже оголодали, уважаемые пролетарии.
Динара надула губы. Жмакин тоже как-то лениво подумал про себя, что с какой это стати его вот враз взяли и зачислили в пролетарии. Реакция отца Афанасия была более бурной.
- Позвольте, - он явственно побледнел, но всё равно вышел вперёд. - На каком основании вы используете применительно к нам этот термин? Сначала нужно узнать людей, а потом говорить.
- Да ну брось, святой отец, - примирительно прогнусавил Петраковский, - слово "пролетарий" ничкть не обидное. По-моему, дама не обозвала вас там говноедом или ещё как-нибудь. А зато она к вам со всем уважением - со жрачкой пришла. Когда мы, кстати, будем приступать?
- А что, так не терпится? - поинтересовалась новоприбывшая. - Ну, вообще, хотите, можно хоть сейчас приступать. А я смотрю, здесь у вас интересная компания подобралась. Святой отец, если я правильно понимаю, представитель одной из нетрадициональных конфессий. Кроме того, я вижу здесь лично господина Петраковского - польщена, что мой вынужденный карантин я проведу бок о бок со столпом отечественной прогрессивной музыки.
- Мадам меня знает? - в глазах Петраковского снова зажглись сомнительные огоньки. Он устремил пытливый взор на белёсую, явно силясь вспомнить, где и при каких обстоятельствах имел возможность видеть её раньше. Довольно быстро, надо сказать, зрачки его озарились светом воспоминаний. - Алевтина? - неуверенно предположил он.
Белёсая поощряюще наклонила голову.
- Она самая. Журнал "Прогрессивная молодёжь", телеканал "Тусовка", - похоже, что фраза была у неё подготовлена до автоматизма, выскакивала на рефлекторном уровне, как только она слышала - или сама произносила - своё имя. Как вы тут обустроились? - вновь поинтересовалась Алевтина.
- Да неплохо вроде бы, словно бы, - раздумчиво отозвался Жмакин. Он понятия не имел о существовании подобных телеканалов и журналов в принципе. Единственным периодическим изданием, которое он с большей или меньшей регулярностью просматривал, было сугубо профессиональное издание "Пачка". Поэтому апломб, с которым преподнесла себя новоприбывшая, был ему по меньшей мере непонятен. С каким-то непонятным торжеством оглядывала она разномастную публику, полуприкрыв веки даже - мало того, что она в принципе осчастливила их своим появлением, так она ещё и жрачки им привезла. В общем-то, её самодовольство не было безосновательным - отец Афанасий, к примеру, не мог оторвать взгляда от тележки с продуктами, и даже термин "пролетарий" волновал его куда меньше, чем источающая сок и всевозможные ароматы ветчина, аппетитно завёрнутая в промасленную светло-коричневого цвета обёрточную бумагу.
- А вы, молодой человек, кто будете? - вяло поинтересовалась Алевтина, уже неосредственно переведя томный взор на Жмакина.
- А вы? - спросил Жмакин в ответ, безо всякой задней мысли. Динара хрустально захохотала. Алевтина оглядела её с явным неудовольствием.
- Ты чего, мужик, - удивился Петраковский. - Ты не узнал, что ли?
- Нет, - просто ответил Жмакин. - А кого я должен узнавать?
- Это ж сама Алевтина Ягуарова, - представил гостью Петраковский. - Неужели не слыхал? Тёмный ты какой-то.
- Меня, допустим, это не тяготит, - задумчиво отозвался Жмакин. - Меня, допустим, другое тяготит. Вот я - Жмакин. Однако никому из вас, как я понимаю, моя фамилия ничего не говорит. И вы искренне обижаетесь, когда выяснятеся, что ваши фамилии ничего не говорят мне. Как-то несправедливо получается.
- Так вы просветите нас, - продолжала прежним тоном Ягуарова. - Может быть, вы генеральный секретарь ООН в изгнании, а мы не в курсе. Вы уж не оставьте нас, бедных, в неведении.
Жмакин предпочёл не связываться. Он только фыркнул - надо же всё-таки показать своё презрение к этой молодящейся тётке с нелепой фамилией, кем бы она там ни оказалась в конечном итоге - и ушёл в другую комнату. Оттуда он слышал, как оставшиеся, без особенных угрызений совести, разделили доставленный Ягуаровой продовольственный пакет, причём можно было различить не слишком здоровое рычание, кажется, отца Афанасия. Видимо, отречение от пищи телесной переносилось в данном случае святым отцом куда хуже, чем видимое отсутствие пищи духовной. Видимо - опять-таки, запасы сей последней он пополнял за счёт внутренних ресурсов, которые у него, как у специально обученного этому делу, скорее всего, были далеки ещё от иссякания.

Но и Жмакин имел свои маленькие радости. В комнате, куда он демонстративно удалился после произведённого разведывательного фырканья, порывшись по стенным шкафам, он обнаружил не вязавшийся с Виллой ни капли початый флакон одеколона "Лесной аромат", вполне классического питьевого одеколона. Жмакин подумал, что вот общеизвестно, что в алкоголе содержится много калорий, что выпитая рюмка водки что-то там такое с успехом заменяет. Его партнёрши - все, сколько их было, как одна считали калории в пище и, съедая что-то, допустим, на репетиции или после спектакля, слёзно убивались по поводу того, что теперь им нельзя съесть что-то другое, причём, как естественно выяснялось, как раз это другое и являлось на данный момент предметом самых радужных мечтаний испытуемых. Так что в этих вопросах Жмакин был очень даже подкован. Некоторое время он изучал флакон, бережно подносил его к носу и обнюхивал. Вроде бы не так противно. Наконец доводы разума и примкнувшее к ним усиливавшееся чувство голода победили внутреннее эстетическое отвращение. Жмакин уговорил себя, что, очевидно, одеколон недалеко ушёл от водки в плане калорийности, так что три четверти флакона заменят ему очень много чего, да практически всё могут заменить на какое-то время. Ещё он вспомнил, что в прежней, доэсхатологической, жизни его сосед по лестничной клетке дядя Иннокентий очень даже часто употреблял различные парфюмерно-оздоровительные жидкости в качестве напитков - и ничего, умер он впоследствии совсем не от этого, а от общего обезвоживания организма - да и это, по большому счёту, тоже уже совсем другая история.

Итак, изучив флакон, Жмакин зажмурился и глотанул "Лесной аромат" залпом. Он всегда считал, что неприятные жидкости лучше пить залпом. Посидел некоторое время глядя прямо перед собой. Посидев так какое-то время, он понял две вещи. Во-первых, неизвестно, как там водка, а "Лесной аромат" пищу всё-таки не заменяет. Во-вторых, кроме пищи, он действительно заменяет очень и очень многое. Жмакин ничего сейчас не хотел - разве что покушать чуть-чуть, в остальном он продолжал сидеть и смотреть в одну точку. И чума-то уже не казалась таким страшным бедствием - и мир словно бы продолжал существовать, пусть там где-то, за стенами, и пусть не так, как мог бы существовать, но тут мысли Жмакина опять начинали путаться и он как-то терял нить своих рассуждений, только вот родилось фантастическое в своей простоте медицинское предложение - всем пострадавшим от эпидемии, а главное, всем тем, кто боится пострадать, раздать по флакончику "Лесного аромата" или там "Шипра" какого-нибудь - или вот ещё есть хороший одеколон "Саша" - хотя бы раз в неделю, и никакие чума с холерой уже не страшны - их элементарно отпугнёт запах. Да даже если и нет - как-то легче отходить в иной мир с "Сашей" внутри. Не то, чтобы страха не было или веселье было какое-нибудь особенное, но как-то всё равно, что ли...

В дверь постучали - и неожиданно извиняющейся походкой вломился Петраковский с тарелками. То есть буквально, он в каждой руке нёс по тарелке, а третью зажимал где-то между животом и шеей. На тарелке высились развалины снеди - видимо, посылка с барского стола для отщепенца Жмакина.
- Ты это, брат, ты не обижайся, ладно? - виновато сказал Петраковский. - Я тут тебе пожрать чуть-чуть принёс. А то не по-людски как-то выходит, мы там пируем да обжираемся, а ты тут один сидишь. - Голос Петраковского подозрительно прогнулся, похоже было на то, что он даже слезу сглотнул. - Неправильно это, я так считаю.
Жмакин грустыми глазами посмотрел всё в ту же точку перед собой, в которой он явно видел что-то, недоступное взглядам остальных, не вкусивших с ним "Лесного аромата". Он вгляделся в точку внимательно, даже подался вперёд почти предстал с места, удовлетворённо вздохнул и, повернувшись к Петраковскому, взял у него тарелки.
- Ты не обижайся на неё, - снова попросил Петраковский. - Она, конечно, шибко понтованная, но это ничего. Ты её не воспринимай всерьёз. Ну надо женщине самоутвердиться - сам видел, красотой её бог не порадовал, ума, видимо, тоже особо не дал, а хочется всё равно - вот она и выделывается почём зря.
- А кто она такая, собственно? - поинтересовался Жмакин с набитым ртом.
- Вот ты мне скажи, - вместо ответа начал Петраковский. - Ты известный болерун?
- Нет такого слова, - взвизгнул Жмакин.
- Неважно, я не об этом хотел сказать. Ну, известный? Известный или нет?
- Как тебе сказать... Среди узких специалистов нашего вида искусства моё имя несомненно имеет определённый вес. Я не могу назвать себя суперзвездой балета, но, полагаю, я в этой когорте не из последних.
- Ладно, ты мне мозги не крути, - настаивал Петраковский. - Ты мне просто скажи - знают тебя или нет.
- Ну это смотря кто.
- Вот именно, - торжествующе заявил Петраковский. - В этом-то вся фишка собственно и состоит. Вот она тебя не знает. Ты её не знаешь, так что вы квиты. В её кругах не знают таких, как ты, в твоих кругах не знают таких, как она. Ничего несообразного.
- Ты мне тоже, это, не крути, - проявил Жмаков явные признаки нетепения. - Ты мне прямо скажи: что за тётка такая противная?
- Это Алевтина Ягуарова, журналистка известная, таких скандальных репортажей мастер.
- Впервые слышу, - фыркнул Жмакин.
- На твоё счастье, балет пока не входит в область её интересов. А то бы ты много нового узнал про себя.

В конечном итоге Жмакин расчувствовался и угостил Петраковского последней остававшейся у него четвертью "Лесного аромата". После чего они смотрели в одну точку уже вместе сколько-то времени.

Ночью снова приехали гости. Эти подъехали торжественно и не таясь. Жмакин проснулся от звука, которого не слышал уже очень давно, и думал, говоря откровенно, что услышит вновь ещё очень нескоро - от шелеста шин шикарной дорогой машины. Почти бесшумно к Вилле подкатило что-то чёрное и элегантное - уж не "Роллс ройс" ли? - и безапелляционно просигналило. Жмакин недовольно спустил ноги с кровати и подумал о том, что следовало им установить график ночных дежурств. Конечно, пользы, допустим от отца Афанасия в плане охраны сна окружающих было не так чтобы очень много - да много ли её было и от самого Жмакина? - но так соблюдалась хотя бы какая-нибудь видимость порядка, велась бы отчётность, словом, это была бы маленькая и незначительная победа в борьбе с обступающим хаосом. Так сказать, успехи местного значения, взятие Бердичева румынскими кавалеристами посреди торжества морской пехоты США.

Машина внизу продолжала сигналить. Обитатели дома, по всей видимости, высыпали из своих комнат и столпились в коридоре - потому что открывать никто не шёл. Недовольно ныла Алевтина Ягуарова:
- Ну, блин, ну поспать-то можно в этом доме? Можно сказать, помрём все скоро, так перед смертью хотя бы выспаться могли позволить бы.
- Послушайте, - увещевал отец Афанасий, - вы мне тут бросьте эти ваши упаднические речи. Господь избрал нас среди многих разных - а вы говорите, помрём. Не в силах вы противиться божьей воле. Вот когда повелит он нам, тогда и воссоединимся с ним в вышних - а покуда, как мы видим, всё обстоит совсем иначе.
- Ой, ну пусть ваш господь уже повелит кому-нибудь открыть эту чёртову дверь. Или этой тачке заткнуться и убраться отсюда побыстрее. Или он у вас всегда так медленно принимает решения?
- Не богохульствуйте!
- Ну мужики есть в доме или нет? Сподобится кто-нибудь уже узнать, чего им приспичило на ночь глядя? Или мне идти, слабой женщине?
- Да уж, cовсем ты тут ослабела, - это раздался голос Петраковского совсем из другого угла коридора, - даже не верится. Золушка прямо напополам с дюймовочкой.
- А ты, чем ёрничать, взял бы и сходил бы к дверям, посмотрел, кто такие и чего им надо, - предложила Ягуарова.
- Я бы, конечно, сходил, - в голосе Петраковского явно сквозила неуверенность, - а вдруг они чумные? Я, честно тебе скажу, Алевтина, как-то пока концы отдавать не намерен - и планирую оттянуть этот сакраментальный момент как можно наподольше.
"Откуда только слова такие знает", - подумал Жмакин, окончательно слез с кровати, открыл дверь в свою комнату и поплёлся открывать входную.
- Один нормальный мужик в доме нашёлся, - сказала ему в спину Ягуарова, - и тот голубой.
- Это почему это? - Жмакин даже повернулся на месте. Как ни хотел он поддерживать в отношении журналистки презрительное молчание, выдержать такого прямого наезда он не смог. - На каком основании вы так решили?
- Ну вы же этот, артист балета. А там, насколько мне известно, нормальным мужчиной остаться архисложно, просто архисложно.
Жмакин только фыркнул - второй уже раз - снова повернулся к Алевтине спиной и продолжил свой путь к входной двери.

На крыльце, поигрывая неигрушечным, судя по всему, пистолетом, стоял невысокого роста бритый налысо мужчина с ярко выраженной, даже в столь позднее время, мускулатурой. Жмакину показалось, что он еле сдержался, чтобы тут же не залепить по роже первому показавшемуся ему на глаза обитателю дома.
- Ну вы спать, бля, - попривествовал Жмакина мужчина. - Или вы что, забаррикадировались там? В штаны наложили? Не ссы, мы не заразные.
- Ну что там? - спросил из машины усталый женский голос.
- Вышел хмырь какой-то, - сообщил мужчина.

