Гангрена

Хаосы артиста Жмакина

Часть Вторая. Звери

После такого заявления отца Афанасия следствие как-то на пару дней застопорилось. Жмакин сначала никак не мог решить, правду ли сказал ему бывший врач или просто кого-то выгораживает. С другой стороны, если он выгораживает, то, выходит, не кого-то конкретно выгораживает, а всех подряд. Для чего бы это могло быть ему нужно - понять невозможно. Разве что секта отца Афанасия как-то уж особенно благорасположена была к роду человеческому в общем - и не допускала возможность убийства. Короче, Жмакин на некоторое время запутался. В сущности, он не мог доказать себе ни того, что отец Афанасий сказал правду, ни, напротив, того, что тот соврал - поскольку кроме отца Афанасия никто на всей Вилле сколько-нибудь существенными медицинскими навыками не располагал. К счастью, весть об открытии отца Афанасия пока вроде бы не дошла до остальных - потому что некоторое время перемены в их поведении не обнаруживалось. Всё так же каждый с подозрением косился на каждого, люди боялись оставаться в помещениях вдвоём и предпочитали собираться большими группами. Только Громов достаточно бесстрашно обходил в одиночестве дозором территорию Виллы и сам дом - да и то при этом мрачно и много курил и вполголоса пел какие-то тюремные баллады, для храбрости, очевидно.

В эту пору активность проявил Раскурдячный. То есть, он и вообще-то отличался живостью характера, непоседливостью и какой-то надоедливой вертлявостью, но до поры до времени все эти его особенности сглаживались тем пиететом, который он испытывал к Жмакину, и Мишка не высовывался. Но тут, увидев, что патрон в явном замешательстве, и что не помогают не то, что рассказы о Шерлоке Холмсе, но даже парадоксы патера Брауна не выводят из возникшего неожиданно тупика, Раскурдячный - из благих, исключительно из благих, судя по всему, побуждений - рьяно взялся за дело. Он подолгу стал пропадать у отца Афанасия. На вопросы достаточно ревностно к этому отнесшегося Жмакина Раскурдячный отвечал, что священник преподаёт ему азы медицинской науки в упрощённой форме и объясняет свою правоту наглядно. Они вдвоём - всё больше по ночам - шастали к телу и обратно. И не давали его зарыть. Уже Жмакин опасался, что в каком бы холодном погребе не содержался труп, так или иначе, он неизбежно должен начать разлагаться - и если к постоянному мыслительному напряжению ещё добавится запах гниющей плоти - то он просто сойдёт с ума. Однако шли дни, а запаха не было. Раскурдячный и отец Афанасий пропадали в импровизированной прозекторской почти каждую ночь, и в глазах Мишки, отоспавшихся часам к трём следующего дня, светился неподдельный азарт.

- И не надоело вам с трупом копаться? - недовольно спросил Жмакин день на шестой таких изысканий. - Один запах чего стоит. И чего вы там только ищете?
- Запах? - Мишка загадочно улыбнулся. - Вы чувствуете запах?
- Ну, нет, вообще-то, - признался Жмакин. - Странно даже как-то.
- Вот-вот. А насчёт того, что мы ищем - я думаю, что мы уже всё нашли. - Мишка снова улыбнулся, ещё более, как показалось, странно. - Идёмте сегодня ночью, я вам покажу кое-что. И всё - и можно будет её закопать наконец-то. Хотя чисто гигиенически этого, вероятно, и не требуется.

И вот в ночи, заговорщический Мишка повёл Жмакина в погреб, где лежало тело. Поначалу его обложили кусками льда из ледника и постоянно пополняли их запасы - но теперь труп лежал просто на бетонном полу, на какой-то ветхой подстилочке, в совершенно нетрупной позе, с раскинутыми руками и странно переплетёнными ногами, чуть на боку.
- Это вы её ворочали? - брезгливо поинтересовался Жмакин.
- Мы, кто ж ещё.
- На фига?
- Сейчас объясню. Видите вот это?
Тут Мишка подошёл к трупу, склонился над ним и приподнял его правую руку, буквально тыча Жмакину в лицо кистью с оторванными или иным каким-то способом отчленёнными пальцами.
- Ну, это я уже видел, - Жмакину было явно не по себе, как-то он не рассчитывал, что расследование происшествия может быть сопряжено с такими неприятными процедурами, как регулярное разглядывание многодневной давности трупов.-Все знают, что пальцев нет. Что это доказывает?
- Да не, не в пальцах дело. Точнее, не совсем в пальцах.-Раскурдячный поднёс обрубки совсем близко к глазам Жмакина. - Вот это вот видите?
Всё равно не сразу Жмакин догадался, что именно показывает ему Мишка. Раскурдячный, похоже, даже начал раздражаться такой ненаблюдательности своего непосредственного начальника. Он хотел, чтобы Жмакин обратил внимание как раз на то, что осталось от пальцев Динары. Обрубленные культяшки были как будто аккуратно прижжены чем-то сверху, торцы обрубков все как один были гладкие и приятные на ощупь, как бы эстетически обработанные что ли. Сама же оставшаяся кисть руки поражала неожиданной мягкостью и податливостью - причём не в смысле гниения, а такое вполне тёплое ощущение было, как бы вот спит человек давно. От лица Динары явственно пахло какой-то едкой субстанцией - которая, по всей видимости, и сохраняла тело в таком состоянии, не давая ему дальше разлагаться. Раскурдячный просто заставил Жмакина руками общупать почти всё тело Динары, везде находя ту же восковую упругость и эластичность.
- И, если вы принюхаетесь, то везде точно так же пахнет, - добавил Раскурдячный торжествующе.
- И что же выходит? - рассеянно спросил Жмакин, боровшийся с неожиданным для себя и не самым приятным из ощущений, которое едва не ввергло его в немедленную панику по поводу собственной личности.
- А выходит, что святой отец прав, - резюмировал Раскурдячный. - Не человеческих это рук дело. В неё явно введена какая-то жидкость, очевидно, путём укусов. Помимо отравляющего, жидкость, как выяснилось, оказала ещё и бальзамирующее действие на тело.
- А разве убийца не мог её забальзамировать? Человеческими методами, я имею в виду?
- Вы представляете себе, что такое процесс бальзамирования человеческими методами? Вы знаете, сколько для этого требуется времени и всевозможных вспомогательных материалов?
- Честно говоря, смутно, - признался Жмакин.
- Вот. А мне отец Афанасий объяснил. Я тоже ему такой же вопрос задан. Так что ещё хорошо и то, что коллектив дознавателей мыслит сходно. Значит, мы с вами удачно сработались, раз даже мысли наши направлены однолинейно.
- А что ещё хорошо? - осторожно спросил Жмакин.
- А вы не понимаете?
- Нет, ну лучше бы вы объяснили мне. А то вдруг мы с вами понимаем разное, и тогда все ваши слова насчёт однолинейности окажутся пустым звуком. Будет обидно.
- Ещё хорошо то, - Мишка сделал значительное выражение лица, - и это самое главное - что, доказав, что убийство Динары - не человеческих рук дело, мы автоматически выводим из-под подозрения абсолютно всех обитателей Виллы. Понимаете? Убийц среди нас нет. А значит - страх ушёл, можно опять не бояться.
- Вы думаете? - Жмакин с сомнением посмотрел на труп. - Хотел бы я разделить с вами ваш оптимизм. Вот скажите мне, Миша, вы, хотя бы примерно, представляете, какой зверь мог это сделать?
- Ннет, пожалуй.
- Но что-то об этом звере вы можете сказать?
- Ну, ничего приятного, видимо.
- И, - Жмакин снова посмотрел на труп, - он в доме. А теперь подумайте хорошенько и скажите мне, исчез ли ваш страх?
- Увеличился, - удручённо сказал Раскурдячный, после десятиминутного раздумья.

То постыдное ощущение, с которым безуспешно пытался справиться Жмакин, было острым сексуальным возбуждением, охватившим его в процессе общупывания трупа.

Дальше всё произошло более-менее так, как ему произойти и полагалось. Было созвано очередное общее собрание, на собрании Раскурдячный сидел с хитрым и значительным лицом и дружелюбно подмигивал любому, кто обращал на него недоумевающий взгляд. Даже Каховская на время оставила свой усталый вид и приободрилась как-то, во всяком случае, в глазах её впервые за всё это время появился хоть какой-то интерес. Потом Жмакину пришлось вставать, выходить вперёд и в речевой форме делать сообщение о том, что, по всесторонне проверенным данным, пускай косвенного характера, но, тем не менее, данным, которым в сложившейся ситуации можно доверять, выяснилось, что все присутствующие освобождаются от нависших над ними несправедливых подозрений. Смерть Динары Джумангуловой, по выводам следствия, была вызвана неизвестным животным - или, скажем, организмом биологического происхождения, появившимся, следует признать, неизвестно откуда, и в то же самое место скрывшимся после завершения своего страшного дела.
- Биологического ли? - ехидно, но и настороженно спросил с места Бутурлин.
- Что вы имеете в виду? - уточнил Жмакин.
- Ну, знаете, в такие времена, как наше, всегда существовала тенденция к появлению всевозможных инородных субстанций. Я имею в виду - инородных. Иного, стало быть, рода. Не всегда биологического, - Бутурлин значительно усмехнулся.
- Послушайте, не городите чепухи, - поморщилась Ягуарова. - Если вы ставите целью нас запугать, то вам это всё равно не удастся. Мы все люди тут, я надеюсь, здравомыслящие, - тут она посмотрела на отца Афанасия, вновь облачённого в свою рясу тире сутану, - и не думаю, что поддадимся на ваши мистические провокации.
- Ну да, ну да, - Бутурлин не то издевался, не то и вправду имел в виду то, что сказал минутой раньше. - Вот вы не поддавайтесь, да, на мистические провокации, не надо. А вот сделают с вами то же, что с вашей распрекрасной чуркой-моделькой, тогда посмотрю я на ваше здравомыслие. Точнее, не посмотрю уже. И даже не об этом я сожалею. А вот хотел бы я увидеть ваше здравомыслие, когда вы обернётесь и увидите того зверя, который будет вам пальцы обкусывать. Когда запах его почувствуете. Вы же человек, милочка, вы всего лишь человек, к тому же, русский человек, как кажется, и к тому же женщина. Можно быть сколь угодно здравомыслящей, но в глубине-то души догадываетесь вы, кто это мог быть, а?
- Прекратить панику! - как-то визгливо, но, вроде бы, достаточно авторитетно, оборвал его Жмакин с ораторского места. - Потусторонее происхождение существа, умертвившего Динару, исключено. Существо вполне материально, правда, какие-либо догадки относительно его внешнего облика, мотивов поведения и возможных местах обитания строить пока трудно.
- Какие, к ебеням, могут быть мотивы поведения у крысы? - спросил Петраковский, предварительно громко рыгнув. - О чём вы говорите? Вы соображаете чуть-чуть? Это зверь - значит, управляется он инстинктом. Не знаю, уж, охотничьим, или оно просто территорию свою охраняло - в любом случае, это нормальное для него поведение, видимо. Стало быть, это хищник. И я предлагаю принять меры к его отысканию и истреблению. Это самое лучшее, что мы сейчас можем сделать. Иначе мы так и будем трястись тут от страха до скончания дней. Меня лично это не устраивает.
- Следствие посовещается и примет решение на этот счёт, - сообщил Жмакин. - Ваши пожелания будут учтены. Нельзя исключать и того факта, что это животное мутировало под влиянием вируса в какой-то новый, неведомый человечеству до сей поры вид - а следовательно, мы не знаем и не можем знать, как с ним бороться. В любом случае, я прошу всех сохранять спокойствие, ясность ума и проявлять предельную осторожность. Для борьбы с неведомой опасностью нам понадобятся все доступные нам человеческие ресурсы.

