Биатлон с арбалетом

Педагогическая поэма

Моменты счастья призрачны и мимолётны, как оргазмы. Фактически, даже ещё мимолётнее, потому что после оргазмов остаются вполне осязаемые, несвязно сметанные следы - в том, разумеется, случае, если оргазм случается у вас не с целью деторождения и, соотвественно, не в специально предусмотренном для этого месте женского организма, а где-либо ещё. Момент же счастья следов - видимых, во всяком случае - не оставляет. Оставляет только редкую тишину в душе, невозможное ощущение солнечности даже в самый бесноватый зимний день - и отчаянное желание повторить испытанное, увеличивая дозу.

Таким вот моментом ускользающего счастья были для Витковского новости спорта. Не стоит думать, что Витковский, допустим, был заядлым телеболельщиком, какие иной раз встречались нам на наших жизненных путях, и выпучив глаза со сладострастием поглощал информацию о голах, очках и секундах ради неё самоё. Нет. Не стоит так думать, потому что это не так. Витковский в принципе не очень-то любил поглощать информацию вовсе. Такой уж он был человек, не любил он информацию. Спокойнее ему жилось без информации. Возможно, сказывалась польское происхождение Витковского, сказывалось аллитеративно-ассонансное сочетание имени и фамилии - польских кровей папа, неизвестно каким ветром занесённый в наши широты для того, чтобы дать жизнь отпрыску двадцать с лишним лет назад и столь же поспешно канувший в неизвестность Лодзей и Вроцлавов, успел наградить ребёнка звучным названием "Витольд Витковский" - только жизнь Витковский вёл самую ленивую, самую вот именно что польскую, так, как он это представлял, и спокойнее ему жилось бы безо всякой информации вообще, вот в таком мире, где в принципе не происходило ничего нового, в мире такой добротной шляхетной рутины, поместного спокойствия, не тревожимого никакими панами Володыёвскими, с нежными длинными утрами и рентой, регулярно капающей на банковский счёт, отнимая всяческую необходимость работать. Но нет - приходилось жить в мире, наполненном информацией и, в частности, просыпаться под таймер, установленный на светло-коричневом вдумчивом телевизоре, с тем, чтобы как раз и погрузиться в пятиминутное счастье. Счастье называлось "Новости спорта с Анастасией Криштофоровой" - и наполняло утра Витковского ароматом той жизни, к которой он всегда подсознательно стремился. И к которой он стремился бы и сознательно, если бы не - да что там говорить, не то это место, где стоит говорить о всех превратностях нашей долгоиграющей жизни, мешающей нам быть теми, кем мы могли бы быть при других, менее роковых обстоятельствах.

Любуясь озорной улыбкой и всегда чуть растрёпанной, с тщательно продуманной небрежностью, короткой стрижкой темноволосой телеведущей и слушая её вязкий и неоправданно томный даже для рассказов о синхронном плавании голосок, Витковский начинал свой день с жирного, почти физиологического удовольствия, думая как раз о том, кем он не стал и кем стать ему уже не суждено, если только не произойдёт никаких глобальных катаклизмов или не менее невероятных сказочных поворотов событий. Мастурбировать на Анастасию Криштофорову ему мешало только некоторое отсутствие времени по утрам, поскольку вслед за новостями спорта надо было достаточно резво вставать, бежать в ванную на ежедневные оттягивающие неизбежность процедуры, одеваться, завтракать - и затем уже окончательно уходить от счастливой реальности в гараж, в пробки, на работу, погружаться в не лишённые приятности, но не таящие в себе никаких откровений дебри веб-дизайна.