Из машины вылезла дама лет сорока пяти, явно очень уставшая, но вполне ещё сохраняющая внешний лоск, одетая в неброский, но, несомненно, очень и очень недешёвый деловой костюм, и мягкими шагами направилась к белеющему на крыльце в своих нелепых кальсонах Жмакину. Подошла к нему вплотную, скользнула по нему взглядом своих водянисто-синих, каких-то усталых глаз.
- Вы тут главный? - спросила как-то томно, растянуто, с сознанием того, что это надо спросить, как вот а парикмахерской часто бывает необходимо задать дебильнейший вопрос "Кто последний?" - и стараешься сделать это как можно развязнее, больше чтобы преодолеть в себе какое-то внутреннее предубеждение против этого вопроса, хотя, казалось бы, чего уж тут такого - словом, как правило, получается неестественно и временами глупо - то есть, именно то получается, чего бежишь. Неизвестно, к чему стремилась и чего бежала вопрошающая дама, но такие приблизительно мысли хаотично промелькнули в не до конца пробудившемся мозгу Жмакина.
- Собственно, у нас тут нет главных и второстепенных, - неторопливо ответил Жмакин из кальсон. - Вы можете, да, считать меня за представителя, парламентёра, так сказать, со стороны укрывшихся в доме людей. Как парламентёр я уполномочен узнать у вас и вашего спутника, кто вы такие и на каком основании будите людей своими клаксонами в столь поздний час.

Жмакину не удалось выдержать взятый тон до конца - потому что на слова "поздний час" организм его отреагировал рефлекторно - и он сладко зевнул и почесал голову.
- Ирина Максимовна, может я его вырублю, да и все дела? - деловито спросил мужчина из машины. - А то строит тут, блин, ультиматумы нам предъявляет...
- Погоди, Жора, не кипятись. Не все вопросы можно - а главное, нужно - решать силовыми методами. Я думаю, мы сможем договориться с молодым человеком.
- Не такой уж я и молодой, - ненужно сказал Жмакин, а про себя подумал, что только так и могут звать подобных субъектов. В данном случае папа и мама новоприбывшего явили чрезвычайную прозорливость, окрестив их орущее (предположительно, только потому, что они все орут) чадо Жорой. Иное имя не пошло бы ему.
- Вот вы сказали, - так же томно продолжала дама, - что люди в доме от чего-то укрываются. А от чего именно, вы не могли бы уточнить?
- А вы не в курсе? Вообще-то эпидемия свирепствует. Чума, знаете ли. Вы не читаете газет?
- Нет, - констатировала дама. - Газет практически уже не выходит. Про чуму я, тем не менее, знаю. Но только ведь от неё совсем незачем укрываться. Нужно только соблюдать необходимые меры предосторожности, и ничего с вами не случится.
- А вы, я так полагаю, специалист-эпидемиолог? - спросил Жмакин. Очень уж его раздражали люди, которые всё по всем вопросам знали.
- Почему вы так решили?
- А иначе откуда бы вы располагали столь достоверной информацией относительно борьбы с вирусом?
- Нет, я не эпидемиолог. Я директор фирмы, - просто сказала дама. - Или была им.
- Тогда почему вы рассуждаете о том, чего не знаете?
- Я знаю, - для гостьи, похоже, это было вопросом принципиальным. - Я читала специальную литературу.
- Ты бы сначала столько денег заработал, вошь, как Ирина Максимовна, - снова вступил мужчина, - а потом бы уже рассуждал, кто чего знает, а кто нет.

Жмакин устал препираться и высказался в том духе, что, если им угодно, они могут не скрываться, а вот обитатели дома хотят скрываться от чумы и будут скрываться от чумы - и лично он, Жмакин, как первопоселенец, будет скрываться в первых рядах. На это дама неожиданно - учитывая ход предыдущего разговора - и достаточно смиренно попросилась тоже укрыться от чумы вместе с ними в доме.
- У нас с собой значительный запас пищи, - сообщила она. - Мы могли бы внести её в качестве нашей платы за ваше гостеприимство.

Жмакин впустил новоприбывших, хотя количество человек в доме и начинало раздражать его и наводить на мысли об ограничении какими-то путями пополнения численного состава - вплоть до окончательного сведения его к нулю. Жора вытащил из багажника машины огромный ящик полуфабрикатов и попёр его на себе в дом. Еды действительно должно было хватить на приличное количество времени - если только количество жильцов не будет увеличиваться в геометрической прогрессии. Тем более, если всех подряд допускать, так рано или поздно кто-нибудь и вирус занесёт на Виллу - и плакал тогда весь Боккаччо. C этими безрадостными мыслями Жмакин направился было к себе на боковую, но неожиданно был остановлен новоприехавшей дамой. Она подкралась к нему настолько незаметно - по всему видать, что специально тренировалась - что даже напугала Жмакина. Когда она заговорила у него за спиной, он вздрогнул и едва не свалился на пол от неожиданности.
- Мне кажется, - проговорила дама, - что мне надлежит представиться. Вы пустили нас в дом, довольно опрометчиво не спросив ни документов, ничего. Впредь вы не должны так делать.
- Вот вы странная женщина, - Жмакин уже слегка оправился от первого потрясения, к тому же, сыромятный Жора продолжал методично перетаскивать ящики с запасами провизии, ввиду чего не находился в поле слышимости для настоящего разговора, поэтому Жмакин посчитал возможным принять этот едкий тон. - Вы только-только угнездились в этом доме, который несколько других людей обживали бог знает сколько времени, а уже имеете смелость устанавливать здесь свои порядки.
- А мне, молодой человек, дорога моя безопасность. И поскольку я могу это себе позволить, я её по возможности оберегаю. Вот вы можете себе позволить личного телохранителя?
- Нет, не могу.
- А я могу. Возможно, именно поэтому я и устанавливаю, как вы выразились, свои правила. Потому что я могу себе это позволить. А поскольку вы не можете себе позволить это оспорить, а главное, поскольку вам нечего предложить более конструктивного, то вам придётся играть по моим правилам.
- Скоро мы все, сударыня, будем играть по правилам Чумы. Мы уже, собственно, по ним играем - и проигрываем, разумеется. А теперь позвольте мне пойти спать. Очень, знаете ли, спать хочется. И так каждую ночь. С чего бы это, вы не знаете?
- Сначала я всё-таки закончу то, что начала. Меня зовут Ирина Каховская. Я, как это принято говорить, бизнес-леди. Владелица небольшой сети магазинов. А вот этот остроумный мужчина с ящиками, - показала она на Жору, - это Громов, мой телохранитель.
- Бывшая.
- Простите?
- Бывшая бизнес-леди, бывшая владелица бывших магазинов. И бывший телохранитель, - пробормотал Жмакин, поднимаясь обратно к своей тёплой кровати.
- Ах, молодой человек! - с каким-то сожалением увещевала снизу Каховская. - Как мало вы ещё знаете о жизни! Кстати, вы сами мне не представились.
Жмакин дошёл уже до верхней ступеньки, так что он взошёл на неё, сделал два шага назад, встал во вторую позицию, церемонно поклонился и звонко отрекомендовался:
- Жмакин. Артист балета.

Последние два гостя тоже прибыли фактически одновременно, хотя на этот раз и не вместе. Вечером следующего дня Жмакин отправился с отцом Афанасием на прогулку в сосновый лес - как для того, чтобы надышаться здоровым бодрящим воздухом, так и в целях привнесения в ход жизни, грозящей затянуться неизвестно на какой ещё неопределённый срок какую бы то ни было упорядоченность и видимость - как это - нормальности, что ли? Если человек живёт в своё удовольствие в нормальных условиях, то он как будто периодически совершает прогулки - к морю, в сосновый лес, на заливной лужок опорожнить собачий кишечник, и так далее - во всяком случае, так считается. Значит, и они будут гулять - ведь они нормальные люди, стремящиеся жить в своё удовольствие, пускай условия и нельзя назвать самыми для этого подходящими. Но надо стремиться выжимать максимум из любых условий и хотя бы пробовать вести себя нормально - как нормальные люди в нормальное время. Такую теорию Жмакин развил за завтраком, который Жора профессионально забацал из полуфабрикатов - и, к его удивлению, с ним согласился отец Афанасий.
- Уныние грех, - таков был его основной аргумент.
И вот, с целью подать личный пример паникёрски настроенным сообитателям, они и отправились на эту прогулку. Гуляя в сосновом бору, всё больше по-над речкой, Жмакин и отец Афанасий пытались предаваться созерцанию природы и праздным разговорам. Это не особенно у них получалось, поскольку честен в своих стараниях был только артист Жмакин, отец же Афанасий, по всей видимости, вознамерился провести душеспасительную беседу.
- Вот как вы полагаете, только честно,- начал он после терпеливого прокашливания. - Это за грехи наши помещены мы сюда, в эту преисподнюю?
- Это вы о чём так говорите - "преисподняя"? - не понял Жмакин. - О земле нашей, юдоли скорбей всяческих - или о чём-то другом?
- Я говорю про дом вот этот вот наш, где мы собрались, подобно Ковчегу Ноеву, практически по паре.
- Какая-то у вас, отец Афанасий, нестыковка получается. Где же по паре? Допустим, Петраковский суть пара с этой манекенщицей, ладно, согласен, хотя не думаю, что ему что-нибудь там обломится. Бизнесвуменша в паре со своим шофёром-телохранителем - это вообще идеальный вариант, даже обсуждению не подлежит, по-моему. Остаётся журналистка и мы с вами. С журналисткой я не согласен спариваться - ни в каком смысле. С другой стороны, с вами я не согласен тем более. Да и вы, полагаю, не горите желанием организовать со мной крепкую двойку.
- Что за охота юродствовать, - раздражённо буркнул отец Афанасий.
- Ну, вы сами начали. Дышите лучше воздухом. И потом - то мы были у вас богоизбраны, то вдруг за грехи наши. То Ковчег, то преисподняя. Вы как-то непоследовательны.
- А сие одному богу ведомо.
- Вон! Вон посмотрите, птица сидит, - шёпотом прервал полёт мысли отца Афанасия Жмакин. - Смотрите, смотрите. Да не крутите вы головой, налево посмотрите. Красивая какая... Что это за птица, не знаете?
- Зимородок, надо полагать, - неуверенно предположил отец Афанасий.
- Сами вы зимородок. Рясой своей расшумелись, спугнули её. Я птиц, знаете, как давно уже не видел...
- Вы о другом подумайте. Вот если господь рассудит так, что всё человечество всё-таки погибнет, как во дни Содома и Гоморры, как во дни великого потопа - то что с нами будет?
- Во дни Содома и тем более Гоморры человечество как раз продолжало себе спокойно существовать. Мне приходится объяснять вам элементарные вещи. Всё как вы бы учили меня, с какого места вступать во втором выходе Красса... Странный вы священник, отец Афанасий.
- Мы все здесь странные, - задумчиво сказал отец Афанасий, - и с этим Жмакин не мог не согласиться. - И всё-таки: что было бы, как вы полагаете?
- Да ничего глобально страшного с нами не было бы. Пришлось бы новое человечество наплодить. Всем бы пришлось постараться.
- Да, и я о том же. Но ведь единственная женщина в детородном возрасте там, на Вилле, это эта блудница вавилонская, манекенщица. А она не может беспрерывно беременеть. А для того, чтобы наплодить, как вы изволили выразиться, новое человечество, процесс должно сделать непрерывным...
- Ну какая она вам блудница вавилонская, - почти простонал Жмакин. - Смотрите, лучше, какое небо красивое - какое-то пронзительно-голубое. Я одну партию танцевал в молодости, в детском спектакле каком-то, эльфа, кажется, так у меня костюм был вот точь-в-точь такого цвета...
- И родятся дочери. И вырастут дочери. И что будет? А будет то, что, рано или поздно, отец посмотрит с вожделением на дочь свою - и дочь ответит ему взаимностью. Да, интересы человечества, наверное, потребуют этого, но ведь, согласитесь, это же козни диавола - и все мы таким образом будем обречены на адовы муки.
- Какую-то вы чушь несёте. Понятия греха, знаете ли, вещь очень и очень относительная. Значит, не будет это больше считаться грехом. А и потом - всё вполне поправимо. Вы посмотрите с вожделением на мою дочь, я вам лично разрешу, а я на вашу. И проблемы решатся. Правда, просто?

Но отец Афанасий всё с сомнением качал головой и тихо молился про себя. Его теологическая нерешительность казалась какой-то очень трогательной в этом предвечернем лесу. Жмакин пнул шишку и решил поворачивать к дому - прогулка не получалась такой, какой он её видел в мечтах.