Народ разошёлся по комнатам в явной панике, хотя все усиленно пытались её скрыть. Раскурдячный отчего-то широко и масляно улыбался. Вообще, создавалось такое впечатление, что ему вся эта катавасия доставляет огромное, физическое почти удовольствие. Жмакин даже начал было снова его подозревать, дескать, не он ли взрастил зверя и лелеет его где-нибудь на задворках, но Раскурдячный сам поспешил всё объяснить, и получилось у него довольно вразумительно.
- Понимаете, мне претит бездействие. Большую часть своей юной жизни я провёл в нарастающей подростковой тоске и скуке. Я даже, грешным делом, полагал, что так и пройдёт вся жизнь. От этого я делался мрачен и принимал наркотические вещества. И тут чума. Я проснулся - образно говоря, разумеется, по-настоящему это происходило не так быстро - и понял, что вот оно, началось что-то большое и настоящее. Да даже неважно, настоящее или нет, действие какое-то началось, экшен, как говорят. Я вообще люблю экшен. А потом как-то и чума замерла, тоже началась рутина и всякое такое. И вот теперь - теперь я чувствую, что экшен-то как раз и начинается. Уже такой, реальный, знаете ли, экшен. А вы не подумайте, я не почему-то радуюсь. А именно только поэтому.
- А какие наркотические вещества ты принимал? - спросил Жмакин. Почему-то у него установились такие странные отношения с Раскурдячным, что Мишка обращался к нему на "вы", Жмакин же в ответ достаточно фамильярно "тыкал". И обоих такое положение вещей устраивало.
- А всякие, - Раскурдячный с улыбкой отмахнулся.
- Экшен… А вот ты не боишься, что в процессе этого экшена можешь реально, как ты выражаешься, пострадать? Вот больно тебе сделает чудище это? Реально больно? А то, глядишь, вообще сожрёт, как Динару? Не боишься?
- А вы считаете - может?
- Я, Миша, ничего не считаю по поводу этого существа. Я не представляю, чего от него можно ждать. Но - честно - не удивлюсь, если оно ещё жертв захочет.
- А на фига ему? Ведь вот Динару оно не сожрало.
- А пальцы?
- А что, вы думаете, оно исключительно пальцами питается? То есть, вот другие органы человеческого тела ему в принципе не по вкусу?
- А ты проверь - насчёт других органов, - цинично посоветовал Жмакин. - Я те даже подскажу, каких именно.
- Зачем вы меня запугиваете? - Раскурдячный как-то резко сразу скис и скуксился.
- Я не запугиваю. Я пытаюсь изложить тебе ситуацию так, как я её вижу. Радостного мало тут. Понимаешь, Миша, есть экшен и есть экшен.
- Понимаю, - задумчиво протянул Раскурдячный.

Надежды на то, что с открытием отца Афанасия страх уйдёт с Виллы, умирали не родившись. Даже толстокожий Петраковский признавался, что от неясных шорохов по ночам у него заходится сердце, он просыпается и минут пятнадцать лежит, исполненный одышки и холодного пота. А надо сказать, что таких подозрительных звуков теперь стало довольно много. Или просто теперь стали на них обращать повышенное внимание. Но явно - в доме кто-то ещё жил, помимо известных Жмакину обитателей. Где-то в неведомых глубинах здания шла какая-то непонятная, но целенаправленная возня, шуршание и - как предполагал Бутурлин - прогрызание отверстий. Было похоже, правда.

Каховская, к примеру, вообще перестала выходить из комнаты. Ну, то есть, только в туалет и в душ. И то - двери она не закрывала - и просила Громова сторожить её снаружи. Зрелище было достаточно забавное, но Жмакину вполне по-человечески понятное. Ему самому-то было страшно. Бутурлин настаивал на том, что это обыкновенные крысы, разве что как-нибудь мутировавшие в процессе переноски человеческого вируса. Остальной народ активно ему не противоречил, но и вроде бы не соглашался.

Дней через пять Жмакину надоел свой собственный страх. Он и правда решил организовать экспедицию по нахождению и истреблению загадочного существа. И первым делом решил он с этой целью посетить Громова, как человека, наиболее из всех собравшихся сведущего в военных и псевдовоенных операциях. То есть, отчего-то хотелось Жмакину завязать с Громовым некие более тесные контакты, чем-то таким он привлекал его. Жмакин, ещё в дочумное время, в бытность свою артистом балета, отчаянно лелеял свою маскулинность, менял, как уже говорилось, половых партнёрш с оглушительной частотой, ходил в тренажёрный зал, где накачивал мускулы путём монотонного выполнения определённых упражнений с отягощениями. Очень он там гордился, в том дочумном тренажёрном зале, что никто не догадывался о его профессии. И не мог бы догадаться, как полагал Жмакин. Нет, самому ему очень нравилось танцевать, вот этот вот момент, когда он падал убитым Тибальтом в прокофьевских "Ромео и Джульетте" неизменно - лет восемь что ли подряд? - наполнял его сердце священным трепетом, а глаза оргазменной какой-то влагой наливались. И всё же - Жмакин бы не хотел, чтобы мужчины из тренажёрного зала узнали о его профессии. Это было сложно объяснить, он даже и стыдился этой вот двойственности своего отношения к профессии - и понимал, что стыдиться нечего, раз его труд приносит ему и радость, и финансовое благосостояние. Но вокруг царило расхожее представление о людях его труда как о именно что маскулинно неполноценных, как о людях, поголовно обладающих тем, что не так давно ещё называлось "нетрадиционной ориентацией", и что мужчины из тренажёрного зала называли простым русским словом "пидарасы".

Жмакин задумался, а будут ли теперь эти самые пидарасы. Вот теперь, после чумы. И, если будут - ведь это должно быть два первых мужчины, которые захотят это сделать друг с другом, а, при условии, что натуральных (тут он несколько запутался в изложении, но суть мысли продолжала оставаться для него ясной), так вот, при условии, что натуральные гомосексуалисты повымрут - значит, это должны быть два нормальных мужчины, которым вдруг, вот раз и захочется сделать это друг с другом.

"Куда катится мир?" - внятно подумал Жмакин. И в эту чумную годину, в момент, когда из всего человечества в живых, по предположениям, могло остаться процентов пять, не больше - и это по самым радужным предположениям - эта его внятная мысль прозвучала особенно внятно. И актуально.

Итак, поэтому-то Жмакина и тянуло к подобного рода типам. Ему казалось, что, общаясь с ними, вот выпивая пиво (чего он никогда не мог себе позволить), парясь в бане или беседуя о бабах в самом низменном смысле этого слова, он лишний раз подтвердит и докажет сам себе, что нет, что балет не обязательно ведёт к педерастии, что можно быть неплохим танцовщиком, пусть не гениальным, на это Жмакин не претендовал, но неплохим техничным мастером своего ремесла, и оставаться при этом нормальным мужчиной. Раз его принимают за своего - значит, всё хорошо, потому что фальшь эта братия чует за версту.

"Вот ведь и Барышников", - снова внятно подумал Жмакин и постучал в дверь Громова.

На стук ему отзывов не последовало. Жмакин поколебался слегка и толкнул дверь, которая, понятное дело, оказалась незаперта. Громов сидел за столом в футболке, подчёркивавшей рельефность его мускулатуры - и рисовал. То есть, сначала Жмакин не очень понял, что именно он делает, он увидел лишь, что Громов склонился над листами бумаги с карандашом в руках. Но, подойдя ближе и несколько наклонившись - ох уж эти вопросы такта! - он углядел, что Громов, как-то довольно урча вырисовывает на листе бумаги забавную свинушку в каске не то в велосипедном шлеме. За свинушкой вился шлейф из искр, из чего следовало, что зверушка летит по воздуху, широко раскрыв глаза и делая залихватские пассы передними лапками. Как раз они-то у Громова не очень получались, он стирал их и приступал снова.