Витковский считался хорошим специалистом в своей области, заказов у него было много, причём заказов из самых разнообразных предприятий и организаций, которые хотели либо создать, либо радикальным образом обновить свои страницы в интернете - и не просто обновить, а сделать с ними что-нибудь эдакое, не похожее ни на что, чтобы армия странных существ, общающихся с миром посредством мониторов больше, чем путём личного туда выхода, оценила их старания (а вернее, старания Витковского и двух его сотрудников, Миши и Паши, до безумия одинаковых молодых людей, несмотря на всю свою физическую несхожесть, одинаковых какой-то структурной, что ли, одинаковостью, объяснить которую Витковский был не в силах) и выразила свой, как это у них называлось, "респект" - и фирма бы купалась в море самолюбования и самоуважения. Вот для чего Витковский работал, вот для чего он держал маленькое бюро почти в самом центре города, рядом с охренительно дорогой парковкой и подростковой гамбургерной, где Миша и Паша эксклюзивно питались четыре дня в неделю. Во всяком случае, так он определял это для себя сам. "Наша работа", - говорил Витковский то Мише, то Паше (отчего-то, наверное, в силу их структурного сходства, он не любил общаться с ними одновременно) - дарить людям самолюбование и самоуважение. Потому что количество новых клиентов для наших клиентов совершенно не зависит от качества их сайтов. Ведь правильно? И вся штука только в том, что они сами будут смотреть на свои страницы и радоваться от того, как у них всё здорово и необщо, что ли...".

На эти слова Миша или Паша торопливо кивали и быстрее стремились отделаться от своего философствующего и сибаритствующего шефа, дожёвывая что-то и хохлясь в свои конторские стулья, прикованные к проблеме эстетизации образа очередной какой-нибудь чулочно-носочной фабрики. Мише и Паше, видите ли, нужно было кормить молодые семьи.

Сам Витковский теперь уже, при налаженном и размеренно идущем процессе, лично брался за оформление страниц довольно редко, если только это было какое-нибудь новое, не встречавшееся ему пока ещё задание, либо если сфера деятельности заказчиков представлялась ему особенно интересной и заслуживающей отдельного внимания. А так - он осуществлял лишь стратегическое руководство дизайном, разрабатывая какие-то замысловатые (и не всегда полностью выполнимые) арт-концепции, воплощение в жизнь которых с лёгкостью душевной перекладывал на угловатые плечи Миши-Паши. При этом нельзя сказать, чтобы он не любил свою работу или относился бы к ней наплевательски. Нет. Нельзя так сказать, потому что это был его, увы, единственный источник дохода - на который он мог себе позволить и вот эти долгие утра, и вот этот светло-коричневый телеприёмник, и мечты о розовом острове и Анастасии Криштофоровой, романтично кувыркающейся на песке ну буквально в чём мать родила. В противном же случае - если бы у него не было этой работы, Витковский, безусловно, озадачивал бы свои мозги исключительно поиском более-менее стабильного и достойного дохода, и с мечтами пришлось бы расстаться, как минимум, на время. Вот, кстати, в чём прелесть положения человека, профессионально озадаченного по отношению к гордому безработному - первый, при всей прогнутости своего положения (перед работодателем ли, как Миша и Паша, или перед, скажем, разнообразыми органами государственного финансово-налогового надзора, как сам Витковский), имел неоспоримые возможность и право предаваться мечтам на честно, или даже пусть не очень, заработанные деньги. Впрочем, о чём мечтали Миша и Паша, Витковский не имел ни малейшего представления - и не интересовался.

Не то, чтобы у Витковского совсем не было женщин. Нет. Так сказать нельзя, потому что мужчина он был далеко не старый, далеко не уродливый (правда, это он сам так думал, объективные данные по этому вопросу у него отсутствовали) и в общем-то не бедный. Поэтому время от времени на него западали разнообразные окружающие барышни из числа просто знакомых, клиенток, соседок по дому и гаражу, мимолётно встреченных в барах и ресторанах, куда Витковский был частый ходок, и даже один раз из числа сестёр сотрудников (у Паши была младшая сестра, симпатичная, но невероятно несмышлёная девица с огромными голубыми глазами и полным неумением предохраняться). Витковский не мог назвать себя стопроцентным ловеласом - подобного рода приключения случались с ним не так чтобы очень регулярно - но и отшельником-аскетом он тоже себя назвать не мог. Он не стремился связать себя какими-либо прочными узами не из принципиальных соображений, а всего лишь потому, что не чувствовал себя полностью морально готовым к этому. В дальнейшем же, когда плавное течение его жизни перевалит за третий десяток лет, он вполне собирался и повести какую-нибудь свежую и не очень замутнённую ненужными взглядами девушку под венец, и обзавестись последующим потомством. В потенциальной роли заботливого папаши Витковский себе нравился. Так нравился, что даже жмурило его иногда - вот как котов жмурит яркое летнее солнце - от мыслей на этот счёт.