Из дома навстречу им уже лилась приветственная песня - исполняемая новым, чужим голосом. Жмакин - в силу природы профессиональной деятельности - имел какой-никакой слух, и такие вещи, как тембр голоса, тон его же - и так далее, отличал издалека достаточно умело.
- Организовано у вас тут всё паршиво, - вещал голос. - Организация - это первое, что надо поддерживать в подобных ситуациях.
- А что за ситуация-то? - спрашивала томным голосом Ягуарова.
- Ситуация, барышня, критическая, чтобы не сказать больше. И ирония ваша здесь неуместна абсолютно. Вот загнёмся все радостно, заполонят Европу жёлтые орды - тогда будете иронизировать.
- Вы это серьёзно - про жёлтые орды? - не унималась Ягуарова.
- Абсолютно. И вам хорошо ещё, если вы умрёте, уважаемая. А если нет - придётся вам с ними, уж простите за интимную подробность, вступать в интимную связь.
- Прямо со всеми ордами? И почему придётся? Может быть, я не захочу.
- Думаете, они будут вас спрашивать? Это, милочка, дарвинизм в чистом виде - более приспособленный забирает себе всё - пищу, власть, женщин... Раньше надо было думать. Вот наша партия проводила чёткую антидарвинистскую политику - потому что ничего хорошего законы борьбы видов человечеству не несут. Сопротивляемость белой расы на данный момент подорвана искусственным путём. Нам не выдержать честной конкуренции с жёлтыми и чёрными. Поэтому мы - пока мы были в силах - должны были создавать себе преимущественные условия. Только теперь, боюсь, это не совсем возможно.
- Но позвольте, господин хороший, ведь и чёрные, и жёлтые точно так же мрут от этой заразы, как и наши с вами соплеменники, - это в разговор вмешался хриплый баритон Петраковского. - Что ж вы хренотень-то несёте, не посоветовавшись с народом?
- Мрут-то они может и мрут. Но вы посчитайте, сколько их, а сколько нас. И делайте ваши выводы. А вы нет, чтобы создать тут островок спасения белой расы в этом безбрежном океане кипящего хаоса, вы и сюда чурок каких-то запустили. Уж здесь-то можно было как-то от них избавиться, благо тут вы в большинстве, казалось бы...
- Красиво вещает, - оценивающе проговорил в спину Жмакину и отцу Афанасию, совсем уже дошедшим было до Виллы, ещё один новый голос, юный и непоставленный. Жмакин огляделся и установил, что этот второй голос принадлежал молодому, совсем молодому человеку лет восемнадцати, не более того, который горизонтально расположился поперёк тропы, ведущей к Вилле - то есть, буквально лежал на голой земле и - отчасти - на вытоптанной траве, подложив руки под голову. Голова у молодого человека была выкрашена в весёленький оранжевый, а тощие телеса слегка прикрывала белая самопальная (по впечатлению) футболка с жирным чёрным пацификом во весь торс - разумеется, на самом деле, футболка была штучным продуктом дизайнерской мысли какой-нибудь Дольче Габбаны - насколько Жмакин разбирался в Габбанах, естественно.
- А кто это? - осторожно спросил Жмакин у молодого человека, имея в виду голос в окне.
- Вы что, телевизор не смотрите? Или, точнее, не смотрели, - поправился молодой человек. - Это господин Альберт Иванович Бутурлин, в дочумные времена лидер Партии Спасения Славян и непримиримый политический соперник моего драгоценного папаши. Впрочем же, человек вполне интеллигентный. Мне даже представляется, что в его теориях есть некое рациональное зерно. Вы понимаете, о чём я говорю?
- Не совсем пока, - честно признался Жмакин. - А папа ваш кто, простите меня за назойливость.
- Папа мой - бывший министр иностранных дел Дорохов. Про такого тоже не слышали?
- Ну почему же. Слышал. Даже неоднократно, скажем, присутсвовал на правительственных банкетах, организованных в том числе и вашим батюшкой для представителей, так сказать, творческой интеллигенции. Жмакин, артист балета, - церемонно представился Жмакин и чуть наклонил голову над горизонтальным человеком с оранжевыми волосами.
- Раскурдячный Михаил, - тот снизу перпендикулярно протянул руку.
Жмакин посмотрел вниз озадаченно.
- Но вы ведь только что сказали...
- Про папу-то? Что фамилия другая у него? - Раскурдячный довольно ухмыльнулся. - а это у него тайна такая. Ну, комплекс, я не знаю, как хотите, так и называйте. На самом деле он тоже Раскурдячный. Это наша настоящая фамилия. Но ему, видите ли, она неблагозвучна. Вот он откопал откуда-то какого-то несусветного родственника Дорохова - и считает теперь себя тоже Дороховым. А я считаю - если ты есть Раскурдячный, так и гордись тем, что ты Раскурдячный. По-моему, не такая уж плохая фамилия. Звучная. Вот ваша, как вы сказали, фамилия, что-то у меня вылетело из головы?
- Жмакин.
- Тоже, по большому счёту, не фонтан, а? Однако ж вы, я так понимаю, не прячетесь за псевдонимы, хотя, как артист балета, казалось бы, имеете больше на то оснований, чем мой папаша.
- Нормальная фамилия, - обиделся Жмакин.
- Дак а я ж разве ж говорю что против?

Войдя в дом, Жмакин представился господину Бутурлину, отличительными особенностями которого оказались бритая до блеска голова и жирная бычья шея, украшенная кулоном с не совсем понятным символом - очевидно, знаком превосходства белой расы. Бутурлин ещё раз заявил, что всё на Вилле организовано неправильно, и что лично он будет всё пересматривать. В частности, он не потерпит пребывания в доме "чурок нерусских".
- Вы кого-то конкретно имеете в виду? - спросил Жмакин.
Жмакина представили Бутурлину как старейшину дома, а следовательно, обладателя решающего голоса по многим спорным вопросам. Даже противная Ягуарова соглашалась с этим фактом - из чисто логических, как надеялся Жмакин, соображений. Не спорила со старшинством Жмакина и Каховская, а величественно немногословный Жора Громов даже вдруг чего-то вступился за Жмакина.
- Ты тут бля баки не забивай, - прямо обратился он к Бутурлину. - Ты привык там лясы у себя точить на собраниях - а здесь не то. Здесь дело нужно делать и решать быстро. Вот этого мужика я хотя б знаю - а тебя в первый раз вижу. А ты припёрся и устанавливаешь свои порядки. Борзый очень. За борзость, знаешь, бывало, и рожи чистили.
- Вот эта ваша манекенщица, по которой все слюнями истекают - она, что, не чурка, по-вашему? - хладнокровно отозвался Бутурлин. - Во-первых, чурка, во-вторых, вносит абсолютную деструкцию в жизнь общины. Вы из-за неё перегрызётесь через какое-то время. Я б её выкинул отсюда на все четыре стороны.
- Ну, выкидывать мы её, допустим, не будем, и никого вообще не будем выкидывать, - решительно возразил Жмакин. - А то правда, как-то шибко борзо получается. А вот чего нам не мешает сделать, во избежание дальнейших разногласий по вопросу принятия решений, так это собрать собрание и раз навсегда распределить полномочия каждого члена нашей маленькой общины. Предлагаю не откладывать этого дела в долгий ящик, а заняться им сегодня же вечером после ужина.
- Вот это дело, - поддержал Раскурдячный. Он вообще как-то продолжал держаться в постоянном, но пиететном арьергарде Жмакина, словно шакал Табаки при опалённом огнём Шер-Хане. Хотя по конституции Жмакин ну никак не подходил под тигра.
- Пускай будет по-вашему, - согласился Бутурлин. - Хотите игр - пусть будут игры. Но тогда уж уговор - всё, что решим на собрании, выполняться должно неукоснительно и в сроки, обговорённые на нём же.
- Принимается, - весело ответил Жмакин.
Петраковский задумчиво хлебал из горла привезённое бизнесвуманшей пиво, а Динара одарила Бутурлина взглядом, не обещавшим сладкой жизни.

После ужина и душа Жмакин торжественно причесался и отправился вниз, в каминный зал на собрание. Почти все, за исключением Ягуаровой и отца Афанасия, были уже в сборе. Заочно Ягуарову за опоздание выбрали протоколисткой. Поэтому без неё собрание начинать не могли - Жмакин заподозрил в этой затяжке времени какой-то хитрый политичекий расчёт. Все сидели молча, трещало пламя в камине, ныл об одном и том же Петраковский.

- Почему обязательно должна быть власть какая-то? Я бежал к анархии, а попал в буржазно-мещанское государство, ещё более рвущее яйца своим подданным засчёт своего маленького размера.
Довольно удивительная фигура речи Павловского заставила собравшихся некоторое время помолчать и задуматься о наболевшем. Жмакин, к примеру, в который раз думал о хаотичности всего происходящего - прежде всего в контексте своей собственной размеренной до определённого момента жизни. И как вдруг всё перевернулось - и с какими несвойственными людьми теперь приходится иметь дело - и мало того, что иметь дело, ещё и руководить ими, пусть вот даже на собрании всего лишь. И - как удивительно - он, Жмакин, всеми силами души рвётся к упорядоченности и режимности что ли даже сущестования, а вот рядом сидит человек, который, как оказывается, стремится к анархии - и их разновектроные поиски привели их в одну точку пространства, где они пока что и надеются найти и обрести каждый своё - и что кому лучше удастся, ещё пока бог весть. То есть, получается, такая страшная штука - получается, что в одной и той же точке пространства в одно и то же время могут сосуществовать идея упорядоченности и идея анархии и безвластия - казалось бы, взаимоисключающие идеи. Что это, как не хаос?

Наконец, снизошла заочная протоколистка Ягуарова, и собрание началось. Жмакина выбрали председательствующим - и он ещё раз удивился, что его кандидатура не встретила ровным счётом никакого сопротивления со стороны практически всех собравшихся на Вилле за исключением разве что недавно прибывшего Бутурлина. Тот сам предложил себя в ведущие собрания, но был безжалостно забаллотирован. Вообще, ни одно из предложений Бутурлина не прошло. А предлагал он многое. Первым делом он предложил убрать из дома "чурок, евреев и прочих инородцев" и превратить тем самым Виллу в образцовую славянскую колонию Нового Мира.
- Таким образом исполнится то, о чём говорили многократно различнейшие славянофилы и певцы народа русского. Не то, чтобы Москва станет Третьим Римом - может, Москвы-то и нет уже никакой, но мы, русские люди, станем новым новоявленным народом, который возродит цивилизацию в её новом, очищённом, рафинированном варианте.

Жмакин поймал себя на мысли, что Бутурлин выглядит величественно, когда говорит о вещах, в которые по-настоящему верит, и что тягаться с ним харизмою не приходилось бы, если бы в доме собралось чуть более однородное общество. Но к счастью, ситуация складывалась благоприятно - не столько даже лично для Жмакина, лично сам для себя он, скорее всего, всё-таки предпочёл бы одиночество (ну, или, если совсем уж честно, такое двойное что ли уединение с Динарой), сколько для тех понятий, которые он считал правильными.

Ещё до него замахал руками отец Афанасий. Прямо не обращаясь к Бутурлину, он выдал тираду в том роде, что подобные речи даже, не то что поступки, грозят ввергнуть изрекающего в глубокие жары преисподней, в девятые круги ада - что речи таковые совершенно лишены бога в себе, и так далее. Жмакин высказался менее категорично, но сходно по смыслу.
- Вы знаете, уважаемый, я думаю, что мы собрались здесь все разными судьбами в это странное время как раз и для того, чтобы доказать - хотя бы самим себе - что даже в такую скорбную пору есть место человеческому гуманизму - и мы не будем поступать, как животные, чего бы нам это ни стоило. А о вашем предложении, я считаю, вообще всерьёз разговаривать не стоит.
Динара благодарно расширила глаза на Жмакина. Он отметил это про себя, не без тайной надежды позже как-нибудь при случае использовать девичью благодарность в своих мелкокорыстных целях.
- Гуманизм нашей партии проявляется в том, что мы призываем умертвлять инородцев безболезненно, - высказался Бутурлин, уселся на своё место и просидел там некоторое время молча, обиженный.

Потом он, впрочем, ещё неоднократно вставал со своего обиженного места и высказывался по разным вопросам - и иногда говорил довольно-таки разумные вещи. Главный же итог общего собрания членов, как его мысленно называл Жмакин, заключался в том, что председательствующему на собрании удалось провести решение, которое для него, собственно, и являлось самым главным - и для его принятия он и терпел весь этот цирк со своим статусом старожила и ведущего собрания - хотя нет, всё-таки управлять людьми, хотя бы так формально, было всё равно несказанно приятно. Жмакин мог решать - впервые в жизни, пожалуй, кому и по какому поводу давать слово, а кому не давать, кого можно прервать, если в своих прениях по текущему вопросу его занесло не туда или уж очень долго он по нему прел - словом, Жмакин на своей шкуре прочувствовал всё извращённое удовольствие спикера какого-нибудь захудалого парламента - захудалого только по количеству депутатов, а так всё было совсем по-взрослому, и препирательства длились не одну минуту, и до рукоприкладства чуть пару раз дело не дошло. Даже отец Афанасий однажды в сердцах замахал рукой на протоколистку Ягуарову, которая оказалась, когда надо, барышней совсем даже и не томной, а, напротив, весьма прыткой, и, помимо ведения протокола, успевала встрять с комментариями практически в каждый обсуждаемый вопрос. И по артикуляции отца Афанасия Жмакин понял, что тот нецензурно выругался - и вроде бы не просто нецензурно, а как-то богохульственно даже, так что Жмакин даже задумался над смыслом сказанного.

Но итак, ему, Жмакину, удалось провести самое главное решение - самое главное для себя: что отныне количество человек на Вилле объявлялось окончательным, устанавливался строгий карантин и грядущие гунны и прочие новые гости больше не допускались в узкий угнездившийся круг, изгонялись и выпроваживались под различными предлогами. Жмакин мотивировал своё предложение тем, что с каждым новым гостем в геометрической прогрессии будет расти риск занести на Виллу чуму - и это тоже было отчасти правдой. Вторая же часть правды, которую Жмакин не стал раскрывать перед общим собранием членов, состояла в том, что девять и так, с точки зрения Жмакина, было критическим количеством для обеспечения нормальной жизнедеятельности его собственного, допустим, организма - даже и при этом количестве как-то так получалось, что его постоянно преследовали люди - и лишали возможности одинокого философического созерцания, каковое, по большому счёту, также являлось одной из, если не единственной реальной целью, с которой Жмакин некоторое время назад отыскал по карте (и выкупил за бесценок, пользуясь паникой и обвалом цен на всех и всяческих рынках) эту Виллу. В мире царил хаос и Жмакин до последнего сопротивлялся, пытаясь не пустить его хотя бы в свою скромную жизнь, и такое одинокое созерцание было для этого просто необходимо. Пока, тем не менее, хаос одерживал верх, как, кажется, бывает всегда.
Идею Жмакина о закрытии Виллы от внешнего мира поддержали Раскурдячный и почему-то Ирина Каховская вместе со своим телохранителем. Мишка Раскурдячный как-то вообще сразу капитально привязался к Жмакину, ходил за ним буквально по пятам (немыслимо раздражая) и ловил малейший звук, вылетающий из уст Жмакина с величайшим благоговением, как ловят страждущие слова гуру. Жмакин не понимал причин возникновения подобной ситуации - но и не пытался вникнуть. Пусть его. Сторонники никогда ещё никому не вредили. Что же касается бизнесвуманши, то, похоже, после первой ночной пикировки она отчего-то прониклась к Жмакину каким-то усталым доверием, словно бы к мужу, с которым прожито вот уже лет сорок - и давно известно, что он, может быть, и водку глушит с приятелями, и тёщу ненавидит до усрачки, но, по сути, человек давно изученный и откровенной гадости никогда не сделает, ну, не предаст, что ли, высокопарно выражаясь. Громов же, может, и по-прежнему был бы непрочь начистить Жмакину рожу - просто для профилактики и для тренировки застоявшихся мышц, но строго соблюдал субординацию и делал всё, как хотела хозяйка, которой, как видели все, подчинялся безоговорочно.