Жмакин кашлянул. Громов приподнял голову, увидел неожиданного посетителя и по-детски закрыл рисунок руками, полуприлёг на стол всем корпусом.
- Ты зачем тут? - спросил он у Жмакина с отчётливым выражением агрессии в голосе.
- Я, собственно, поговорить с вами хотел. Про убийство и вообще.
- А чего, стучать не учили?
- Я стучал. Вы, по всей видимости, были увлечены и просто не услышали. Я честно стучал.
- Ладно. Короче так. Ты ничего не видел. Понял?
- Разумеется, зачем мне кому-то об этом рассказывать. Хотя, откровенно вам скажу, у вас хорошо получается. Я и предположить не мог бы, что вы так хорошо рисуете?
- Чо, серьёзно понравилось?
- Серьёзно. Смешной такой поросёнок.
- Это не поросёнок, - Громов уже довольно улыбался, и не стремился особенно загораживать картинку. - Это Суперсвинья Хрюша.
- Тем более.
- Раз уж ты увидел, я тебе могу ещё показать, если интересно.
- Очень интересно. Я вообще считаю, что человек без хобби многое теряет в этой жизни. Надо переключать внимание и вообще. Иначе мозговая деятельность, направленная только на одну какую-то сферу большую часть активного времени, даст сбой. Перегорит, другими словами, - поделился соображением Жмакин, который сам никогда, сколько себя помнил, не имел активного хобби. Разве что вот сейчас оно появилось в виде следственных действий.
- Ну, может, это только сейчас хобби. А потом, глядишь, и не хобби станет. Дети же не вымрут окончательно с этой чумой, как вы считаете? - Громов снова перешёл на "вы". Манера обращения к собеседнику у него, похоже, полностью зависела от собственного настроения.
- Не исключено, что какие-то дети где-нибудь каким-нибудь образом и выживут. Хотя, откровенно говоря, мне это представляется довольно проблематичным. Организмы детские слабее и более подвержены вирусам, чем у взрослых. Но в любом случае, после чумы неизбежно родятся новые дети. Уж от этого мы никуда не денемся.
- Вот. А книжек детских новых не будет. А у меня вот уже почти три истории готово. Это, видишь ли, комиксы я рисую. "Приключения Суперсвиньи Хрюши". Имя, конечно, такое, неоригинальное, но я думаю, потом можно будет его поменять, если что. Вам правда нравится?
- Правда. Очень смешная свинка.
- Она и должна быть смешная. Но поступки совершает хорошие. Спасает там всех, мальчиков-девочек. Зверюшек других.
- Замечательно. Детские книжки должны быть добрыми. Это вы верно решили.
- Как думаешь, получится у меня раскрутиться с этим делом?
- Очень вероятно. Действительно, у детей нового времени будет неизбежная потребность в новых героях. Это закон.
- Ты второй, кто это видит. До тебя эта, убитая, случайно как-то меня застала. Я, честно говоря, не хочу пока никому показывать. Копирайт, сами понимаете. Воруют.
- И правильно. Пока не готово, я бы тоже посоветовал скрывать. А потом выстрелить на рынок с готовыми историями. Вы и сочиняете сами?
- Сам. Пытаюсь. Только с историями у меня туговато выходит. Какие-то они однообразные все, если честно.
- Ну, это ничего. Вы ещё постараетесь, и всё получится.
- Надеюсь, - Громов о чём-то задумался. - А вы о чём поговорить хотели?
- Я, знаете, о звере этом интересуюсь.
- В библейском смысле? - спросил Громов.
- Да нет, зачем же в библейском. В самом что ни на есть житейском. Как вы полагаете, кто бы это мог быть?
- Честно говоря, я не очень знаю. Вот политик говорит, что это крыса.
- Но крысы ж не могут такими огромными вырастать, - Жмакин никак не мог принять версию Бутурлина.
- В сущности, что мы знаем о крысах? - задумчиво спросил Громов. - Мы же вроде вывели - и вы присутствовали - что животное - мутант. Чем и страшно. И я лично не вижу, почему бы это не быть и крысе, в частности. Мало ли какие изменения могли произойти с крысой под воздействием да, вируса человеческой чумы. А тем более, эта чума - она и не чума ведь, правда?
- То есть? - Жмакин до сих пор не мог прийти в себя от необычной словоохотливости Громова и от нетипичной для него плавности изложения. Хаос начинал побеждать - люди представали с неожиданных сторон. Ничего нельзя было принимать на веру. А тут ещё и этот зверь - в самом житейском смысле слова.
- Ну согласись, что это ведь и не чума. Ну как тебе объяснить? Вот понимаешь, вот я кто?
- В каком смысле? - нить разговора медленно ускользала от Жмакина.
- В профессиональном. Вот ты кем меня считаешь?
- Ну, я не знаю. Телохранителем, что ли.
- Вот. И это не совсем так. То есть, я и телохранитель тоже, но не только. Понимаешь?
- Не совсем.
- Ну, блин, ну, как тебе объяснить. Короче - условно меня можно называть телохранителем, хотя круг моих обязанностей и намного шире. Но - чтобы не путать вот тебя и остальных, чтобы как-то соблюдать какие-то условности - если называть меня телохранителем, то я не обижусь. И условно это будет верно. Но только если условно. Если мы примем некоторые условия.
- Это, кажется, называется терминологической кондициональностью.
- Всё может быть, - Громов посмотрел на Жмакина с явным подозрением, и Жмакин решил, что всё-таки перегнул палку. - Так же вот и с чумой. Мы условно называем её чумой, хоть на самом деле это совсем и не чума.
- То есть, вы имеете в виду, что мы используем этот термин лишь как эквивалент названия наиболее страшной болезни за известную нам историю человечества, просто потому, что окончательно адекватного термина не существует?
- Во-во, - Громов снова стал лаконичен и оглядывал Жмакина исподлобья. - Именно этот… экви.. валент. Ведь по правде это не чума.
- И наше кондициональное использование данного термина во многом обусловлено нашим мистическим страхом перед неизведанным - в виде этой новой болезни - подобно тому, как в средние века сама чума персонифицировалась и являлась источником разнообразных метафизических страхов?
- Ну, ты понял, я вижу. Молодец ты. Не зря мы тебя старейшиной выбрали. На лету всё схватываешь, - странным образом взгляд Громова не соответствовал одобрению, выражаемому им вербально. - Так вот. Раз это не чума, то бог его знает, как она влияет на крысу. И опять же - может это и не крыса вовсе. А этот, ну ты в курсе, ты сам говорил…
- Эквивалент? - услужливо подсказал Жмакин.
- Во-во. Эквивалент крысы. Но, чтобы не вдаваться в ненужные детали, давайте считать, что это крыса.
- Но почему? Ведь, вполне возможно, располагая более точной информацией о природе этого существа, мы сможем предпринять более эффективные меры к его поимке и истреблению.
- На фига тебе его ловить? - Громов равнодушно посмотрел в стену.
- Ну ладно, пусть только истребления.
- А ты уверен, что хочешь точно знать, что это такое? Я вот совсем не уверен. Даже, пожалуй, наоборот. Я, скорее, уверен, что не хочу знать, что это такое. Меня вот и хозяйка моя всё пытает - что это может быть такое точно. В панике женщина, сразу видно. На грани держится.
- Эквивалент хозяйки, - неизвестно для чего сказал Жмакин.
- Пускай так. Так чего ты от меня хочешь-то?
- Ну, если вы помните, вас некогда выбирали как бы моим помощником по части безопасности. И я, собственно, обращаюсь к вам как лицо вполне официальное. И прошу разработать и представить мне в течение самого ближайшего времени программу по истреблению вредного существа - эквивалента крысы.
- А, вон ты чего, - Громов почесал в затылке. - Ладно, начальник, будет сделано. Представлю. Тока это - мне в письменной форме иногда тяжело бывает мысли излагать. Так я можно устно?
- Разумеется.
- Тогда ждите, будет готово через день-два.

Жмакин откланялся и покинул комнату, до глубины души поражённый метаморфозами, которым буквально на его глазах подвергался эквивалент телохранителя. Позиции в борьбе с хаосом требовали срочного укрепления.

Как укреплять позиции, Жмакин пока толком не представлял - и решил беседовать с людьми. То есть, в его представлении, простой разумный ход беседы мог вернуть Виллу в состояние относительного покоя, в котором она и её обитатели находились до нападения. Жмакин решил выяснить, кто что думает по поводу неведомого животного и возможных методов с ним борьбы. Всё равно, он рассчитывал более всего на доклад, который подготовит Громов - но и мнение остальных нельзя было сбрасывать со счетов. Дело в том, что, если операция всё-таки будет проведена, то, вне всяческих сомнений, участие в ней должны были принять как минимум все мужчины Виллы. По всему судя - животное было очень и очень опасным. И, видимо, значительных габаритов. И для достижения наилучших результатов все крысоистребители должны бы действовать сплочённо и слаженно. А для того, чтобы обеспечить сплочённость и слаженность их действий, как это представлялось в стратегическом мозгу Жмакина, надо было достичь такого положения вещей, при котором каждый из принимающих участие в операции чувствовал бы - пусть даже и обманывался бы он на этот счёт - что его мнение важно, что к нему прислушались, что вот эту вот колотушку взяли именно потому, что он лично её присоветовал. Поскольку Громов своей агрессией всё равно мог всё загубить. Командовать собственно операцией, так или иначе, предстояло ему, Громову - и никому неведомо, как скажется на нём осознание власти над людьми. Вот про себя Жмакин мог сказать, что на него власть не оказала никакого развращающего воздействия, а скорее, даже повлияла положительно. Вот именно - он стал частенько замечать за собой склонность к стратегическому мышлению, к глобализации, к обобщениям, вроде того, что будет ли это хорошо для населения или нет.

Свои мысли по поводу зверя Жмакин более-менее знал, хотя не до конца мог сам себе их сформулировать. Ему не очень верилось, чтобы это могла быть крыса. То есть, да, он признавал вариант мутации - даже считал, что это единственный вообще возможный вариант - потому что очень уж чудовищно загадочное существо извело Динару, да и потом, сложно представить, чтобы обыкновенная крыса могла бы вырасти до таких необыкновенных размеров только благодаря естественной кормёжке и проживанию пусть даже в самых льготных условиях.