И так бы оно, по всей вероятности, и произошло бы, и пришла бы жизнь Витковского в спокойную гавань семейной жизни с реальной земной девушкой из числа не слишком противных, и продолжил бы он своё размеренное существование до тех пор, пока не взял бы его душу тот, кому это обычно приписывают - но тихо-мирно, в своей собственной благоухающей лавандами постели, на мягких подушках, с сознанием безмятежно прожитого века - что Витковский считал неоспоримо наиболее важным критерием определения успешности и законченности, что ли, жизненного пути индивида, если бы не случилось с ним нижеописанное событие.

Событие это не то чтобы повернуло его жизнь круто перпендикулярно, изломало её на фиг или радикально поменяло взгляды и мировоззрение. Нет. Так сказать нельзя, потому что ничего такого оно не сделало. То есть, бесспорно то, что тот Витковский, который продолжил свой прежний спокойный жизненный путь после этого события - ибо видимых перемен, ей-богу, не произошло - всё-таки отличался от того Витковского, который существовал до него - но в какой уж там степени и чем именно отличался - об этом знает только лишь сам Витковский, да и то не факт, потому что к самокопанию он особенно никогда склонен не был, а внешне - всё-осталось по-прежнему. Однако для чего-то оно всё ж таки было нужно, это событие, для чего-то оно произошло, была в нём, безусловно, какая-то цель, которую задал ему тот, кому это обычно приписывают. Мы об этом можем только догадываться - как и сам Витковский, впрочем, поскольку ни он, ни мы близких связей с означенным лицом не имеем.

Итак, произошло, собственно, вот что.

Слава о подвигах бюро Витковского на ниве оформления домашних страниц разнообразного толка росла и ширилась, и в один прекрасный момент, собственно, дух старины Гегеля что-то кому-то где-то нашептал либо подмигнул - всё произошло, как в классике, количество перешло в качество. Как раз в тот момент, когда Витковский сидел на горшке и пытался философски осмыслить процесс дефекации, ему позвонили с телевидения. Звонивший представился Олегом Твердохлебовым, должность же свою проговорил максимальной скороговоркой, из которой понять Витковскому удалось только то, что господин Твердохлебов кем-то являлся на канале по развитию, не то директором, не то менеджером, словом, не очень большим человеком - откуда и пулемётная скорость.
- На нашем канале, - говорил Твердохлебов далее, - назрела необходимость модернизации межпрограммного оформления, вот всех этих, знаете, заставок, логотипчиков и тому подобного. Мы проанализовали, собрали данные и решили обратиться именно к вашему бюро. Потому что хочется чего-то совсем нового, нетривиального, свежего хочется взгляда на вещи.
"А так же потому, что, будучи не шибко раскрученным, я не могу заломить нормальную цену", - продолжил мысленно Витковский.
- Вы берётесь? - спросил Твердохлебов.
- Вы знаете, - пространно начал Витковский, вытирая задницу, - в жизни каждого человека бывают минуты, когда он получает подарки от судьбы, от которых отказываться, вот не скажу вам, чтобы было совсем уж и нельзя, но глупо. Я же достаточно сильно боюсь показаться в своих собственных глазах - равно как и в глазах моего небольшого, но сплочённого коллектива сотрудников (он представил плотно стоящих друг к другу, как в футбольной стенке, Мишу и Пашу, и голос его предательски дрогнул) глупым человеком. Я берусь.
 