Явно против выступал Петраковский. Мотивировал он это всё громкими требованиями свободы от всех и всяческих ограничений и утвержениями о недопустимости избирательного отношения к людям, хотя в действительности, пожалуй, подоплёка его позиции была несколько иной, что верно подметила всё тем же усталым голосом всё та же Каховская.
- Вы, молодой человек, слишком шумно кричите, чтобы это походило на то, что вы в действительности думаете по этому поводу. Я вам скажу, почему вы так хотите ещё людей на Вилле.
- Я не хочу ещё людей! - кричал Петраковский. - Я только утверждаю, что недопустимо принимать такие решения. Кто знает, быть может, мы лишаем кого-го шанса на последнее спасение! Мы, бля, поступаем как последние сволочи.
- Да не в том дело, - спокойно парировала Каховская. - Просто вот эта барышня - она указала на Динару, которая не преминула сделать большие глаза - вам не дала, и даже не обнадёжила на этот счёт на будущее. Вот вы и надеетесь, что со временем на Виллу стекутся ещё женщины разных возрастов и убеждений - и ваши искания не останутся-таки безответными.
- И я не скрываю, это тоже имеет место, - запальчиво признался Петраковский. - И не понимаю, к чему ваш осуждающий тон. Это, блин, ханжество, так, кажется, называется. Конец света на носу, а вы отказываете человеку в элементарном праве перепихнуться. Да будь вы настоящими женщинами, настоящими самками, вы бы сами гонялись за нами по всему дому, задрав подолы - больше такой возможности, может, и не будет. Не исключая отца Афанасия гонялись бы.
- Да ты, Петраковский, оказывается, просто кобель, - презрительно и пафосно резюмировала Ягуарова, не отрываясь от протоколирования. - Я была о тебе лучшего мнения.
- А ты сука, - находчиво парировал Петраковский. - Только, увы, не в том смысле.

Впрочем же, позиция Жмакина по данному вопросу показалась собравшимся более взвешенной и аргументированной и была принята большинством голосов. Жмакин внутренне ликовал - и позволил себе пойти на уступки практически по всем остальным вопросам. Ему казалось, что позиции хаоса поколеблены, что войска порядка и линейной логики, перегруппировавшись, готовятся перейти в наступление, что жизнь - в нечеловеческих условиях - всё-таки сызнова обретает стройность и метрономность. Если бы он знал, что хаос успешно заманил его в стандартное Бородино, если бы он только знал, что Москва, фактически, уже занялась - если бы он только знал.

По поводу власти на Вилле собрание приняло достаточно размытые решения. Как таковой, власти не устанавливалось - поскольку рвавшемуся к ней Бутурлину как-то было отказано в доверии, а Жмакин, напротив, не захотел взваливать на свои плечи её тяжесть. Решено было, что в ситуациях чрезвычайных или близких к ним, буде таковые возникнут (навроде, к примеру, проникновения-таки чумы на территорию Виллы или стихийных бедствий) - и, естественно, каждый молился, чтобы этого не случилось - полнота власти должна была всё-таки перейти к Жмакину, по всё тому же принципу старшинства; таким образом, отвергались принципы каких бы то ни было известных политических устроений западного мира, к невероятной радости Петраковского, собственно, и предложившего эту схему. В случае неспособности Жмакина принять на себя властные полномочия, ими наделялся следующий по Хронологии Появления - сам Петраковский, и не в этом ли была причина? Поддерживать физический порядок в доме, подчиняясь опять-таки Жмакину в случае необходимости, должен был Громов, как наиболее подготовленный к этой миссии. В остальном же женщинам вменялось в обязанности готовить пищу и поддерживать общее тепло очага, мужчинам - добывать необходимые припасы, обеспечивать безопасность Виллы перед лицом возможных внешних врагов и заниматься различными работами по благоустройству территории и самого здания. Идеологическую платформу каждый волен был выбирать для себя сам.

Итак, казалось, что жизнь на Вилле налаживается и хаос постепенно готовит позиции для отхода. Ещё несколько таких размеренных дней - и он удалится, отступит на периферию сознания, в онтологическую провинцию, где ему и следует, собственно, находиться большую, основную часть времени. Жмакин радовался этому обстоятельству и подобному развитию событий. Люди вроде Бутурлина, которые объявили хаос своей идеологией - пусть они в открытую и не признаются в этом - и всегда-то были Жмакину глубоко антипатичны, теперь же, в сложившихся обстоятельствах, Жмакин, вопреки собственной сознательной жизненной позиции, даже считал нужным для себя вести с ними умеренной яростности борьбу. На самом-то деле, конечно, всё это объяснялось вполне эгоистическими соображениями - только в этом Жмакин не очень охотно себе признавался. Каждый нашёл себе такое занятие, которое считал нужным - то есть, в принципе, никто никого ни к чему не принуждал. Нет, с другой стороны, существовал определённый набор общественных работ, график которых утверждался еженедельно. Назначались, согласно графику, дежурные по этажам, дежурный по кухне и дежурный по территории на каждый день. В задачи дежурных по этажам входило, главным образом, поддержание на вверенных им территориях чистоты и порядка, а проще говоря, уборка. Дежурный по кухне естественным образом отвечал за продукты питания и кулинарную их обработку. Поскольку не все из собравшихся были, скажем, одинаково хороши в вопросах кулинарии, то довольно скоро утвердилась порочная практика подмен. Сам же Жмакин первым договорился с неожиданно хорошим поваром Громовым, что отдежурит за него по этажу и в его срок, если Громов отдежурит за Жмакина на кухне. Так что в конечном итоге, количество народу, задействованное на дежурстве на кухне, свелось к какому-то несерьёзному минимуму. Впрочем, наиболее ответственная задача выпадала на долю дежурного по территории. Ему надлежало не реже, чем каждые два часа, совершать обход ближайшей округи на предмет возможного там обнаружения посторонних. В случае их появления он должен был как можно оперативнее известить остальных собравшихся - и общими усилиями дому придавался максимально нежилой вид. После нескольких подобных ситуаций - а они какое-то время происходили довольно-таки часто, поскольку количество народу в округе одно время переживало определённый бум - жильцы настропалились маскировать следы человеческого пребывания в доме так успешно и за такие короткие сроки, что у возможных пришельцев даже и мысли не возникало о том, что Вилла обитаема. Тех же немногих из них, кто, любопытства ради, всё-таки рисковал вломиться в заброшенное здание, приветствовали издалека глухими голосами зачумлённых. Ясно, что гости надолго не задерживались.

Бутурлин, пусть со скрипом, но подчинился всё же общим дисциплинарным уложениям - и выполнял свою долю нагрузки не то, чтобы исправно, но, бесспорно, добросовестно. Петраковский же из принципиальных идеологических соображений отказался нести дежурство по территории.
- Я выступал и буду выступать против этого дискриминационного, бля, закона, - пояснял он свою позицию. - Заметьте, жратву я готовить не отказываюсь, говно за всеми подряд убирать тоже, но в охране на шухере стоять - не буду. Ничем мы не лучше тех, других, которых дурачим, потому что боимся, и боимся, потому что дурачим.

Хотя, допустим, про говно никакого разговора не было. Впрочем, с позицией Петраковского, так или иначе, смирились - а про говно кое-какой разговор всё-таки был, хотя и не совсем про него, но зато разговор весьма существенный, грозивший, казалось, вырости в достаточно серьёзную критическую ситуацию - и-таки в неё выросший, но по другому поводу.

А именно, на Вилле имелось два этажа - и почему-то один на оба эти этажа туалет. И, поскольку народу набралось уже достаточно много, и порывы - как это часто бывает - оказались у многих синхронизированы, то начинали возникать конфликтные ситуации. Вроде бы пока ничего глобального не происходило, но трения и шероховатости в отношениях начинали проявляться. В этом отношении людей можно понять, потому что совершенно естественно, что когда человек хочет, допустим, опорожнить кишечник, то вот тут уж ему совершенно безразличны имя, возраст и пол его предшественника по живой очереди, если, конечно, он по-настоящему этого хочет - и особенно, если предшественник этот особенно сладостно и продолжительно кряхтит за закрытыми дверями. И совсем вопиющей представлялась ситуация, когда людей - в силу пресловутой синхронизации порывов - судьба постоянно сводила в одинаковые пары, из которых один ну всегда нёсся кентавриной иноходью и занимал искомое место раньше другого. Другой сначала огорчался, потом начинал ворчать, наконец, где-то на десятый раз откровенно бесился и кричал о социальной справедливости, в том смысле, что не вечно же можно быть первым, что можно иногда и подождать, а то товарищ может элементарно умереть от разрыва мочевого пузыря, как вот известный астроном Тихо Браге умер, даром, что звёзд наоткрывал мильярд.

Дамы поначалу стеснялись и пытались вести себя изысканнее и благопристойнее в этих вопросах, но надолго их, честно говоря, не хватило. Довольно трудно сохранять естественность при полном отсутствии туалетной бумаги - это в том числе. Потому что в ходе своих регулярных набегов на окрестные магазины - которые, понятно, не пополняли запасы, а потому с течением времени исчерпывались - как-то всегда про подобные вещи забывалось - и вспоминалось только у дверей уже непосредственно святая святых, обозревая свои руки с огромным, но одиноким лопухом. Ситуацию усугубляло то, что достаточно быстро безвременно скончалась душевая, которая была оборудована в подвале Виллы - там то ли труба забилась, то ли её, наоборот, разорвало, словом запутанная теперь уже история, которую вряд ли кто разберёт и вспомнит. Но в результате именно этого происшествия в доме остался один-единственный совмещённый санузел. Что творилось по утрам, не передать средствами языка. "Чума победит нас самыми неожиданными путями" , - размышлял про себя Жмакин, наблюдая толчею перед дверями туалета и сам принимая в ней деятельное участие.

Это неудобство не распространялось только на двух человек. Петраковский делал все свои дела, любого калибра, на улице, где-то в укромных уголках на территории Виллы. Уже и некоторые получили в интимный час неурочных прогулок пламенный привет от Петраковского, и говорили ему, и увещевали его так больше не делать, но Петраковский даже не обещал.
- Что ж я, с вами-дураками каждое утро в битве за парашу должен участвовать? Мне и так хорошо. Я волен в своих испражнениях - хоть в этом я могу быть вольным.
Ситуация склонялась к тому, что, скорее, остальные мужчины придут в конечном итоге к варианту Петраковского, чем он вернётся в лоно официальной линии.

Вторым человеком, как-то далёким от общих туалетных свалок, была Динара Джумангулова. Относительно неё вообще складывалось подозрительное впечатление, что в туалет она не ходит в принципе. Воздушно порхала она по Вилле, периодически делая один из трёх своих отрепетированных жестов - хрустально хохотала, делала большие удивлённые глаза или же быстро-быстро, по-кукольному, моргала ими же (что означал этот жест, Жмакин так и не понял до самого конца) - и существенно мутила воду. Мужчины на Вилле смотрели на неё косо. Даже косо это не совсем то слово. Для мужчин Виллы - без всякого исключения, Жмакин с сожалением признавался себе (но только себе), что и он, по большому счёту, в этом смысле оказался подвержен общим настроениям, она олицетворяла - впрочем, для кого что. Вероятно, для кого-то она олицетворяла безоблачную дочумную жизнь, когда плотские удовольствия были доступны, и не в одном, так в другом месте ими можно было отовариться. Для Раскурдячного, по его собственным доверительным словам, Динара была воплощением такой прерафаэлитской Девы Озера, Леди Годивы своеобразной, которая путеводной звездой очерчивала ему границы его существования в новом, невиданном мире - да и границы самого этого мира, собственно. При этом его упоённые восторги и благоговейное созерцание Девы отнюдь не исключали возможности банального вторжения в её васильковое лоно своим сатирическим посохом - отчего-то Раскурдячный по этому поводу ударялся в мрачные аллегории.
- Почему же так парадоксально? - спрашивал Жмакин.
- Так она же - проститутка, - как-то полуиспуганно объяснял Раскурдячный и неизменно краснел. - Идеально-воздушная проститутка.
Отец Афанасий, по всей видимости, находил в Динаре какие-нибудь угрожающие его благости дьявольские козни, поскольку наблюдал за барышней с неизменной мрачностью, а по ночам Жмакин слышал из его комнаты резкие колебания воздуха, как бы от взвивающегося хлыста, и сильно подозревал отца Афанасия в самобичевании с целью усмирения плоти.

Сам же Жмакин продолжал воспринимать ситуацию как непрекращающуюся борьбу с хаосом на заре нового мира, но, в отличие от Раскурдячного, перенявшего до некоторой степени эту точку зрения на Виллу, Жмакину Динара казалась Евой, первой женщиной нового мира, которая, со временем, по неизбежным биологическим законам, выберет своего Адама - и возродит с ним вместе утраченное человечество. Остальных присутствующих на Вилле женщин Жмакин не воспринимал по их половой принадлежности. Кого он видел в роли Адама, догадаться немудрено.