- А почему вы вообще решили, что это крыса? - спросил он Бутурлина, который и был, собственно, пионером в выдвижении этой идеи.
- Ну, а кто ещё? Хищники в домах не живут, при всём уважении. Что-нибудь слишком уж такое экзотическое просто не выжило бы в нашем климате.
- А мутации? Все же твердят про мутацию?
- Но до мутации оно должно было как-то сюда доползти.
- Почему до? - с логичным, хотя и несколько демагогичным политиком Жмакин тоже незаметно приобретал этот вот дотошный и аргументированный способ ведения беседы. - Оно могло мутировать где-то там у себя - чума же везде - а потом уж приползти сюда.
- С какой такой радости? Не понимаю. Проще предположить, что это какое-то наше местное нормальное обычное животное, под воздействием нашего местного, адаптированного именно к нашим условиям вируса мутировало во что-то вот подобное, отрывающее чуркам пальцы.
- Как не стыдно, - Жмакин сам устыдился своей дидактичности, но сказать больше отчего-то было нечего.
- Почему стыдно? Если бы это существо было человеком и умертвило бы свою жертву более гуманным путём, я, не скрою, был бы по-своему вполне удовлетворён. Но поскольку, увы, оно не разбирает (разве что на вкус), где чистая раса, а где всякие выродки и подонки, то я, скорее, обеспокоен. Это мягко говоря.
- То есть, вы считаете, что нам следует бояться этого неизвестного животного?
- Ну как вам сказать, молодой человек? Во-первых, я хочу это повторить ещё раз, я не считаю это животное безоговорочно неизвестным. Я, видите ли, материалист - и материалист сугубый. Мне удобно считать, что это мутировавшая крыса. Пусть это не совсем даже и так, в конечном итоге, когда мы её поймаем, только тогда мы сможем рассмотреть её в деталях. А насчёт страха - ну, да. Я бы не хотел очутиться в ночи с ней где-нибудь один на один.
- А вы уверены, что мы поймаем это животное?
- Если мы грамотно организуем кампанию по поимке - или уничтожению - то поймаем точно. Всё-таки, оно зверь. А мы человеки. Мы должны перехитрить его как-то, в любом случае.
- Непонятно всё это, вы не находите? - задумался Жмакин.
- Нахожу, - готовно отозвался Бутурлин. - А что именно непонятно, простите?
- Да вот понимаете, все говорят про крысу, или, как остроумно выразился господин Громов, эквивалент крысы - но как могла простая крыса, пусть даже подвергшаяся мутации и всё такое, как могла она такое проделать с взрослой молодой здоровой женщиной?
- Во-первых, вы меня тут запугивать не пытайтесь, - впервые с начала беседы Бутурлин заговорил со Жмакиным в своём привычном политико-дидактичном тоне. - Если вы по поводу потусторонних сил, то это к батюшке обращайтесь, этажом ниже, не ко мне. А ежели во-вторых, то кто вам сказал, что крыса эта была она? Знаете, раньше, в дочумные времена, полчища саранчи уничтожали там гектары и гектары урожая. А казалось бы - что за букашка, саранча какая-то.
- Не скажите, - перебил Жмакин. - Вы видели когда-нибудь саранчу вблизи? Вот одну конкретную особь?
- Не приходилось.
- А я видел. Очень неприятное, доложу вам, зрелище.
- Ну пусть неприятное, допускаю. Одна крыса обыкновенная тоже не баба из "Плейбоя" в смысле посмотреть. И тем не менее - объединяясь, они представляют собой достаточно грозную силу, чего нельзя никак сказать о них, когда они представлены в единственном экземпляре.
- То есть, крысы? Не крыса - а крысы?
- Возможно, стаи.
- Не знаю, - Жмакин всё равно не мог избавиться от своих сомнений. Что-то он больше склонялся в сторону змеи какой-нибудь или прочей какой гадости. - А вы лично примете участие в походе по их уничтожению?
- Ну, вы ж у нас староста, - иронически похлопал его по плечу Бутурлин, явно обиженный в своё время тем предпочтением, которое было отдано Жмакину всего лишь по простому принципу приоритета срока давности. - Вот вы прикажете, и приму.
- А я не хочу приказывать, - Жмакин в ответ достаточно высокомерно снял руку Бутурлина со своего плеча. - Я считаю, что будет лучше, правильнее, что ли, если каждый мужчина добровольно присоединится к истребительному отряду.
- Ну, как угодно. Хотите - можете сразу меня записывать. Я готов.

Жмакин вышел от Бутурлина в странной меланхолии. Отчего-то все как один остановились на варианте с эквивалентом крысы. Но что-то тут не сходилось, Жмакин пока ещё не мог понять, что, но чувствовал какое-то провисание, что ли, в этой теории. Кроме того, он думал о том, что теперь, с одной стороны, не будет уже, вероятно, саранчи (или она мутирует, и чем всё закончится в таком случае, неизвестно). Но с другой стороны - больше и "Плейбоя" не будет. Все вот эти пышногрудые искусственные красотки лежат сейчас где-нибудь - и хорошо ещё, если в могилах - безобразно изъеденные чумными язвами.

"Вот и на фига оно всё надо было?" - грустно подумал Жмакин в этой связи.

В течение следующего дня он совершил остальные визиты. Вместе с тем, в поведении Громова наметились тревожные странности, что поспособствовало нарастанию на Вилле паникёрских настроений. Именно, стал он жаловаться на боли в желудке. То есть, он, конечно, не сразу стал жаловаться и не целенаправленно - он не ходил по Вилле и не говорил каждому встречному-поперечному о том, как ему худо и как у него всё болит в желудке. Нет. Просто как-то так сложилось. Душевая, как уже говорилось, на Вилле была одна. После происшествия с Динарой некоторое время народ боялся туда ходить вообще. Но природа взяла своё, и постепенно сначала женщины снова стали выбираться в душ. Делали они это теперь по двое и не запирали дверь на задвижку. Расчёт был на то, что, если уж судьба им выпадет столкнуться с чудищем, то двоих зараз оно никак не ужрёт, и вторая, та, которой повезёт больше, успеет выскочить и позвать на помощь. Другое дело, что, пока подоспеет та самая помощь, вторая, менее везучая барышня могла оказаться уже и не барышней никакой вовсе, а, как бы это помягче выразиться, телом, отягощённым, правда, первичными (и вторичными) половыми признаками, но воспользоваться ими никак не в силах. Сначала женщины фаталистично уповали на судьбу и разные прочие подобные явления - дескать, раз суждено, так суждено, зато погибнет вторая не зря, а во имя истребления монстра. Затем же как-то стало им и от этой мысли не очень весело на душе, и стали они с собой брать в душевую ещё кого-нибудь из мужчин. То есть, не совсем в душевую, разумеется, а за дверью постоять. На стрёме как бы. И жители Виллы выработали довольно эффективную, как им казалось, систему оповещения. Неожиданно народно-умелый Петраковский вырезал всем из древесины ясеня, поваленного, по всей видимости, давней бурей за домом, некие такие свистульки. Издавали они удивительно противный, но громкий звук. Не услышать его можно было только отойдя за пределы собственно дома на расстояние метров двадцати. И вот - когда женщины утром и вечером ходили в душ - на Вилле объявлялась всеобщая мобилизационная двадцатиминутка. Никому в это время не разрешался выход за пределы дома, все должны были находиться в своих комнатах при открытых дверях и быть готовыми сорваться на помощь по первому сигналу. Другое дело, что поможет ли она, та помощь? Жмакин старался об этом не думать.

Через некоторое время мужчины Виллы тоже стали ходить в душ по двое. Не то, чтобы они сильно боялись, но осторожность никому ещё никогда не вредила. И проявления её в разумных пределах совсем не свидетельствуют ни о трусости, допустим, ни о недостатке мужественности. Наоборот, рациональность в вопросах выживания всегда вызывает уважение у людей думающих и дальновидных. Иных же на Вилле не было. Поэтому, когда кому-то из мужчин выпадал черёд помыться в душе или там вымыть голову, то второй на всякий случай тоже либо стоял под дверью, либо даже присутствовал непосредственно внутри. То есть, даже под дверью могла постоять и женщина - и тогда внутри было обязательно двое мужчин. При этом никаких посторонних мыслей ни у кого не возникало - а задвижка в двери никогда не запиралась - а если и возникало, то умело скрывалось.

Это что касается душевых. Туалетов же на Вилле было несколько. Не так много, не на каждом прям этаже, но три было. Один совмещённый с как раз упоминавшейся душевой, два других отдельно. Опять же, после смерти Динары решили в туалет, который с душем вместе, больше не ходить - просто на всякий случай, а два других чётко разделить на мужской и женский. Туда ходили по одному - потому что вроде бы повода бояться пока не было, но со свистками всё равно. Просто потому что теперь - ещё и после того, как по ночам разные люди слышали шебуршание и как бы вздохи где-то там, внизу, - теперь везде ходили со свистками.