Предложение и вправду было интересное и, как выяснилось достаточно скоро, вполне достойное и по деньгам. Витковский не мог не взяться за него сам. Миша и Паша были брошены на подсобные работы, всем другим заказчикам было временно отказано либо предложено подождать. Сам же Витольд Витковский разрабатывал концепции - одна за одной - много рисовал и часто посещал Дом Телевидения, чтобы обсудить тот или иной рабочий момент с руководством канала. Оно, руководство, хотело, чтобы новый логотип и межпрограммное оформление несли бы в себе, помимо чисто эстетических функций, ещё и некоторое идеологическое содержание, являли бы собой сжатое до графического символа кредо канала и били бы на все имеющиеся рецепторы целевой аудитории. Первые несколько идей Витковского были забракованы на корню именно за их безыдейность, но постепенно он стал понимать, что от него хотят туманно выражающиеся и шевелящие пальцами в воздухе высшие телевизионные начальники, умерил свою творческую спесь и послушно залепил им громадную аляповатую блямбу небесно-фиолетового цвета, где, безусловно, отражалось не только что идеологическое кредо канала, но где можно было увидеть прямое портретное сходство с его генеральным директором. Блямба вызвала восторг, доверие к Витковскому возросло - и он получил возможность беспрепятственно бродить по телестудиям в поисках вдохновения, наблюдая за разными передачами, поскольку логотипы каждой из них - по глобальному замыслу руководства - должны находиться в неизбежной подчинённой гармонии по отношению к утверждённой блямбе.

Надо сказать, что режим дня Витковского существенно сбился за время выполнения этого заказа, и он перестал смотреть по утрам новости спорта с Анастасией Криштофоровой. Просто вставал то неизмеримо раньше, то существенно позже. Сознательно он не замечал потери, но чувствовал себя нервозно и неуютно, как только и может чувствовать себя человек, прочно лишённый счастья.

На телестудии Витковский мог беспрепятственно шляться по всем павильонам, вступать в беседы с незадействованным на данный момент съёмок техническим и творческим персоналом, пытаясь, путём общения с ними, прочувствовать внутренний образ, сложившийся у людей об их же собственной программе - чтобы отталкиваться при создании логотипа от этого именно образа, потому что он считал, что успешность дизайна такого громоздкого кашалота, как один из самых популярных центральных каналов, лежит в плоскости гармонии между внутренними ожиданиями самих телевизионщиков и их внешним обликом, спускаемым с условных эфирных небес рядовому телезрителю Федотову из города Вятки.

И вот, в одно из таких своих дрожжеподобных брожений по третьему этажу Дома Телевидения, Витковский толкнул незапертую дверь студии, куда ему ещё заходить не доводилось. У него не было проводника, никто заранее не говорил ему, какая передача притаилась за той или иной дверью - он сам настоял на этом, в стремлении к высшей адекватности - и тем сильнее было пронзившее его громоподобное чувство, когда он сначала услышал знакомый томный голос, затем разглядел со спины в свете софитов до миллиметра изученную спереди фигуру, и, сделав ещё несколько шагов вперёд, посмотрел на часы. Это был тот самый час, когда Витковский, в своей рутинной ипостаси, обычно просыпался дома, чтобы зарядиться положительной энергией, упиваясь новостями спорта с Анастасией Криштофоровой - и он попал в студию прямого эфира,и видел теперь это всё воочию, только что со спины.

У Витковского перехватило дыхание, взгляд его остекленел, он рванул на груди рубашку - пытаясь впустить в грудь побольше воздуха - неизвестно с какой скоростью проделал недостающие шаги вперёд. Выбил из-под Анастасии Криштофоровой стул, задрал юбку наверх, опустил вниз всё остальное, разложил телекомментаторшу на столе и пёр её, рыча и похрюкивая, на глазах у ошалевшего оператора, который, очевидно, от охватившего его восторга не то шока, так и забыл выключить камеру и стоял, раскрыв рот и мигая красной лампочкой, являя собой комическую - до невозможности - фигуру.

Poor John Finn
lay dead upon the ground,
lay dead upon the ground...