Лишь только Громов и Бутурлин не смотрели на Динару как все остальные мужчины, хотя, в случае Громова, это тоже сомнительно. Громов смотрел на всех, как женщин, так и мужчин, одинаково мрачно и исподлобья, с одинаковой скрытой агрессией. Вот Жмакина выбрали - можно так сказать - во властные структуры, и к Жмакину он теперь относился более-менее по-человечески, иногда о чём-то его спрашивал или сам говоил ему что-то по делу - что-нибудь по поводу организации безопасности на Вилле, и тому подобное. Остальных же он особенно не жаловал, и слушался только свою хозяйку, вплоть до того, что даже попросить у него что-либо кто-нибудь другой мог и не пытаться особенно, всё равно бесполезно - Громов, если что-нибудь и делал для кого-нибудь, то только по распоряжению или просьбе Каховской или же потому, что сам считал нужным это сделать. Что же он там думал в глубине своего подлобья по поводу всех остальных обитателей Виллы - если, конечно, он вообще думал, то было известно только одному лишь самому ему. Впрочем, Жмакин думал, что Громов, по всем показателям, должен быть мужчиной весьма маскулинным и - хотя бы декларативно - к женщинам относиться полигамно. Поэтому маловероятно, чтобы он совсем уж никак на Динару не реагировал. Но это были только лишь догадки, которым никогда было не суждено ни подтвердиться, ни опровергнуться. Что касается Бутурлина, то он смотрел на Динару исключительно с классовой ненавистью и, казалось, дай ему волю, тут же повесит её на первом суку, как нерусскую. Поэтому-то воли ему и не давали.

Меньше же всего заморачивался Петраковский. Если остальные мужчины каждый для себя как-то прикрывали свой нормальный интерес к хрустально хохочущей манекенщице различного рода этическими или эстетическими соображениями, то Петраковский, похоже, поставил перед собой конкретную легко прочитываущуюся задачу - и, вероятно, наметил какие-то пути к её выполнению. Несколько дней подряд он просто повсюду таскался за Динарой, которой это словно бы доставляло удовольствие. Она шла гулять, Петраковский за ней. Она для чего-то порхала по всему дому, и музыкант не отставал от неё ни на шаг. Он всё время что-то говорил, рассказывал, с большим или меньшим успехом смешил барышню - но пока безуспешно. Динара только хрустально хохотала, а на прямые намёки Петраковского широко раскрывала удивлённые глаза и непонимающе морщила носик, лобик и прочие части тела, которые только могли у неё морщиться.
- Ну я её не понимаю, - жаловался Петраковский Жмакину. Жмакин вообще как-то странно для самого себя приобрёл статус человека, к которому все шли высказывать своё недовольство и поплакаться в жилетку в тайне от остальных. - Ну что, её убудет, что ли? Всё равно подыхать, так чего не перепихнуться, спрашивается? - Петраковский вздыхал. - Вот если бы ты был на её месте, ты бы мне дал?
Но Жмакину было трудно представить себя на месте Динары, и он уходил от ответа.
- А я бы себе дал, - уверенно заключал Петраковский, воодушевлялся этим новым обстоятельством и снова бросался на поиски Динары в недрах Виллы - надеясь на этот новый аргумент.

Понятное дело, что остальные женщины Виллы Динару не любили. Ягуарова смотрела на неё с плохо скрываемой иронией - и обращалась с ней так же. Жмакин думал про Ягуарову, что Ягуарова вот в душе убеждена, что все только притворяются динариными воздыхателями, а на самом деле все сохнут по ней, Ягуаровой. Непонятно, правда, зачем они это скрывают, но, возможно, их просто смущает высокосветский лоск всё повидавшей в своей жизни журналистки. Ягуарова бросала на мужчин хищные, но томные взгляды и чему-то многозначительно про себя улыбалась. Она всё про всех знала. Тем не менее, возня вокруг Динары не могла не раздражать её - ведь, чем дольше заблуждаются присутствующие относительно собственных пристрастий, тем позже они начнут отдавать ей должное - а так не хочется упускать сладкие минуты превосходства. И потом, кто их знает, любая соперница всегда неприятна.

Каховская же продолжала выглядеть усталой от жизни женщиной - но всё-таки женщиной. И её не могло не коробить такое безумие, охватившее мужчин Виллы (не исключая, не исключено, её собственного телохранителя) по поводу этой ничего из себя не представляющей в деловом плане модельки.


- Молодость - дело природное. А вот о жизни она ничего не знает, - устало цедила она Громову за утренним какао. Недополученное мужское внимание всё равно давало о себе знать и, в частности, сказывалось на обмене веществ.

И вот всё это вскоре завершилось - и завершилось так, как никто не мог ожидать. Ну, или почти никто, как всем подумалось сначала.

Однажды вечером обитатели Виллы расходились по своим комнатам спать. По большому счёту, Вилла была довольно большим помещением, и каждый мог рассчитывать на отдельную если не комнату, то хотя бы угол. Жмакин, например, считал собственную приватность чем-то абсолютно неприкосновенным - он не представлял, что бы он делал и как бы стал жить дальше, если бы, паче чаяния, в комнату к нему уплотнили бы какого-нибудь жильца. Отчасти и это было причиной его упорного противодействия свободному проникновению посторонних на территорию Виллы. Впрочем, теории имеют печальную тенденцию не всегда благополучно претворяться в практику. Так и тут. Существовало некоторое количество помещений, в которых, отчего-то, никто не решался ночевать. Вроде и не было в них ничего такого особенно жуткого, но как-то так исторически сложилось, что они пустовали. И сойти с насиженного места и вот так вот запросто пойти спать в пустую комнату не мог себя заставить никто, даже Петраковский, которого, казалось, не пугало ничто совсем. В результате кому-то всё-таки приходилось ночевать вдвоём. Отец Афанасий уживался с партайгеноссе Бутурлиным - и вроде бы даже не орали по ночам, не ругались из идеологических соображений, а, скорее, наоборот, мирно посапывали в унисон - что ещё раз подтверждало вечный примат физиологии над радикализмом мозгов - в чём Жмакин тайно был убеждён, но не всегда решался себе признаться, и потому любые доказательства этого несложного тезиса его радовали просто до изнеможения. Также в одной комнате помещались барышни - Динара Джумангулова и Ягуарова. Вот у них как раз было неспокойно, по ночам происходило какое-то шушуканье, кто-то умоляющим голосом ломился в дверь через две ночи на третью (Петраковский, кому ж ещё и быть-то?), Ягуарова неглиже принимала ломки в дверь на свой счёт и довольно закатывала глазки, хотя дверей не открывала, Динара же хрустально хохотала или делала в темноте большие глаза - которых никто не видел, но которые чувствовал из-за двери Жмакин, ощущавший от этого дикую ломоту в суставах и кислородное голодание в башке. Птому что Жмакин ходил ночью подслушивать под дверями. Абсолютно под всеми. Он не смог бы объяснить, будучи пойманным на месте преступления (чего не случилось), для чего он это делает - то ли психика его бесповоротно пострадала в результате всей этой эпидемиологической истерии (что сделать, люди искусства никогда не отличались крепостью нервной системы), то ли чувство долга, чувство ответсвенности старейшины Виллы влекло его на эти еженощные бдения - вроде как мороз воевода дозором, слушая, не замышляет ли кто чего предосудительного, чего-нибудь, что могло бы нарушить устоявшуюся жизнь Виллы и его, воеводы, лично - и открыть городские ворота хаосу.

Каховская тоже жила в одной комнате с Громовым - вероятно, в силу привычки, выработавшейся с годами совместной работы и поездок по свету (когда он ещё был). Никаких предосудительных звуков из их комнаты не доносилось - в порочащей связи они, вне всякого сомнения, не состояли.

Итак, каждый вечер порядок отхода ко сну в большей или меньшей степени повторялся. То есть, было разработано достаточно подробное расписание, призванное облегчить и упорядочить повседневные рутинные действия - и не допустить дальнейших конфликтов. Сначала, в течение определённого времени, минут сорока, кажется, дамы должны были завершить свои водные процедуры и переодеться в ночное, затем только наступал срок мужчин, которым, зато давалось на это больше времени - просто потому, что их было численно больше, а на Вилле, как во всех, в общем-то, нормальных жилых домах, был один туалет и одна душевая. И были они, ко всему вдобавок, ещё и совмещённые.

Первой ушла в душ Динара. Ягуарова засиделась в каминном зале, резалась с Петраковским в шашки. Тот проигрывал, вероятно, поэтому Ягуарова не замечала, как летит время. Петраковский злорадствовал:
- Вот ваше время сейчас кончится, и не сможешь ничего мне сделать, я с чистой совестью попрусь мыться - разве что придётся тебе вместе со мной идти. А чего, - он оценивающе оглядел Ягуарову, - я бы не отказался.
Ягуарова сначала скептически фыркнула - на предложение Петраковского. Она для чего-то продолжала изображать женщину-распровамп, которая мановением мизинца может повергнуть к своим стопам мильярды разнообразных антониев, сама оставаясь безучастной к туку их чресел. Вот какое-то время Ягуарова сидела с таким выражением лица и фырчала - то есть, собственно, фыркнула она один только раз - даже она чувствовала, что дальше был бы уже перебор - как вдруг выражение её лица сменилось.
- А сколько, ты говоришь, времени? - поинтересовалась она у Петраковского, пока ещё безучастно.
- Да десять минут осталось до окончания вашего времени.
- И Динара ещё не выходила?
- Вроде нет, можно пойти проверить, - Петраковский мечтательно возвёл очи горе. - Я с тобой пойду проверю, если хочешь. Чтоб тебе одной страшно не было. - Он хохотнул.
- Странно, что она так долго. Обычно у неё совести хватает не затягивать свои плескания.
- Может, у неё менструация, - любое слово из мочеполовой сферы вызывало в Петраковском нездоровое - а хотя, пожалуй, что как раз и здоровое - возбуждение. Сейчас мысли о менструации, очевидно, тоже навеяли ему какие-то потаённые мечты, потому что он натужно закусил губу и подозрительно засопел.
- Да даже если менструация, совесть-то надо иметь? - Ягуарова больше и больше раздражалась. - Может, у меня тоже менструация, а она там плещется, блин. Мудель недоделанная.
Ягуарова выдержала ещё минуты две. Сознание уходящего законного времени помывки угнетало её, и гнёт этот стал в конце концов невыносим, так что она встала и пошла-таки к ванной, в надежде хоть как-то из-за двери усовестить зарвавшуюся манекенщицу.

У двери в ванную она обнаружила Ирину Каховскую, в аналогичном нетерпении то прохаживавшуюся из стороны в сторону, то нервно приподнимающуюся на носки.
- А я думала, это вы там, - приветствовала она Ягуарову.
- Как я? Я тут, - растерялась Алевтина.-Там я не могу быть. Ведь Динара ещё не выходила.
- А я, честно говоря, думала, что я пропустила момент, когда вы сменялись. Не может же, думаю, один человнек так долго в ванной сидеть. Да и в туалет, если честно, хочется. Я уж хотела вам кричать туда.
- Так и надо кричать, - поддержала Ягуарова. - Что-то она там совсем предстваление о времени потеряла. Не иначе как о сатире своём замечталась, нимфа наша.
- Это вы кого имеете в виду? - не поняла Каховская.
- Не важно. Давайте уже кричать.

И дамы, по очереди подходя к запертой на щеколду двери, пытались криками и уговорами урезонить Динару и сподвигнуть её к скорейшему окончанию затянувшихся водных процедур. Они уже были готовы для экономии времени идти в душ вместе. Джумангулова не отвечала им ничего. Вот уже истекло официально установленное женское время помывки, и постепенно к ванной стали подтягиваться и мужчины, первым из которых дошёл, разумеется, Петраковский.
- Ну что? Так и не пустили вас? Теперь придётся вам в мужское время мыться. Готов уступить часть своего времени - но только за совместную помывку. Спинку потрёте мне?
Ягуарова снова фыркнула. Ирина Каховская как-то презрительно, что ли, посмотрела на Петраковского.

Ещё через пятнадцать минут, когда уже все мужчины дома, за исключением отца Афанасия, собрались у по-прежнему запертой ванной, Раскурдячный наконец высказал мысль, которая в той или иной степени уже проносилась - пусть пока лищь назойливым мотыльком, не больше - в голове у каждого.
- А может быть, с ней случилось что-нибудь? Может быть, она в обморок там упала - или что-нибудь другое подобное. Может быть, мы сломаем дверь? Вдруг человеку помощь нужна?

Поначалу от Раскурдячного как-то все отмахнулись и продолжали улещивать Динару через дверь, как вдруг посерьёзневший Петраковский приложил палец к губам и показал всем, чтобы вслушались. Все вслушались. И услышали, что в ванной больше не течёт вода. Вот тут уже ко всем внутрь закрались нехорошие мысли - и Каховская попросила позвать Жорика. Жорик явился, как всегда, мрачный и сосредоточенный - как бы и дела ему нет до всего, что происходит вокруг - но, с другой стороны, вечно готовый выполнить распоряжение своей начальницы. Бывшей начальницы.
- Как будто другой никто не может дверь сломать, - обиженно протянул Раскурдячный.
- Никому другому я не доверю зайти туда внутрь, - пояснила Каховская. - Когда страшно, Жора всегда успокаивает.
- Интересное дело, - это поднимался по лестнице обособленный Бутурлин. - Она не доверяет. А что вы, милая, купили нас всех тут - или выбрали вас королевой бала, что все должны ваши распоряжения выполнять?
- В данном случае, - объяснила Каховская, - речь идёт прежде всего о моей безопасности. А когда речь идёт о моей безопасности, уж простите, я сама буду решать, кого мне слушать и что делать.
- Допустим, не только о вашей безопасности идёт речь, - не сдавался Бутурлин. - Точно так же затронута и моя, к примеру, безопасность. И неизвестно ещё, между прочим, кто, как говорится, больше для матери истории ценен. И чья смерть была бы выгоднее супостатам человечества, иноверцам и различным жидам. А кроме того, почему это, позвольте полюбопытствовать, вы так уверены, что там притаилась какая-то опасность? Дамочка заигралась, забыла о времени - разве не знаете, как это всегда бывает с женщинами в душевых? Тем более, что она чурка. Чтобы отмыть свою грязь, ей лет десять там надо сидеть. А вы говорите.