И сначала стало так, что Громов зачастил в мужской туалет. Притом, он же должен был готовить рапорт или программу действий, которую обещал в устной форме представить Жмакину на рассмотрение и утверждение в течение трёх дней, как они договаривались. И Жмакин как-то не очень обращал внимание на его частые отлучки в туалет, тем более, что поначалу он не очень обращал на них внимание. Пару раз Жмакин стучался к Громову в комнату получить беглую консультацию по каким-то текущим вопросам правопорядка, но того всякий раз не оказывалось. И в местах общественного скопления народа тоже его не наблюдалось. Паника, нахлынувшая на Виллу сразу после убийства Динары, и получившая как бы вторую волну поддержки после общего утверждения мнений по поводу эквивалента крысы, как это всегда теперь называл про себя Жмакин, так вот, эта паника вынуждала народ по большей части собираться в дневное время ну хотя бы по двое, просто так, на всякий случай, чтобы друг за другом присматривать, пусть не пристально, но более-менее постоянно. Тенденция эта шла, что называется, из низов и имела абсолютно добровольный характер, никто никого к этому не обязывал. Как-то само получилось, и всё тут. Потом все это заметили и озвучили, но собираться от этого не перестали. Только три человека как-то не очень или не всегда поддерживали эту манеру поведения. Точнее, двое не поддерживали не всегда, а один человек (или вернее, одна) не поддерживал вообще, то есть, совсем. Во-первых, сам Жмакин считал своим долгом ни на миг не отвлекаться от расследования, насколько только это возможно, исключая, понятное дело, время, необходимое на удовлетворение базовых человеческих потребностей. Следовательно, не всегда у него было время посидеть и пообщаться с народом в каминном зале, который де-факто стал местом общих сборов, этакой сухопутной кают-компанией. Иногда он мог посидеть и поддержать праздную беседу, когда с далеко идущей целью рисования психологического портрета собеседника, когда просто ради того, чтобы дать отдохновение мозгу. Особой, которая не участвовала в этих общих разговорах, карточных играх и прочих невинных забавах семейного даже можно сказать толка вообще, была Ирина Каховская. Она теперь крайне редко выходила из своей комнаты, только по естественным нуждам и иногда чтобы поесть. Иногда же она и пищу тоже просила приносить ей в комнату. До поры до времени просила только Громова, потом стала просить и кого попадётся. Потому что третьим человеком, в ком неожиданно проснулась страсть к уединению, стал сам Громов. То есть, бывали такие дни, когда его вообще было очень трудно найти, практически с самого утра до самого вечера. Нет, голос его доносился из разных уголков Виллы, но недолго, фразы были отрывисты, как бы бросаемы мимоходом. Но увидеть его бросавшийся на голос Жмакин смог разве что раза два, не больше. Сначала Жмакин естественным образом подумал, что Громов сосредоточенно готовится к изложению программы действий, и совершенно логично при этом избегает ненужного общества, которое могло бы помешать его мыслительному процессу, а то и просто сбить его с какой-нибудь удачной идеи. Ну не производил Громов впечатление быстроумного человека.

И лишь в разговоре (следующем из серии намеченных) с Петраковским открылись у Жмакина - нельзя даже сказать, что глаза, открылись новые подробности (но тогда не у Жмакина) относительно Громова.

Как у него было намечено, Жмакин пришёл поговорить к Петраковскому про эквивалент крысы. Как Жмакин замечал и ранее, в общении наедине Петраковский проявлял гораздо меньшую развязность и невоздержанность на язык, чем в публичных диспутах, что наводило на мысли о наигранности этой его манеры. Даже по поводу ЭК Петраковский высказал, тем не менее, оригинальное мнение.
- Я считаю, что это насекомое какое-то. Или насекомые. Насчёт мутации - да, я согласен. Вирус реально вызвал неизведанную мутацию. Но с вариантом крысы я не вижу нормальных перспектив. В том смысле, что не может это быть крыса. Я как рассуждаю?
- Как?
- Я так рассуждаю - крыса животное хоть и неприятное, но всё-таки млекопитающее. Млекопитающие, конечно, разные бывают, но такого скотства над своим собратом-млекопитающим позволять себе, я полагаю, не будут. Ну да, ну пусть мутант - но не до таких же величин. Пусть бы убила, но проще надо как-то быть, проще убивать, рациональнее. На фига так мучить-то? И самой мучиться? Я полагаю, крыса тоже не дура, чтобы тратить своё время на откусывание пальцев и прочую непонятную ерунду. Короче, млекопитающие - существа со сходным строением мозга. До такого извращения вряд ли дойдут. Тут, по-моему, нужно совсем другое мышление, в чистом виде агрессия по отношению к другому биологическому виду. Я, конечно, биологию плохо учил, ну, то есть, не специалист я, но я полагаю, что такое поведение встречается только у насекомых. То есть, их много было, не одно насекомое, понятно. Все мутанты. Поэтому и следов никаких. Много их, но они всё равно мелкие. Сделали своё дело, и в щёлки разные позаныкались. И, кстати, следы - вот это вот, как запаленное, помнишь ведь?
- Помню, - подтвердил внимательный Жмакин.
- Ну. По-моему, моя версия гораздо лучше это объясняет, чем крысиная версия. Ну что должно произойти с крысой, чтоб она начала выделять из себя такую хрень?
- Как что? Вы же сами говорите - мутация.
- Ну, знаешь, есть мутация и есть мутация. Понимаешь, с чего им так глобально мутировать-то? Это ж не космическая никакая байда, всё же наш земной вирус, я полагаю. Только что новый какой-то, неизведанный.
- А вот откуда он взялся?
- Ну откуда ж я-то знаю? Ладно, даже пускай из космоса и взялся, хотя это муть, по-моему. Всё равно - посмотри - что он с людями делает?
- Убивает, как это не странно, - съязвил Жмакин.
- Ага, да, убивает. Но ведь не уродует никак при этом. У них же, у покойников, рожа ничем не покрывается, слюна там отравленная не каплет, сыпи нет никакой. Внутри, я читал, тоже никаких радикальных там, патогенных изменений не происходит. Раньше, когда их вскрывали ещё, врачи писали рапорты. Когда врачи ещё были.
- То раньше, - не сдавался Жмакин.
- Хрен с ним, пускай ещё что-то изменилось, пускай вирус дальше мутировал. Но всё равно - не верю я в эту фантастику. Не может крыса под воздействием человеческого вируса, которым она к тому же и не болеет ни фига, мутировать до степени выделения хрени из организма. Тем более, как говорят, крыса и свинья - самые приближённые к человеку создания по многим параметрам.
- А почему тогда вы версию свиньи не рассматриваете? - рассеянно спросил Жмакин, думая о чём-то постороннем.
- Да ну тебя на хрен, - обиделся Петраковский. - Я ему дело говорю, а он тут балду со мной гоняет. Вот насекомые - другое дело, мы про них ничего не знаем, с ними всё чё угодно может быть. Их и видов-то полно ещё не изученных, даже и без мутаций без всяческих. Усекаешь, о чём я вообще?
- В общих чертах. Версия ваша понятна, я приму её к сведению. Тем не менее, даже насекомые тоже в известной мере могут являться эквивалентом крысы, - непонятно резюмировал Жмакин, полагая разговор законченным.
- Но это как раз ещё не самое главное, - продолжил Петраковский.
- А что же тогда самое главное?
- А вот ты заметил, чем наш качок занимается в последнее время?
- Громов?
- Ну да, Громов.
- Я только заметил, что его в последнее время почти нигде не застать, ни в комнате, ни здесь.
- А почему это? Потому что он в сортире заседает по полсуток, - торжественно и значительно сообщил Петраковский.
- И что? Может, понос у человека.
- То-то и оно, что понос. Ты чего, не просёк?
- Не совсем.
- Ну, может ты не в курсе, конечно, я не знаю. Чума как начинается обычно?
- С расстройства желудка… - и только сейчас до Жмакина дошло. - То есть, вы имеете в виду…?
- Я пока ничего не имею, я сигнал даю. Маячок. А ты у нас главный, ты и разбирайся. Только побыстрей, пожалуйста, а то сдохнуть очень уж не хочется во цвете лет.
- Но вы хоть понимаете, что вы сейчас сделали такое, достаточно сильное заявление?
- Вот и выясняй. Моё дело, я тебе уже сказал, довести до сведения. Я в медицине тож не специалист. Может, это и не чума, а просто расстройство желудка. Просто я чего думаю - что надо быть начеку, как говорится. А то передохнем все тут, как куры на насесте, безо всякого предупреждения.
- Но ведь, если даже допустить, что это чума, то что мы, по-вашему, сможем предпринять в данной ситуации? Ведь если она уже проникла в дом, то, боюсь, спасения нам уже от неё не будет.
- Ты, начальник, оптимистичней смотри на вещи, - посоветовал Петраковский. - Шанс - он всегда есть. Можно элементарно дальше драпать, в следующий такой же дом. Только Громова этого предварительно изолировать и сжечь.
- Зачем же сжечь непременно?
- Ну, в средние века всегда так поступали во время эпидемий. Надёжное средство, я слышал. Может, не самое надёжное, но надёжнее в нашей ситуации просто не придумать.

Жмакин вышел от Петраковского в изрядной раздумчивости. И правда - как он обратил внимание в течение ближайших четырёх-пяти часов, посвятив именно наблюдениями это время - и правда очень часто и очень подолгу Громов сидел в туалете. Он ходил туда буквально каждые ну, минут сорок, и оставался по двадцать-двадцать пять минут. Благо остальных мужчин в доме было не слишком много, и пока никто вслух о своём дискомфорте не заявлял. Пока Жмакин надеялся, что никто, кроме Петраковского, не обратил внимания на долгие отлучки Громова, а если и обратил, но вот не придал им именно вот такого значения. И он решил провести маленький эксперимент. Выждав, пока Громов в очередной раз суетливо протопает по коридору, сердито о чём-то бормоча и держась руками за брюхо, займёт своё исходное в последние дни положение и проведёт в этом положении десять минут, Жмакин вышел из укрытия и подёргал за ручку туалета. За дверью нарочито прокашляли, прочистили горло, давая понять о присутствии человека. Жмакин якобы отошёл от двери и через пять минут повторил операцию.
- Я сейчас, - довольно сдавленно, но никак не чумно-обречённо подал на этот раз голос Громов.
- Громов, это вы там? - спросил Жмакин.
- Я, я, сейчас выхожу. Живот чего-то у меня прихватило, несколько дней уже, не проходит всё никак. Сил никаких нет, - жаловался Громов из-за двери туалета тоном и голосом, которые никак не походили на интонации обречённого. - Стыдно даже. Вы уж извините, пожалуйста.
- Да со всеми бывает, - посочувствовал Жмакин.
- От этого не легче, честно говоря. Тем более, у меня в данной ситуации должно быть вообще железное здоровье.
- В какой ситуации? - не понял Жмакин.
- Ну я же этот, помощник ваш, что ли, по безопасности. Вы же сами говорили. И докладную записку почти подготовил. Мелочи остались какие-то. Да вот, из-за этого дела никак не могу закончить.
- Ничего страшного, - успокоил Жмакин. - Я подожду ещё пару дней. Скорее всего, у вас это просто нервное.
- Вот разве что только, - с надеждой в натужном голосе проговорил Громов и исторг звуки, давшие Жмакину понять, что скоро он, во всяком случае, оттуда не выйдет. Да ему и не было очень надо в туалет самому.