Никто ничего не говорил. Жмакин увидел, что угрюмость Громова вот-вот и выплеснется на ораторствующего Бутурлина, вместо того, чтобы послужить благому делу общественной безопасности, и поторопил Жору приступить уже к взламыванию двери и избавить присутствующих от дальнейшей полемики. Тогда вступил было и Раскурдячный, на предмет того, что, и правда, совсем необязательно было ждать Громова, чтобы сломать эту хлипкую дверь, что есть и другие мужчины в доме - и им вполне по силам было бы разобраться с этой ситуацией своими силами - но теперь беспочвенные речи надоели уже Жоре, и он решительно двинул телом и сломал дверь в ванную. И зашёл внутрь. И довольно быстро вышел. И постоял некоторое время, молча опираясь о стенку. И так же молча поманил с собой внутрь Жмакина. И тогда Жмакин понял, что властные полномочия накладывают определённые обязательства - помимо всего прочего - и пошёл за Громовым.
И тогда он понял, что властные полномочия ещё влекут за собой большую, по сравнению, так сказать, с простыми смертными (смертными!) информированность - и что неизвестно, что лучше.

Тнело Динары лежало на полу. Собственно, не сразу можно было понять, что это тело Динары. То есть, в том, что это тело, сомнений не оставалось - но идентификация его была основательным образом затруднена, и, если бы не знать, кто находился в ванной на момент пропадания оттуда живого человека и появления там этого тела - на момент трансформации - то неизвестно, удалось ли бы определить личность тела до трансформирования. Тело лежало лицом вверх. Конечности были скрючены - и как-то неестественно вывернуты, все до единой, так, что если бы человек был жив, то, пожалуй, в них бы не осталось ни одной целой кости. На руках были отрезаны - а точнее, как бы оторваны, что ли, с мясом вырваны все пальцы. То, чем тело лежало вверх, только очень условно можно было назвать лицом. Жмакин никогда не видел, как выглядит человеческая кожа, облитая, скажем, соляной кислотой - хотя и много читал о различных маньяках, практикующих подобные забавы со своими жертвами - но лицо Динары оставляло именно такое впечатление. Кожа на нём как-то съёжилась и сбилась в пористые складки, она была натянута на череп как бы в несколько слоёв - казалось, что достаточно одного маленького надреза в нужном месте, и вся кожа слезет с лица Динары в два счёта, как вот на спине, когда обгоришь на солнце. Бровей не было, как не было и ресниц, сами же глаза были покрыты какой-то непонятной белёсой плёнкой, словно бы на них в одночасье вдруг выросли бельма - или, опять-таки, как показывалось в разнообразных фильмах ужасов той поры, когда ужас ещё не вошёл в жизнь покруче всякого фильма - или увидели что-то такое, от чего мгновенно бесповоротно ослепли.
- А ведь теперь, даже если кино возродится, наверное, уже не будут снимать фильмов ужасов, - тупо сказал Жмакин, глядя на тело.
- Что? - переспросил Громов, очевидно, боровшийся с тошнотой.
- Нет, ничего.
- Зачем пальцы-то было отрывать? И как, главное?
- Вот оно да, - согласился Громов.

Потом они вышли из ванной и Жмакин коротко обрисовал собравшимся ситуацию. Он постарался как можно суше объяснить, что Динара мертва. И что, вне всякого сомнения, она была убита.
- Почему вы так решили? - спросила ядовитая Ягуарова. - Имеете богатый опыт дедукции? В детстве запойно поглощали Шерлока Холмса?
- Нет, просто положение и состояние тела не оставляют никаких сомнений в том, что это было убийство, - объяснил Жмакин. - Вы, собственно, даже можете осмотреть его - хотя я бы и не советовал вам этого делать, - его ирония могла бы быть понятна только Громову - но, видимо, не была. - Только, пожалуй, вот в сопровождении Георгия, - добавил Жмакин, поскольку новое соображение неожиданно ясно посетило его разум. Ведь если на Вилле произошло убийство, то совершил его один из обитателей Виллы. И - судя по тому, как именно произошло это убийство - человек этот был, мягко говоря, не в себе. Поэтому необходимо как можно быстрее выявить личность убийцы - и как-то устранить его от остальных, хотя бы из тех соображений, что, будучи явно не в себе, он способен сотворить всё, что угодно, и неизвестно, кто станет следующим объектом для нападения - таким образом, хотя бы из чувства самосохранения. И исключать из числа подозреваемых нельзя было пока никого - кроме, разве что, самого Жмакина - потому что он был на сто процентов уверен, что Динару он не убивал. Поэтому хорошо бы, пожалуй, посмотреть на реакцию людей на тело. Не то чтобы Жмакин полагал, что убийца - тем более, такой убийца - так вот легко себя выдаст, но какую-никакую зацепку подобное наблюдение могло бы дать. Таким образом, ещё до официального объявления, Жмакин стал мысленно думать в направлении расследования этого убийства, стал предпринимать пока ещё мысленные шаги, имеющие своей целью установление истины и - одновременно - гарантирующие сохранения тайны следствия.

С другой стороны, как он ни будь уверен в своей невиновности, соплеменники вряд ли поверят ему на слово - и будут правы, поскольку, раз наступили такие обстоятельства, то уж теперь всё, малейший шаг требует доказательств и, пожалуй что, и свидетелей. И только на основании его собственной уверенности в своей невиновности никто не допустит именно его вести расследование - а скорее всего, даже и наоборот, запишут в гласные подозреваемые. Поэтому Жмакин прежним деловым тоном объявил, что раз убийца, что вытекает из законов линейной логики, находится среди них, и нет никакой возможности прибегнуть к помощи профессионалов в надлежащей сфере с целью его выявления и наказания, то он, как избранный Общим Собранием старейшиной и как обладающий - на тех же основаниях - правом решающего голоса в случае разногласий - берёт на себя смелость приступить к расследованию этого дела и просит всех собравшихся оказать ему в том посильную помощь в виде хотя бы предельной честности в ответах на вопросы.

Удивительным образом народ не протестовал. Случившееся вообще восприняли молча, достаточно были шокированы. Да и понятно - вчера ещё человек ходил по дому, хрустально хохотал, расширял глаза и эротично щурился - а сегодня сам вид того, что осталось от этого человека вызывает тошноту и желание отгородиться от окружающей действительности. И, видимо, никто особенно не хотел брать на себя каких бы то ни было обязательств, отвественности, никто не хотел вникать в это дело. Обычная позиция людей, сталкивающихся с хаосом, как раз в этом и состоит - убежать от него, спрятаться, укрыться с головой под одеялом и сделать вид, что хаоса не существует, что есть только вот это маленькое пространство, ограниченное пододеяльником и собственными страхами - и реально тебе будто бы ничего не угрожает, и жизнь можно прожить нормально, как все, не особенно приближаясь к Альмутасиму, но и не особенно, с другой стороны, отдаляясь от него же - на расстоянии суммы противоположных векторов, если можно так сказать. На Жмакина же его профессия наложила странный отпечаток. Как в своих батманах и фуэте он привык полагаться прежде всего на выверенный расчёт, на сверхточную математическую калькуляцию - поскольку, если повернёшься или там выставишь ногу на секунду позже, то рискуешь с перекошенной физиономией Пьеро свалиться в оркестровую яму, ну, или, более банально, потянуть мышцу, в любом случае, опозориться на глазах у почтеннейшей публики - так и в жизни Жмакин привык не то что поверять гармонию алгеброй, но даже стремиться к гармонии через алгебру. Без алгебры гармония недостижима, считал про себя Жмакин - и оттого-то так много вокруг хаотичного, что алгебра не в почёте. Только так можно было бороться с тем тёмным и затягивающим, что ждало за пределами одеяла, что с глотающим звуком всасывало в себя и не давало уже опомниться - и уничтожало личность, сводило понятие "Жмакин" на нет, оставляя маленький серый комочек, механически выполняющий механические действия. Короче говоря, Жмакин решил разобраться в этом деле именно потому, что ему стало страшно.

Но и Каховская была права. Экстенсивное чтение им в детские годы классических произведений детективного жанра было единственным источником его представлений о ходе ведения следствия. И вот - Жмакин допустил всех к трупу Карины. И все были одинаково или почти одинаково впечатлены увиденным. Явно безучастных не осталось, потрясённых намного больше остальных тоже не было. Даже скептический Бутурлин на время притих и утратил свой петушиный вид, задумавшись о бренности сущего. Дамы, понятное дело, слегка побледнели с лица, а Раскурдячный так и вообще позеленел - и натурально блеванул тут же в унитаз над трупом. Подобная пытка сообитателей не принесла Жмакину никаких плодов. Но даже Жора Громов одобрил подобный его ход - а мало ли, вдруг получилось бы. В таком тонком деле, как следствие, хороши были любые зацепки.

Довольно уверенно Жмакин сообщил собравшимся, что дело это необходимо расследовать и что он лично берётся за это. Фактически повторно сделал аналогичное заявление. И снова никто на это не отреагировал иначе, как понимающими взглядами.
- А скажите, - спросила только разом осунувшаяся Ягуарова, - каковы шансы, что мы сможем вывести убийцу на чистую воду?
- Если честно, то, я полагаю, шансы наши примерно пятьдесят на пятьдесят. Всё зависит от очень многих обстоятельств, которые сложатся или не сложатся в нашу пользу. Но это ведь не значит, что мы не должны пытаться сделать это. Всякая попытка фиксируется там, наверху, и засчитывается нам как зачётное очко в счёт будущего.

Хотя, с другой стороны, отец Афанасий, осмотрев вместе со всеми тело - и вместе со всеми ужаснувшись увиденному, ещё тогда сказал:
- Это не похоже на дело рук человеческих. Не может человек так делать. Даже если зол он в сердце своём. Такую ненависть надо иметь, чтобы вот такое вот сотворить с сестрой своей, что не под силу она духу человеческому.
- Это что ж, вы против расследования? - поинтересовался у него Бутурлин.
- Нет, я чего ж, расследуйте, коли надобно. Коли обыкновение житейское велит вам расследовать - так расследуйте, я разве же против. Только, боюсь, расследование ваше никуда вас не приведёт. Или приведёт вас в такие края, что вы и сами не рады будете, что затеяли его. Я, в силу профессиональных особенностей, такие вещи нутром чую.
- Но вы, отец, как и все, впрочем, остальные, должны оказывать посильную помощь следствию, - заметил Жмакин. - От интенсивности вашего, сограждане, добровольного участия зависит быстрота и успешность расследования.
- Да пожалуйста, - отец Афанасий был со всем согласен, - я отвечу на все ваши вопросы, которые надо. Я-то как раз готов. Вот вы готовы ли?

И отец Афанасий ушёл в свою комнату и - судя по звукам - стал молиться. Жмакин тоже ушёл в свою комнату. Он уселся за стол, положил перед собой лист бумаги и стал набрасывать план следственных мероприятий, вспоминая всю читанную им когда-либо детективную литературу. В конечном итоге, он решил воспользоваться методом исключения. Это был не самый, может быть, быстрый метод нахождения злоумышленника - да какого там умышленника, самого настоящего злодеятеля, но, в общем, ничуть не менее эффективный, чем все остальные, особенно если занимаешься подобными вычислениями в первый раз в жизни. Логика Жмакина была проста и прочна - для того, чтобы найти убийцу, нужно всего-навсего отобрать всех, кто убийцей, по тем или иным причинам, быть не мог. Оставшийся невостребованным фрагмент мозаики и укажет искомое. Потому что всё в мире кристаллически чётко и решетчато - так хотелось Жмакину. Пока поводов усомниться в этом у Жмакина не то чтобы не было - были, сколько угодно, хотя бы вот эта дурацкая история с чумой - кто мог подумать, что мир, такой устойчивый, пускай и в своей нестабильности устойчивый, мир с его чётко структурированной кристаллической решёткой межатомных связей, вдруг развалится в одночасье, приобретёт характер броуновского движения, где число собственно движущихся молекул постоянно уменьшается. Но Жмакин гнал от себя подобные сравнения - и твёрдо верил, что и эту напасть можно пережить и что жизнь вскоре опять упорядочится, пусть не так, как раньше, но войдёт в рамки - и снова можно будет планировать, рассчитывать и составлять сметы.

Итак, сначала Жмакин решил посмотреть, у кого был повод убить Динару Джумангулову. Он подошёл к составлению этой таблицы максимально объективно, постарался отбросить все свои личные пристрастия и предубеждения, разложить людские побуждения по полочкам, отделить зёрна от плевел, овец от козлищ и так далее. Получилась у него неприглядная картина. Повод убить Динару был у всех. То есть, у всех. Допустим, Петраковский. Петраковский столь явно домогался Динару, что не оставляло сомнений, что для него эта сторона вопроса, может быть, в отношениях с женщинами вообще, а может быть, в отношениях конкретно с Динарой, была чрезвычайно важна. Динара же его, по всей видимости, в конце концов откровенно отвергла - хотя и трудно было представить её извлекающую какие-либо внятные мысли из пределов своего макияжного рта. Достаточная брутальность и холеричность Петраковского вполне могла подвигнуть его на аффективную месть. И как раз - если бы он убивал, то сделал бы это с жестокостью и с надругательствами над жертвой.

Следующим на подозрении шёл политик Бутурлин. Это был человек слова. И он неоднократно уверял присутствующих в совершенно серьёзной концепции своей партии о необходимости физического - раз никак по-другому не получается - устранения с русской земли инородцев, а с европейского материка, соответственно, неевропеоидов. Его же понятия о том, где начинается и где заканчивается русская земля, настолько отличались от общепринятых, что под определение инородца на земле русской подпадала не только Динара, но и практически все вообще обитатели Виллы. Уж Динара так точно была первой в его списке, о чём он также неоднократно заявлял. И - да, в этом Жмакин отчего-то не сомневался - Бутурлин вполне способен был самостоятельно порешить человека за свою идею. Но вот так?