Но оказалось, что не только Петраковский заметил происходящие с Громовым события. Правда, интерпретация отца Афанасия чуть-чуть от Петраковской отличалась.

- Как вы полагаете, святой отец, - после происшедшего Жмакин стал обращаться к отцу Афанасию уважительно, - вот если лично вашего мнения спросить, то что же всё-таки происходит? Вот вы выяснили, что это не человек, и, я так понимаю, убеждены в этом.
- Тут дело даже не в моей убеждённости. Факты, к сожалению, факты говорят о том, что это не человек. Как бы религиозен я ни был, как бы теософично ни было моё воспитание и мировоззрение, против фактов я идти не могу.
- А если это вопросы веры, например?
- Это совсем другое. По поводу вопросов веры, разрешите, я не буду с вами дискутировать. Это сложная тема, и, боюсь, каждый окажется при своём мнении.
- Ладно. Как хотите, - хотя, придись Жмакину и вправду дискутировать с отцом Афанасием по поводу вопросов веры, он, пожалуй, и не знал бы, чего сказать - то есть, совсем. - А вот вы уверены, что убийство Динары Джумангуловой не имеет ничего общего с вашими вопросами веры?
- Возможно, это покажется вам странным, но уверен. С моими вопросами веры это происшествие действительно не имеет ничегошеньки общего.
- Но вы же утверждаете, и уверили всех в этой мысли, и факты привели, и, не спорю, убедительные факты, что это не человеческих рук дело.
- Я и не отказываюсь.
- Тогда скажите мне - кто же это по-вашему?
- Вы со мной с первым говорите на эту тему?
- Ну, честно говоря, нет.
- Тогда вам должно быть известно, - отец Афанасий внимательно посмотрел прямо в самые зрачки Жмакина, - что среди насельников этого богоспасаемого дома ходят разнообразные версии. Начиная от загадочных мутировавших насекомых неизвестной породы, заканчивая обычными крысами. Которые тоже должны были мутировать под воздействием всем известного вируса.
- Ну да, и вот хотелось бы знать, с медицинской точки зрения, какая из двух версий вам представляется ближе к истине? Вот лично вам, - подчеркнул Жмакин.
- Знаете, что я вам скажу, - теперь отец Афанасий отвёл взгляд в сторону. - Во всём, во всех жизненных вопросах, за исключением одних только вопросов веры, я, откровенно говоря, настроен весьма скептически. То есть, мне везде нужны доказательства - только тогда я приму какую-то версию как справедливую или хотя бы, как вы говорите, как находящуюся ближе к правде. Ни тот, ни другой лагерь мне таких доказательств предоставить не может. Их умозаключения основаны исключительно на домыслах, научно-популярной литературе дочумного времени - и сомнительного, между нами, качества - а то и вовсе на иностранном кино былых эпох. Это смешно.
- То есть, по-вашему, ни одна из двух версий не может считаться сколько-нибудь правдоподобной?
- Сложно сказать. Во всяком случае, пока я не вижу ни там, ни там истины.
- Тогда меня удивляет, уж извините за откровенность, что вы не пытаетесь приписать происшедшее действиям тёмных сил мистического происхождения.
- Вы плохо знаете мою религию, - отец Афанасий снова посмотрел на Жмакина в упор, на этот раз явно весело. - Хотя скоро вы её узнаете хорошо. Если всё сложится так, как складывалось до сих пор, то в послечумную эпоху религия моя станет одной из немногих оставшихся у человечества - а следовательно, обретёт силу и массу сторонников. А я стану кем-то навроде Нового Папы. Так что видите - мне чума оказалась на руку. Как это ни печально.
- Я не совсем об этом. Тогда что же это? Если это не человек, не крыса, не насекомые, и даже не демоны, то что же убило Динару?
- Я полагаю, что рано или поздно логичное и разумное объяснение будет найдено - или же будет найдено это существо. Я не знаю, кто это, но ничего дьявольского, считаю, в нём нет, разве что только сила и злобность.
- А вы окажете личное содействие в поисках как раз существа?
- Пожалуйста, можете на меня рассчитывать.
- Громов обещал мне подготовить план, как бы нам лучше изловить эту пакость.
- Что-то мне кажется, ему сейчас не до плана. Он, простите за вульгарную подробность, из туалета второй день не вылезает.
- Да, мне уже говорили. В частности, Петраковский говорил. Он подозревает, не чума ли это навалилась на бедного Громова.
- Знаете, - сказал отец Афанасий, - если б это была чума, то бедным следовало бы признать как раз совсем не Громова, а всех нас остальных.
- Это почему?
- Потому что чума что? Громов отмучается, и быстро отмучается. А нам - не то даже плохо, что физические мучения терпеть, я полагаю, что краткосрочность мучений сводит практически всё их пагубное воздействие на нет, а вот жить какое-то время в мучительном страхе - заразился-не заразился. Вот что страшно. Вот кого пожалеть стоит. Ведь самое страшное в жизни человеческой - это неопределённость.
- Это ваша религия так учит? - как-то неестественно наклонил голову Жмакин.
- И она в том числе. Но только это было бы в том случае, если б у Громова по-настоящему была чума. Нам с вами нечего опасаться.
- Почему вы так думаете?
- Я думаю, что я не буду второй раз рассказывать вам историю о своём медицинском прошлом. Вы её, надеюсь, помните.
- В общих чертах.
- Ну, каждая болезнь, как вам, надеюсь, известно, имеет свой определённый набор симптомов, на основании которых, собственно, и определяется диагноз. В его случае это просто расстройство желудка, не более того. Чего-то он съел очень ему противопоказанное. Бедняга.
- Вы готовы отвечать за свои слова? - с ненужным пафосом спросил Жмакин.
- Ну, как бы вам объяснить поделикатней… Понимаете, когда, в начале эпидемии, чуму ещё пытались анализировать как-то, описывать в литературе, то всегда обращали внимание на один повторяющийся факт. У заразившегося всегда есть позывы к опустошению кишечника, ну, симулятивные какие-то ощущения подобного рода, но собственно опорожнения не происходит. У господина же Громова, насколько я, простите, могу судить по звукам и запахам, опорожнение идёт ударными темпами. Конечно, стопроцентной гарантии я не дам - вирус тоже мог мутировать, подобно вашей пресловутой крысе - и не исключено, что их мутация взаимна, так сказать, симбиотична. Но всё же, всё же, с достаточно большим основанием берусь утверждать, что опасности нет. И главное - нет повода для паники. Спите спокойно, готовьтесь к ловле зверя.

"А ведь, в сущности", думал Жмакин, возвращаясь к себе после разговора с отцом Афанасием, "в сущности, если основательно подойти к вопросу, то, подобно как мы можем вести речь лишь об эквиваленте крысы, точно так же справедливым будет лишь представление об эквиваленте чумы." С этой грустной мыслью в тот день он и отошёл ко сну.

Следующий день… Следующий день стал - с утра Жмакин вспомнил, что первоначальным его решением было поговорить со всеми присутствующими на Вилле мужчинами об эквиваленте крысы, о предстоящей охоте, об их соображениях по разным поводам - а значит, он совершенно как-то забыл про Мишку Раскурдячного. Возможно, он просто переобщался с Раскурдячным за последнее время, но это не давало ему никакого повода исключать этого взрослого, совершеннолетнего мужчину из общей борьбы неизвестно против чего. Тем более, Мишка отличался порой в приватных беседах неординарностью мышления и парадоксальностью суждений, а сейчас каждый неожиданный поворот мысли мог привести Жмакина - ну, к чему-то мог привести.

И вот, Жмакин позавтракал тостами с апельсиновым соком - подозрительной свежести, понятно, потому что бог его знает, сколько он хранился в том холодильнике того очередного опустошённого магазинчика - но на вкус ничего, и пошёл к Раскурдячному. С Раскурдячного официально никто не снимал полномочий капитана Гастингса и доктора Ватсона - он продолжал помогать Жмакину в расследовании, пускай даже расследование это не велось сейчас активными темпами, поскольку главный расследователь взял паузу на размышление - так получалось. Но Раскурдячный оставался жить на одном со Жмакиным этаже, в самой ближней к нему комнате, хотя вот в последние три дня соседи практически не виделись, так как Жмакин расхаживал по Вилле, беседуя с мужчинами об эквиваленте крысы и строя неясные планы на ещё менее ясное будущее.