Женщины - Каховская и Ягуарова - могли убить Динару элементарно из чувства женского соперничества. Наверняка между ними - хотя бы в их собственных головах - происходило незримое соревнование за мужское внимание. То есть, учитывая два факта, это было вероятно. Первый факт - маленькое, сравнительно с количеством мужчин, количество женщин на Вилле. Второй факт - общеизвествное положение о том, что стрессовая ситуация (а куда уж ситуация стрессовей, чем конец света) в отрицательном смысле влияет даже на прочные мужские мозги, а уж на слабенькие девичьи и подавно. Шовинистчиески в половом смысле был настроен артист балета Жмакин. И далее - Каховская и Ягуарова, как бы они ни пыжились, не могли не видеть, что Динара - если исходить из положения, что собравшиеся на Вилле суть последние люди на Земле, не сейчас, так в обозримом будущем, а значит, три женщины есть три последние женщины, и выбор у последних мужчин пойдёт исключительно между ними - превосходит их по всем показателям. По возрасту, по внешним данным, по предрасположенности к зачатию новой расы. Жмакин подумал, насколько он в состоянии принять постулат о том, что Вилла - последний оплот человечества на Земле. Он пришёл к выводу, что это не совсем, вероятно, так, что, исходя из опять-таки законов линейной логики, должны быть какие-то другие подобные коммуны, что ли, может быть, разрозненные и незначительные, может быть, удалённые друг от друга на значительное расстояние и, таким образом, не имеющие друг о друге сведений - и не будущие иметь, что самое главное, когда эпидемия закончится - но должны быть. Более того, именно их разрозненность и изолированность друг от друга, в большой степени, как раз являлись залогом создания долгосрочного карантина, и некоторым образом способствовали победе размеренности над чумой - в средней отдалённости, как надеялся Жмакин, будущем. И тем не менее - женщинам могли просто не прийти в голову подобные соображения, а, кроме того, они могли и поддаться панике, как это им бывает свойственно. И для их выживания и котировки в грядущем новом мире, постхаотичном мире, физическое устранение успешного конкурента было достаточно оправдано. Кроме того, насчёт Каховской, которая либо делала вид, либо и вправду была совершенно безразличной к противоположному полу и к вниманию с его стороны - Жмакин предполагал, что в ходе своей длинной и, безусловно, бурной жизни предпринимательши она повидала и перепробовала столько всего разного, включая мужчин, что просто-напросто потеряла вкус к жизни, и, стало быть, в этой борьбе за выживание женских чар замешана быть не могла - так вот, насчёт Каховской могло действовать и другое соображение. Последнее, что ей осталось, последнее, за что она тряслась, была, как ни странно, её жизнь. И тут она была очень мнительной. Она видела симптомы чумы в обычном перхающем курильщицком кашле Петраковского, в запорах отца Афанасия, в неправдоподобно долгих менструациях Динары. Причём она сама настолько убеждала себя, что верила в это с истовостью - и в такие моменты впадала в откровенную панику на грани истерики. Она требовала немедленно изгнать заразившегося, по её мнению, человека, прочь за территорию Виллы и провести глобальную дезактивацию и дезинфекцию.
- Ведь всё, за что по-настоящему стоит бороться в нашей ситуации, - говорила она, - это сохранение наших жизней, а следовательно, недопущение на территорию Виллы бациллоносителей ни под каким видом.

И вот последней подозреваемой в её списке была как раз Динара. Дело в том, что никто толком не знал, как развивается в человеке чума. Или, вернее, она развивалась во всех по-разному. У кого-то начиналось с простуды, у кого-то, допустим, с расстройства желудка. У Жмакина был сосед, пожилой уже человек, который упал на удице в гололёд - ещё зимой, ещё когда всё только-только начиналось - и сломал ногу. Ну сломал и сломал, положили его в гипс, а у него вдруг поднялась высокая температура, начался бред и сладкие, видимо, галлюцинации. Он блаженно улыбался и всё кивал кому-то утвердительно, повторяя "Да, иду, конечно, иду" - и через два дня и вправду ушёл. Недолго думали, что это какая-то скоротечная гангрена, вызванная, как водится, неизвестными факторами - но после того, как аналогичным образом, только что без сломанной ноги, умер и врач, лечивший соседа, тело направили на повторное вскрытие (ещё пока занимались такой ерундой, ещё было, кому вскрывать) - и обнаружили чуму. Вообще странность - и сила этой чумы заключалась как раз в том, что перед смертью человек испытывал явное и неизъяснимое наслаждение, на устах многих умерших и после остановки сердца блуждала посторгазменная улыбка - и живые, мучавшиеся всеми возможными страхами, подчас смотрели на умерших с завистью...А Динара обладала такой странной физиологической особенностью - месячные у неё продолжались полную неделю. Ну и понятно, что в женской части закрытого коллектива всегда всем всё известно про физиологию окружающих - вот как-то они и не рассказывают друг другу вроде бы, а всё равно всё знают. И Каховская вбила себе в голову, что это неспроста, что это вполне вполне может быть чума. Довольно долго она обрабатывала этой мыслью всех обитателей Виллы, но потом, видя, что видимых ухудшений в состоянии Динары не наблюдается, успокоилась. Или - думал Жмакин сейчас - сделала вид? Убийство ради сохранения собственной жизни - самый понятный мотив из всех возможных вообще. Но вот так убивать?

Сюда же, к категории женщин, можно было условно отнести и Громова. Не потому, что ему мешала Динара и отвлекала от него внимание окружающих, а просто на том основании, что, насколько Жмакин мог наблюдать, Громов был беззаветно предан своей начальнице, и мог убить просто по её приказу, даже не обсуждая его. То есть, у него, возможно, и не было собственных мотивов у убийству девушки, но ему они были и не нужны.

Оставались трое мужчин. Взвесив и обдумав всё, что он знал про мужчин вообще и про себя в частности, Жмакин понял, что у всех троих оставшихся был, в принципе, один и тот же повод к убийству. Пускай формально отец Афанасий считал Динару воплощением мирового греха и соблазна, без которого их испытание, их восьмая казнь египетская будет неполной и не совершенной, а, стало быть, прошедший её не сможет до конца считать себя очиствишимся и исцелённым от скверны людской. Пускай Раскурдячный относился к Динаре с плохо скрываемой брезгливостью - и раз даже назвал её проституткой. Жмакин уже не мог точно воспроизвести разговор, он не помнил, с чего всё началось - ещё при жизни Дианы они с Раскурдячным что-то принялись обсуждать её. Раскурдячный так и ходил за Жмакиным, как хвостик - непонятно, то ли он и вправду так уж им восхищался, то ли просто, в силу инерции, раз случайно к нему прибившись, не мог уже противиться этой гравитационной силе, которая, да, иной раз возникает между совершенно до этого незнакомыми людьми - и независимо ни от возрастных рамок, ни от половой принадлежности. Так вот, что-то они такое беседовали, и что-то Жмакин сказал о Динаре уважительное. На что Раскурдячный скривил вот как раз брезгливую физиономию и протянул таким тоном, словно это объясняло всё, что он хотел сказать по поводу Динары:
- Она же проститу-у-утка, - именно нарочито протянул это "у" - и ещё и губы так вытянул вперёд трубочкой.

Тем не менее, каждый из оставшихся троих мужчин - и Жмакин честно включал и себя в этот список - в сущности, имел одну и ту же причину для убийства. Все они, так или иначе, как представлялось Жмакину, имели на Динару определённые матримониальные виды. Ну не то, чтобы совсем уж матримониальные - но смотрели на неё с известным выражением во взорах. Сам Жмакин чувствовал, помимо всего прочего, себя уязвлённым в своей маскулинности. Когда-то, по меркам новой жизни, достаточно уже давно, Ягуарова отозвалась об артистах балета в том смысле, что все они, мужчины-танцовщики, то есть, являются сторонниками однополой любви - и что это установленный историей мирового искусства факт, который не требует вообще никаких доказательств. Динара, присутствовашая при разговоре, или, точнее, в своей обычной манере пропархивавшая мимо, преследуемая сатироподобным Петраковским, приостановилась, выслушала тираду Ягуаровой и хрустально, как у неё было заведено, фыркнула в ответ на это заявление. Как показалось Жмакину, одобрительно фыркнула. И - странное дело - логично было бы за такое заявление убить Ягуарову, но такого желания у Жмакина не возникало. Жмакин очень как раз гордился своей маскулинностью, зная, что информация, озвученная журналисткой, в общем-то, отчасти соответствует действительности - и что с этого вообще, может быть, есть пошёл русский мужской балет, Жмакин, тем не менее, всегда для себя особо уточнял, что это совсем не правило, а просто сложившаяся ситуация - и что лично он, Жмакин, отнюдь не придерживается подобных жизненных ценностей. Потому его очень подобные инсинуации в свой адрес возмущали. Он отдавал себе отчёт, что для дам, привыкших искать идеалов в брутальном мачизме, он выглядел, вероятно, чересчур женственно, отличаясь стройностью тренированного стана, гибкостью рук и грациозностью походки. Но ведь это не повод, всегда считал Жмакин. И надо сказать, обычно, в дочумную эру, он ставил себе задачу доказать обмишулившейся дамочке её неправоту - и доказать как раз в самой что ни на есть брутальной манере - и, как правило, в этом преуспевал. Это было делом принципа - и речь даже не всегда шла об удовольствии. Теперь же у Жмакина не возникло желания доказывать свою мужественность Ягуаровой, что, да, было бы логично. Но Ягуарова не вызывала у него совсем уж никаких эмоций, кроме отторжения. А вот на фыркающую Динару Жмакин затаил зуб, который при случае грозил прорваться в большие для неё неприятности - хотя, кто знает, не исключено, что ей бы и понравилось. И в порыве своих правдоискательских экзерсисов как раз Жмакин - и он знал это про себя - иногда склонен был впадать в крайности. И вот как раз он мог бы - ну не так сурово обойтись с пальцами девушки - но красоту в воспитательных целях иным каким-нибудь образом попортить. И загвоздка состояла только лишь в том, что Жмакин этого не делал. Если только он не страдал раздвоением личности. А Жмакин искренне надеялся, что пока до этого не дошло.

Итак, отец Афанасий, Раскурдячный и сам Жмакин имели общий повод - условно именуемый синдромом собаки на сене. Как говорилось по этому поводу в старинных мистериях - "Так не достанься ж ты никому". Хотя, с другой стороны, кому-то она как раз могла и достаться. Но только один раз. И всё же - вырывать пальцы?

Установив возможные мотивы преступления - а вернее, не установив, но очертив их круг - Жмакин принялся за вторую часть следственно-разыскных работ, что тоже вычитал в свои отроческие годы в криминальных романах. А именно, принялся устанавливать возможные алиби подозреваемых. То есть, всех. Человека с установленным алиби можно было бы исключить из числа подозреваемых - и сузить тем самым их круг, что, в конечном итоге вело к искомому результату.

И тут выяснилась страшная для Жмакина вещь. Железного алиби не было ни у кого. Вообще ни у кого не было никакого алиби, ни железного, ни даже плохонького ситцевого какого-нибудь. То есть, ни у кого совсем.

Выяснилось это так. Как и все великие детективы, для начала Жмакин обзавёлся помощником и - возможно - будущим биографом. Как и большинство великих детективов прошлого, он обзавёлся таким помощником без всякой инициативы со своей стороны. К великим людям, каковыми, несомненно, являются все великие детективы, и прошлого, и настоящего, причём разница заключается только исключительно в том, что ныне их как-то стало меньше, практически вот один Жмакин и остался - особенно, если учитывать обстановку в мире, так вот, к великим людям соратники и поклонники тянутся как-то всегда. К Жмакину - ещё с самого своего появления на Вилле, о чём уже и говорилось - тянулся Раскурдячный, сын министра и чистый славный юноша, для чего-то притворяющийся временами мрачным циником и похуистом. Жмакин безошибочно относил эту странную модель поведения молодого человека на счёт его именно что не самого зрелого возраста ещё. Впрочем, в роли старшего наставника и духовного учителя Жмакин ощущал себя довольно-таки удобно - и пребывание в этой роли льстило ему, в чём он честно отдавал себе отчёт. Поэтому он даже где-то подспудно ждал этого момента. И момент пришёл, а вместе с моментом пришёл Раскурдячный и стал напрашиваться в помощники.

- Но вроде бы мы решили, что в расследовании мне помогать будет Громов, - ломался Жмакин.

Действительно, такое решение было принято - и инициировано оно было самим Жмакиным, хотя в виду тут имелась ни в коем случае не интеллектуальная помощь, на которую со стороны Громова рассчитывать, по мнению Жмакина, было бы несколько авантюристично, а исключительно имелась в виду его грубая физическая сила, способность урегулировать любой конфликт и - с большой долей вероятности - в одиночку повязать обнаружившегося преступника. Ну, это, конечно, в том случае, если преступником окажется не он сам. Кроме того, Жмакин рассчитывал использовать Громова для собственной охраны - на тот случай, если ему и вправду удастся подойти к разгадке тайны на расстояние удара. В чём существовали сомнения, и даже уже сейчас, на начальном этапе расследования. И снова - а вот если бы преступником оказался сам Громов либо его обожаемая начальница? Тогда вариант охраны как-то автоматически не срабатывал. Почему, собственно, Жмакин и не стал пока распространяться об этом варианте вообще. Ещё неизвестно, помимо всего прочего, как к этому отнесётся сам Громов - является ли Жмакин для него достаточным авторитетом, чтобы вот так вот смиренно заступить на его охрану.

- Так я про другое, - упрашивал Раскурдячный. - Громов - он кулаками махать будет. А я могу аналитическую пользу оказать. У меня разум молодой, взгляд незамыленный, свежий. Кроме того, и предрассудков поменьше, чем вот даже у вас, может быть. Я хоть жизни ещё не видел толком, но зато, что вижу, то фиксирую уж намертво. В конце концов, я протоколировать могу. Вы же не сможете всё в голове держать.
- Не смогу, наверное, - задумался Жмакин. - Хотя это смотря сколько его всего будет. А вдруг это ты убил? Я же не могу тебя исключать из числа подозреваемых, по крайней мере, пока ты мне обратное не докажешь. Убил, а сам вот в доверие хочешь втереться, узнать из первых, так сказать, рук о ходе расследования - и меня грохнуть при первом удобном случае... Если я к тебе подбираться начну.
- Да ну вас, охота ерунду говорить, - взмахнул руками Раскурдячный. - Вроде искусство ваше молчаливое, должны бы лаконичным быть, а вы мелете бог знает что. Если мне вас убить понадобится - я вас всё равно убью, независимо от того, протоколирую я или не протоколирую. Если, конечно, меня Громов вовремя не скрутит. И никто вам не запрещает меня допрашивать на общих основаниях. Всё понятно.
- И правда что, - решил Жмакин. - вдвоём сподручнее будет.