- Можно? - Жмакин вежливо постучал в приоткрытую совсем на чуть-чуть дверь, на всякий случай быстро пытаясь придумать повод, чтобы ему могло понадобиться от Мишки с утра пораньше, в одиннадцать с копейками.
- Да, конечно, вы же видите, открыто, - бодро отвечал Мишка. - Раз открыто, это значит, сигнал, что можно свободно заходить и не стесняться.
Что Жмакин и сделал. Мишка, уже одетый, возлежал, по другому не скажешь, на заправленной кровати, убрав руку под голову и философически озирал плоскость потолка. Жмакин осторожно присел на краешек кровати рядом с Мишкой, но почему-то не глядя на него, лицом от Мишки.
- Тем более, вам я всегда рад, - добавил Раскурдячный. - Как продвигается расследование? Давно что-то мы с вами не работали.
- Да нет, что ж, - Жмакин положил руку под ляжки и принялся слегка раскачиваться взад и вперёд, на манер известного в прошлой жизни футбольного тренера Лобановского. - Я всё время работаю. Уработался уже даже.
- А что ж вы меня ни во что не посвящаете? - Мишка, похоже, не на шутку обиделся. - Мы же с вами договаривались о полном и безоговорочном обмене информацией.
- Да как-то, Миша, не во что особенно посвящать. Все согласились, что это животное. Только никто толком не может сказать, какое. Разные выдвигаются предположения на этот счёт.
- Я так понимаю, что вас они не устраивают.
- Это так видно? - Жмакин пристально посмотрел в пол. - Понимаете, я не могу до конца принять внутренне этот факт. То есть, да, видимо, это животное, но как-то что-то у меня не совсем стыкуется. На интуитивном, знаете, уровне.
- Я вас понимаю, - сказал Раскурдячный. - Я и сам в подобном же недоумении. Но утешает только то, что никто из наших этого не делал.
Непосредственность, с которой Мишка разбрасывался словами вроде вот "наших", умиляла Жмакина.
- Я вот хожу и всех спрашиваю, что это за зверь, по их понятиям. Вот вы, Миша, как думаете, кто это?
- В том-то и дело, что я понятия не имею. Это нечто такое должно быть, нечто совершенно не поддающееся рациональным объяснениям. Нечто абсолютно нечеловеческое. В хорошем смысле этого слова. Во всяком случае, я всё время пытаюсь себя в этом убедить. Что в хорошем, я имею в виду.
- Ну например, как вы думаете, какого порядка это существо, хотя бы. Тут вот высказывались предположения о крысе и о насекомых. Все мутировавшие под влиянием вируса.
- Без мутации, понятное дело, не обошлось. Но в крысу я как-то не особенно верю. Это ж до каких размеров она должна была дорасти. Ни одна мутация, мне кажется, так не сделает. Я бы скорее склонился к рептилии какой-нибудь. Что-то вроде василиска.
- Но вы же говорили - в хорошем смысле слова, - взмолился Жмакин.
- А разве стопроцентно доказано, что василисков не существует?
- Ну, в общем, вы правы, с одной стороны, не доказано, да. Но с другой стороны - мы же с вами взрослые люди, насколько я могу видеть, по крайней мере. О каком василиске может идти речь между взрослыми людьми?
- О каком василиске, вы спрашиваете, - Мишка загадочно ухмыльнулся, недобро как-то и не очень ласково. - О настоящем живом василиске. Вы представляете себе василиска?
- Достаточно смутно, - честно признался Жмакин. - То есть, Михаил, вы серьёзно хотите сказать, то есть, вполне реально, я имею в виду, что это может быть живой василиск? Что Динару Джумангулову, живую симпатичную, пусть и несколько стервозную - исключительно по поведению судя - девушку мог пожрать натуральный василиск, каких в легендах изображают - и тому подобное?
- Вот на и тому подобное я бы на вашем месте не стал бы особенно списывать. Наша с вами задача, как я понимаю, определить степень опасности и её источник? Так?
- В первую очередь, источник, - уточнил Жмакин. - И только во вторую очередь степень. То есть, нет, Михаил, я-то лично с вами всячески согласен, степень опасности знать всеконечно полезно, без всяких сомнений, это существенно облегчит жизнь нашей маленькой общины, коей волею случая я оказался как бы старейшиной, что ли. Но - степень опасности ничто. То есть, поймите меня правильно, знание о степени опасности суть ничто. По сравнению со знанием об источнике этой самой опасности. Мне тоже, кстати говоря, кажется, что знать об источнике предстоящей - ну или скажем, возможной опасности - гораздо важнее, чем численно, сравнительно или как бы то ни было ещё измерить её степень. Знать, чего бояться, по-моему, важнее, чем знать, как сильно бояться.
- В этом есть здравый смысл, - медленно разрешил Раскурдячный.
- И вот вы, значит, Миша, считаете, что это василиск?
- Условно. Исключительно условно. Понимаете - можно воспринимать это существо как угодно. Единственное, что мы должны точно уяснить себе, что это существо с человеческой, допустим, логикой поведения не имеет ровным счётом ничего общего. Это некая такая тварь, о которой мы не знаем ничего. Ну, совсем ничего, не исключая названия. Пусть это будет василиск, пусть это будет любая другая нечисть, укладывающаяся в концепцию - это, несомненно, некое такое существо, само существование которого не доказано окончательно. И от этой-то самой своей полумифичности именно оно и возбуждает в нас дополнительные страхи.
- Особенно в наших женщинах, - непонятно для чего уточнил Жмакин.
- Прежде всего слово "наши" в вашей сентенции вызывает спорные моменты, - Раскурдячный явно разошёлся. - Из присутствующих на Вилле особей женского пола нет никого - уж не знаю, к счастью или к сожалению - кого мы с вами могли бы с полным основанием и выкладкой называть "наши женщины". Не стоит здесь выдавать желаемое за действительное.
- Успокойтесь, Миша, я так только говорю для облегчения понимания.
- Я понимаю. То есть, ваша цель отчасти достигнута. И, да, женщин как раз эта мифичность, ирреальность существа пугает. Но - она пугает не только их, поверьте мне. Меня она тоже пугает. Вот я говорю - василиск. Но может быть, это совсем и не василиск, а что-то такое, чего я не помню, допустим. Какое-нибудь странное, мягко говоря, существо из шумерской, я не знаю, мифологии. В любом случае - своим таким полупризрачным существованием оно тоже внушает лишний страх и панику. А, как вы сами понимаете, лишний страх и паника - это отнюдь не то, что нам сейчас всем нужно. Ясности это не способствует.
- Но вы согласитесь принять участие в экспедиции по поимке и ликвидации опасного существа? - спросил окончательно запутавшийся Жмакин.
- Разумеется. Мифичность существа не означает его неуязвимости. Человек способен справиться со всем, - горячо заверил Раскурдячный. - Включая василиска.
На этих словах Жмакин, чуя недоброе, поспешил удалиться.

А ещё через день пропал Громов. То есть, он сначала пропал, а потом его нашли. Но находка его не увеличила количество положительных эмоций.

Итак, на следующий день…

Следующий день начинался, как и многие дни до того, с завтрака. Потом народ собирался - в каких-то разумных количествах - в каминном зале и играл в настольные игры, прислушиваясь к шуму ливня за окном. Достаточно приятно вот так вот сидеть, греться у трещащего камина, наблюдать за потугами серой влаги за окном пробить обступающий уют, пить глинтвейн (откуда брались продукты, Жмакин перестал давать себе какой бы то ни было отчёт, вот вдруг возникла откуда-то смесь для глинтвейна, вот буквально ни с того ни с сего, что доказывало, что человечество на самом-то деле гораздо лучше подготовлено к разнообразным концам света, чем казалось кому-либо когда-либо до того, как он начал наступать) - и просто вот дуться в шахматы, или в домино, или вот хотя бы в дурака, не на деньги, не на интерес, а просто так, убивая время - раз уж всё остальное убивалось само по себе, без видимых усилий со стороны присутствующих. То есть, это было бы чудесно, если бы не чума. До чумы это было чудесно, сейчас же это выглядело несколько натянуто, неестественно что ли, неорганично. Так казалось, во всяком случае, Жмакину, который - опять-таки в дочумное время крайне гордился именно тем, что строил свою жизнь, или пытался строить, по законам как раз органики во всех смыслах. Затем народ начал расходиться, кто по комнатам, кто куда - в общем, по-прежнему все по парам. Пару Жмакину по традиции составил Мишка Раскурдячный. Они бродили вокруг дома по отсыревшей от прекратившегося дождя траве и говорили о политике, о мишкином папе, о том, чем он занимался в дочумное время, точнее, говорил Мишка, а Жмакин старался впопад кивать, думая о чём-то своём. Приближалась осень. То есть, она даже календарным образом уже и наступила. Если это только не мутировало привычное дочумное лето, думал про себя, в частности, Жмакин.

Потом все снова собрались на обед. После обеда Жмакин удалился к себе почитать, подремать и отчасти подумать над всё ещё неразрешимой проблемой эквивалента крысы. И всё же заснул. И спал, видимо, достаточно долго, потому что, когда его разбудил громкий и настойчивый, продолжавшийся, очевидно, уже некоторое время стук в дверь, и он поднял голову, то на подушке осталась вязкая нитка слюны.

Стучал Петраковский. Лицо его имело странное выражение, не то паника читалась на этом лице, не то обречённость - в любом случае, он был бледен и как-то, ну, торжественен, что ли.