После чего он посвятил новоиспечённого Гастингса в общий ход своих размышлений - и они отправились на опрос населения относительно алиби.
- А ты, - решил по дороге Жмакин, - будешь мне те же вопросы задавать. Чтоб уж совсем по-честному.

И, согласившись на этом, Жмакин с Раскурдячным отправились собирать показания с присутствующих. Жмакин задавал вдумчивые вопросы и вдумчиво же щурил лоб, вдумываясь - снова - в ответы отвечающих. Раскурдячный, не отставая от старшего товарища, конспективно конспектировал конспект. Поскольку Раскурдячный не владел искусством стенографии, то показания он записывал какими-то одному ему понятными сокращениями, заодно приводя свою необходимость для следствия таким образом в положение, максимально приближающееся к абсолюту. Итак, что выяснилось? Выяснилось, собственно, примерно то, что и должно было выясниться. Ни у кого, как уже упоминалось, не было мало-мальски достойного алиби. Время смерти Динары можно было установить с относительной точностью. Вернее говоря, можно было точно установить промежуток между тем моментом, когда Динара зашла в ванную комнату - очевидно, с целью принять душ - Жмакин принял это предположение за аксиому - и тем временем, когда её бездыханное (и не только) тело было обнаружено на полу означенной комнаты превосходящими силами противника. Период этот хоть и не был очень уж сильно растянут во времени, всё ж таки составлял сорок с небольшим минут - что существенно затрудняло расследование. В тот или иной момент, приходившийся на этот период времени - практически целый футбольный тайм, как заметил заинтересованный Раскурдячный - каждый из жителей Виллы находился какое-то время один. То есть не всё время, но в какой-то момент - обязательно. Вот Ягуарова сначала сидела с Петраковским, но потом она от него ушла - ломиться в дверь ванной. И никто не знал, сколько она туда ломилась, как ломилась - и не вломилась ли она туда, допустим, заранее - со всеми вытекающими отсюда последствиями. Петраковский вроде бы тоже сидел и общался с Ягуаровой до тех самых пор, пока она не пошла ломиться в ванную. Но - по словам Ягуаровой - прежде, чем туда ломиться, она "быстренько поднялась к себе за полотенцем", чтобы уж ломиться с полной, так сказать, выкладкой. И вот в это как раз время Петраковский тоже теоретически мог войти в ванную и сделать все дела. Хотя можно ли за такое краткое время наделать таких именно дел, какие имели место быть в ванной? Бог его знает, думал Жмакин. И не факт ещё, что Ягуарова действительно заходила к себе за полотенцем. Никто подтвердить этого не мог. Хотя общими мнемотехническими усилиями удалось вспомнить, что да, полотенце на Ягуаровой в момент обнаружения трупа было. Но Петраковский не давал стопроцентной гарантии, что его не было, когда он с ней беседовал.

С остальными дело обстояло ещё хуже. Каховская до определённого момента, по её словам, находилась в своей комнате и мучилась мигренью - достаточно перманентное для неё состояние. Бутурлин гулял по территории не то в поисках невидимого врага, не то так, из общефилософских соображений, не то, наконец, просто из любви к вечерним моционам. Словом, гулял, и всё тут. Никого, разумеется, не видел в ходе своей прогулки. И его никто не видел.
- Я, знаете ли, на звёзды смотрел больше, чем по сторонам, - сказал Бутурлин. - Меня звёзды больше с некоторых пор интересуют, чем люди.
- Где-то я это уже слышал, - задумчиво протянул Жмакин. - Только по другому, вроде бы, поводу.

Громов находился на кухне, где пил сок. Один. Факты говорили о том, что сок в кухне в тот вечер был, и именно ананасовый, на чём настаивал Громов. Больше факты ничего не говорили. Замерить количество сока и уличить - было ли оно отпито или нет, как-то не получилось. Отец Афанасий молился. Чуть ли не о чаше. Жмакина поначалу это даже насторожило - экстатические предчувствия, хлыстовство, состояние аффекта и т.д. - но отец Афанасий сказал, что молится таким образом каждый день по три раза, утром, днём и вечером - и, по законам его веры, молитву его видеть никто не должен.

Сами Жмакин и Раскурдячный синхронным образом читали в своих комнатах. Опять-таки, и книги у них были. Но это ничего не доказывало.

Со Жмакиным сыграла злую шутку ложная предпосылка, что Динара ходила в ванную именно что принимать душ. Возможно, отрешись он от этой мысли и попытайся зайти с другой стороны, всё произошло бы несколько раньше...

Итак, в какой-то определённый отдельный момент времени каждый из подозреваемых находился один, находился в таком месте, где никто не мог его видеть - и, соотвественно, никто не мог подтвердить, что он именно там и находился. Иными словами говоря, каждый так или иначе мог из этого своего таинственного места отлучиться, забежать в ванную, порешить там Динару Джумангулову и благополучно вернуться обратно. Никого нельзя было исключить. То есть, Жмакин был уверен, что он-то этого не делал, а именно что честно оставался в своей комнате и читал книжку. То же самое относительно своих действий утверждал и Раскурдячный - но его слова Жмакин не мог взять на веру. Хотя, если до конца следовать букве справедливости, то и свои слова Жмакин тоже не мог взять на веру - впрочем, тут логика начинала проскальзывать и - словно бы - как-то покрываться рябью, как в телевизоре, когда вдруг на спутниковом канале спутник начинает выходить из зоны приёма сигнала - и изображение мутится, рябится и теряется. Только вот телевизор - будет ли он теперь? Пожалуй, что и нет. "Нам, людям нового мира, нужен ли будет телевизор?" - подумал Жмакин. "Или вернее - сможем ли мы вновь воспроизвести его технически? Пожалуй, что и нет." Жмакин скептически мысленно оглядел обитателей Виллы - и удостоверился, что среди них нет ни одного человека с явно выраженными техническими склонностями. Следовательно, грядущий мир будет миром гуманитариев.

Тут Жмакин встряхнулся (вероятно, от ужасающих видений мира гуманитариев, пронесшихся за мгновение ока перед его стекленеющими очами) и попытался вернуться к расследованию. Итак, алиби не было ни у кого. Может быть, чуть меньше времени для убийства было у Петраковского. То есть, ему теоретически было возможно быстро добежать до ванной, с катастрофической скоростью совершить это странное дело, галопом же спуститься вниз и снова занять своё место, с которого он убежал. Но ему пришлось бы ещё, помимо всего прочего, взламывать дверь. И, вероятно, по возвращении вниз в кресло, он был бы мягко говоря запыхавшись, чего никто из опрошенных за ним в тот день не вспомнил. Другое дело, что опрошенные не помнили ничего вообще, кроме самого главного - кроме этого изломанного и искромсанного тела на кафельном бледно-зелёном полу. Так что, по здравом размышлении, исключать Петраковского, пожалуй, всё же было нельзя. Да - пусть он остаётся на подозрении меньше остальных - но всё же остаётся.

И тогда следствие в лице Жмакина - и примкнувшего к нему Раскурдячного - зашло в тупик.
- Все могли убить? - спрашивал Жмакин. - Ведь так?
- Все, - подтверждал Раскурдячный. - Так.
- И никто не больше, и никто не меньше. У всех есть и повод, и возможность.
- Да, - мрачнел Раскурдячный.

Жмакин не знал, что делать дальше, какими путями направлять своё дедуктивное мышление. У сыщиков, про которых он в детстве читал в книгах, всегда были какие-то зацепки. Какое-нибудь неожиданное счастливое стечение обстоятельств наталкивало их обычно на правильный ход расследования, расположение предметов на полу - или звёзд на небе (что, в сущности, одно и то же) - подсказывает, какой из многочисленных вариантов предпочтительнее. У Жмакина ничего подобного не происходило. Или он не умел видеть эти самые предметы на полу. Возможно, они просто были слишком мелкими. Или слишком крупными - так тоже часто бывает.

Впрочем, зацепок не было до того момента, пока к Жмакину и Раскурдячному не пришёл отец Афанасий. Когда же отец Афанасий пришёл, весь ход расследования повернулся совсем в другую сторону.

Именно, случилось это как-то в час послеобеденных сумерек, то есть, и сумерек-то ещё не было как таковых, по причине летнего времени, но вот осенью в это время уже должно бы начинать темнеть. Жмакин и Раскурдячный сидели в комнате Жмакина, задумчиво жевали урюк - поскольку обитатели Виллы приняли решение использовать в пищу абсолютно всё, что можно было найти в окружавших Виллу пока ещё магазинах, не исключая десерты и деликатесы, всё, что могло храниться долго - и раскладывали очередной пасьянс из подозреваемых. Вот-тут то в дверь постучали. Постучали скромно, ненавязчиво, как-то очень интеллигентно постучали. Открыв дверь, Жмакин обнаружил за ней отца Афанасия - но, странное дело, в штатском. То есть, не было на сей раз на священнослужителе неведомых богов ни его повседневной чёрной рясы, ни специфического балахона, которым он покрывался на время молитв, ни даже чёток в руках не было. Отец Афанасий был сегодня одет в какой-то простенький шерстяной свитер - и отчего-то замотан в кашне, каких не носили уже лет двадцать.
- Можно? - спросил отец Афанасий.
- Пожалуйста-пожалуйста, - рассеянно разрешил Жмакин. - Что-то вас сегодня не узнать. По какому поводу смена гардероба?
- Видите ли, - отец Афанасий и говорил каким-то не своим обычным тоном, как-то тише и мягче. - Я хотел этим особо подчеркнуть, что пришёл к вам как лицо светское. Потому что если бы я пришёл как лицо духовное, то то, что я вам скажу, прозвучало бы, ну, не совсем адекватно тому значению, которое я на данный момент хочу этому придать. Агитационно бы прозвучало, что ли. Я бы не хотел этого. Я, как и все, я уверен, хотел бы полной объективности и непредубеждённости следствия.
- Ну так а кто против, святой отец? - вступил в разговор Раскурдячный. - Мы, пожалуй что, больше всех этого хотим. Только глухо всё. Пока.
- Возможно, я смогу направить вашу мысль в нужное русло. Прошу заметить особо, что заявление моё абсолютно добровольно, я полностью отдаю себе отчёт в своих словах и в тех последствиях, которые они, возможно, вызовут. Я меньше всего хочу кого-либо обелять или очернять. Я взываю к вашей беспристрастности ещё раз.
- Да говорите уже, - Жмакин утратил свою рассеянность и обрёл, напротив, нетерпение, очень уж заинтриговал его отец Афанасий своим вступлением. Да к тому же урюк в желудках вступал в свои права - и тоже сокращал количество времени, которое можно было бы потратить впустую.
- Вы знаете, - начал отец Афанасий, и его недлинный рассказ прозвучал в полной тишине, исключительно под аккомпанимент желудков Жмакина и Раскурдячного, которые затеяли такой лирический, пусть и несколько несвоевременный перепев, - до своего прихода в церковь я был врачом. Я считался неплохим врачом - и смею надеяться, что даже не утратил большинство своих навыков. Я считался настолько неплохим врачом, что пару раз меня даже привлекали в качестве эксперта при расследовании нескольких громких убийств в нашем городе - когда судмедэксперты были или заняты, или что-то там ещё с ними происходило. Я же всегда считал, что хороший врач должен стремиться к универсализму, как в средние века, должен стремиться к знанию как можно большего количества смежных врачебных профессий. Сам я был хирургом, но, в числе прочего, изучил и судебную медицину - изучил настолько хорошо, что одно время даже собирался писать по ней вторую докторскую. Но потом - потом произошёл один случай, как раз связанный с одним громким делом, по которому я тоже привлекался в качестве эксперта - и я ушёл сначала из медицины, а потом и из мира. Это не так важно, словом, докторская осталась недописанной. Это, впрочем, тоже не так важно. Ход истории подтвердил мою правоту в стремлении осваивать как можно больше врачебных профессий, как вы и сами можете убедиться. Врачи ближайшего будущего снова вынуждены будут стать Авиценнами и Парацельсами - знать всё, от акушерства до стоматологии включительно. И я решил восстановить свои навыки. Кто знает, возможно, я один из последних врачей вообще, оставшихся на территории Земли. Было бы бегством в кусты - и делом, явно неугодным богу - если бы я пренебрёг своим гражданским долгом в угоду религиозным убеждениям. Тем более, что нормы моей религии не запрещают мне совмещать проповеди с целительством. И для начала, раз пока больных у нас нет, я решил вспомнить свои навыки судмедэксперта и помочь вам в вашем расследовании, поскольку от результата его зависит слишком многое, может быть весь ход будущего развития человечества зависит. Как вы знаете - даже если вы не знаете всего того, о чём я говорил раньше - так вот, как вы знаете, тело несчастной девушки довольно долго лежало у нас в погребе в том виде, в котором мы его нашли в тот злополучный день. Я не знаю, почему мы медлили с его погребением так долго - возможно, вы тоже рассчитывали найти на нём отпечатки пальцев, как рассчитывал я.
- Рассчитывали, - прервал молчание Жмакин. - Только, как выяснилось, мы не умеем их снимать. То есть, у живых людей мы бы ещё смогли их взять, а вот с предметов, к числу которых ныне относится Динара, увы, никак.
- Я умею, - сказал отец Афанасий. - И скажу вам, что, если б вы даже и умели, это бы вам ничего не дало. Я решил провести всесторонее обследование тела до его погребения, пока оно лежало в погребе. Под видом посмертных бдений над телом, о которых, если вы помните, я говорил. Итак - во-первых, на теле нет никаких отпечатков пальцев. Совсем никаких. Но это не главное. Главное вот что. Вы помните, что у жертвы оторваны или отрезаны - или отрублены - словом, как-то отчленены пальцы. И вот я решил осмотреть раны, чтобы установить, чем это могло быть сделано. И я снова наткнулся на то, из-за чего я в своё время бросил медицину и ушёл в лоно церкви. Но теперь я как судебно-медицинский эксперт со всей ответственностью вам заявляю - понимайте это как хотите, но - эти повреждения не были сделаны рукой человека. Ни каким бы то ни было инструментом, управлявшимся рукой человека. Человек не мог это сделать в силу некоторых физиологических особенностей строения кисти - это не будет вам понятно. Словом - Динару убил не человек.

- Так, - Жмакин взял себя за виски. - А кто тогда?