- Ты спал? - спросил он Жмакина.
- Ну, похоже на то, - осовело признался тот.
- И давно?
- Да похоже, что сразу после обеда заснул.
- То есть, ты не в курсе, что происходит?
- А что, что-то происходит? - пока Жмакин всё ещё не мог окончательно въехать в то, что слышал.
- Не без того, - грустно ответил Петраковский. - Там твой шеф отдела безопасности, Громов этот, уже часа полтора в сортире сидит. Безвылазно. Мало того, что туда не попасть, а охота, так ещё и мысли всякие, знаешь, такие странные в голову лезут.
- Но у него же с желудком чего-то. Потерпите уж немного. Выйдет он.
- Да мы вот тоже сначала всё на понос списывали, - и постепенно в левом ухе Жмакина начинало звенеть, с каждым новым словом, произнесённым Петраковским, звенело всё пронзительнее и пронзительнее, всё тревожнее и тревожнее. - Ага. Мы с ним сначала перешучивались даже через дверь. Он ничего, огрызался, но беззлобно довольно-таки. А потом воду спустил. Ну, мы решили, сейчас выйдет. А он спустил воду и не выходит. И замолчал. В смысле, мы подходим к двери, говорим что-то, а там тишина. Причём тишина такая - знаешь, как бывает, когда твёрдо уверен, что за дверью кто-то есть. Не то что дышит там или что, а вот флюиды какие-то текут, как вот в квартиру когда приходишь и из-за закрытых ещё дверей входных понимаешь, что телевизор работает. И такая тишина уже минут сорок. Мы тебе вот решили сказать. И посоветоваться. Не пора ли дверь ломать, с надеждой на благоприятный исход?
- Ну, что я тебе скажу? - грустно и риторически спросил Жмакин, от потрясения, видимо, услышанным неожиданно обратившись к Петраковскому на "ты". - Я не знаю. Это честно.
Жмакин даже повесил голову. И получилось это у него очень натурально. Вот как в сказках писалось про разнообразных дочумных дурачков, что пошли они, озадаченные очередным заданием царя-самодура, желающего всего-навсего переспать с женой их Настенькой (как правило), и голову повесили. В детстве Жмакин задумывался над этой фразой, не всегда понимая, как это так может быть чисто физиологически - и даже выделывал фигуры перед зеркалом, пытаясь повесить свою тогда ещё белую, в смысле волос, голову. Тогда у него не очень-то получалось, всё казалось, что не висит она должным образом, с должным унынием. А вот сейчас вышло, причём само собой вышло, как всегда, впрочем, и бывает.

В конце концов он всё-таки пришёл к определённому промежуточному решению.
- Пойдём, - сказал он Петраковскому. Пойдём туда к двери. Я попробую с ним поговорить, может быть, он мне ответит.
Но Громов не отвечал. Петраковский довольно иронически смотрел на Жмакина, который прикладывался к дверному проёму в той его части, где можно было при большом желании видеть некоторое отхождение двери от косяка, всеми возможными частями верхней половины тела и звал, протяжно и настойчиво:
- Господин Громов! Господин Громов! Откройте, пожалуйста. Что там с вами? Тут люди тоже хотят в туалет. Это я к вам обращаюсь, председатель Жмакин. Господин Громов!

Почему он вдруг представился председателем, Жмакин не мог бы объяснить. Впрочем, в сложившейся ситуации он вполне мог называть себя хоть даже председателем земного шара - и это было бы, хоть отчасти, справедливо.

Уже давно у двери в туалет собрались все оставшиеся мужчины Виллы. Раскурдячный беспокойно бегал вокруг и пыхтел. Отец Афанасий просто мрачно смотрел вперёд, наоборот, находился вообще без движения. И стало понятно, что дверь всё же придётся ломать. И ещё стало понятно, что хаос вновь перешёл в наступление.

Потому что когда Петраковский и отец Афанасий сломали достаточно хлипкую дверь, то они увидели Громова опущенного головой в унитаз. Ощущение создавалось, что кто-то изнутри его туда затянул. Он, видимо, сопротивлялся, потому что ногти его были обломаны - наверное он пытался цепляться ими за пол, некоторые обломаны до крови. Ступней ног не было вовсе - но не было и крови, и никаких следов, куда бы они могли подеваться. Такая же на их месте была розовая, словно прижжённая кожа. Постояв некоторое время, мужчины решили, что нужно вытащить тело из унитаза - как-то уж совсем получается неприглядно. И тогда Раскурдячного вырвало, отец Афанасий вдруг грязно выругался, а Жмакин отверг теорию об эквиваленте крысы. Хотя на это и не было, быть может, никаких серьёзных оснований, просто губы и уши Громова были точно таким же образом скушены, что ли - иных слов для описания этого Жмакин не мог подобрать - и точно так же розово зарубцованы, словно прижжены. Громов улыбался им всеми своими обнажившимися зубами.

- Надо только не допустить, - сказал Петраковский. - Не допустить надо. А то узнают женщины - и что тогда. Тёткам нельзя. И это наша прямая задача.

Жмакин покачал головой, велел прикрыть труп какими-нибудь простынями и вынести в подвал, по возможности, незаметно.

Труп вынесли, а Жмакин пошёл в свою комнату и долго сидел там, бездумно осматривая пол, потолок и стены. Было понятно, что все до сих пор проведённые им следственные мероприятия оказались, по сути, бесполезны. И было непонятно, что делать теперь. То есть, непонятно совсем. Просто не было ни единой мысли, в каком направлении толкаться, что предпринимать, как защититься, наконец. Мыль эта - о защите - пожалуй, была единственной мало-мальски оформленной мыслью в его голове. Поскольку Жмакину стало страшно. Пока ещё он этот страх как-то от себя прогонял, пользуясь единственно возможным для этого средством - вообще не думая о том, что произошло и кто всё-таки убивал людей на Вилле. Но отгонять от себя страх удавалось ему не очень долго. То есть, все последующие события - правда, в полной мере событиями их назвать было бы не очень корректно - этот страх не только не утишили, а, скорее, наоборот, усилили и привели к тому - и страх и его хозяина, Жмакина - к тому, к чему привели.

Прежде, чем труп закопали - в одну из ночей, под покровом темноты и безлуния, чтобы не поселить раньше времени панику в непрочных нервных системах женской части обитателей Виллы - отец Афанасий вызвался поработать с ним. Он попросил три дня, пока трупные изменения не стали необратимыми - и так далее. В течение этих трёх дней, с одной стороны, полную информацию о происшедшем удалось скрыть, никто из мужчин не проболтался. Но, с другой стороны, женщины всё равно видели, что происходит - или произошло - что-то неладное. Во-первых, надо было как-то объяснить им отсутствие Громова. Ничего умнее не придумали, чем последовать совету Раскурдячного. Раскурдячный предложил сказать, что да, опасения подтвердились, симптомы желудочной болезни Громова оказались-таки симптомами чумы, и, пока болезнь не перешла в необратимую и заразную стадию, Громову было предложено покинуть территорию Виллы и положиться на свою судьбу, которая, даже будь она таковой, какую приписал ему Мишка, всё равно оставалась бы, очевидно, печальной. И мужчины продолжали пребывать в некотором ступоре, все до единого, исключая разве что отца Афанасия, который, по всей видимости, спасался только работой, поскольку, по истечении этих трёх дней, общее подавленное состояние настигло и его. А так - мужчины почти не разговаривали, ни с женщинами, ни между собой, все повседневные рутинные действия совершались ими как бы на автопилоте, с выражениями неземной обречённости на лицах. Ничто из того, что раньше хоть как-то отвлекало от постоянных мыслях о собственной возможной смерти - которая теперь утратила и это призрачное оттягивающее определение - уже не интересовало их. Ни гурманские изыски на кухне, ни нехитрые групповые игры, ни даже флирт с оставшимися барышнями и разговоры ни о чём, тесно переплетённые с мемуарами о прошлой незамутнённой чумой жизнью - ничего этого больше не было. Каждый сидел в своём углу и думал, что следующим будет он. Понятное дело, что женщины видели такое депрессивное состояние своих мужчин и не могли не задаваться вопросами о причинах его происхождения. Им попытались объяснить происходящее мыслями о чуме. Что, мол, поскольку у Громова была чума, как было доказано - неизвестным причём образом - то вот мужчины про неё и думали, что как бы им тоже не заболеть, что не осталось ли на Вилле бацилл (хотя она, якобы, была тщательнейшим образом продезинфицирована), чтобы, не дай бог, не заразились славные и всеми почитаемые дамы - основа будущего возрождения человечества. Только не очень это всё звучало убедительно. Вот вроде и продумывалось хорошо, и обговаривалось, и обсуждалось, и Петраковский даже записывал, чтобы вдруг не ошибиться в каких-нибудь мелких деталях - а не звучало. И женщины, как это у них водится, интуитивно это чувствовали. Соответственно, их настроение тоже не поднималось. Какой-то мрак царил на Вилле, мрак, грозивший прорваться самыми непредсказуемыми последствиями.
А потом к Жмакину снова пришёл отец Афанасий. Он сказал, что частью его медицинского образования некогда в молодые годы была, в числе прочего, всесторонняя химическая подготовка. Что он любил химию и считал, что хороший медик обязан быть неплохим химиком. И что теперь он решил использовать и эти свои знания на пользу обществу и будущему возрождённому человечеству и провёл всесторонний химический анализ трупа, благо магазины промтоваров никто как-то не удосужился разграбить - и все необходимые компоненты, не имеющие срока давности в хранении, он добыл во время специально для этой цели организованной вылазки, в которой его очень кстати сопровождал Бутурлин.

- То, что я хочу вам сказать, - продолжил отец Афанасий, - возможно, окажется для вас непосильной ношей. Но я не могу это держать и в себе один. Для меня это, во всяком случае, непосильная ноша. - Отец Афанасий не был ни особенно бледен, ни специально торжественен по такому случаю, наоборот, он говорил как-то обыденно, несколько отстранённо глядя куда-то вбок и в сторону от глаз Жмакина. - И раз уж мы выбрали вас нашим лидером, можно так сказать, я полагаю? - то знать это в первую очередь должны вы. Вам решать, скажете вы остальным или нет.
- Ну не томите уже, - Жмакин пока, последние двадцать секунд, может быть, в своей жизни ещё пробовал шутить.
- В прошлый раз я сказал вам, что Динару убил не человек. Теперь я хочу сказать вам вот что. Мы много говорили про мутации. Про возможных мутировавших животных. Но, даже мутировав, животное всё равно сохраняет связь с природой, с биосферой, с таблицей Менделеева, наконец. Не может такого быть, чтобы в организме у мутировавшего животного появились некие вещества, которых в принципе не может быть в живом организме. Как бы сильно он не мутировал. В общем, я не хочу утомлять вас техническими подробностями. Скажу вам вот что. Не знаю уж теперь, что там было с Динарой, но Громова убило не животное. И не человек. Вообще, это не было живое существо. Понимаете?

Жмакин криво усмехнулся и взвёл глаза в угол комнаты, где, по его представлениям, полагалось бы быть иконе.