Промежуточная повесть

Можно писать книги и писать книги. Можно пилить дрова и чистить рожу. Можно собирать граблями листья в осеннем парке и любоваться варикозным расширением вен. Разное можно делать на природе. Ещё тоже можно и в помещениях.

И ничьей не было вины в том, что Терменгаю Сакмурадову нравились белые русские женщины. Не мог он смотреть на них спокойно, исходил слюной и потрясал кулаками им вслед. Нехорошее что-то просыпалось в душе и теле Терменгая Сакмурадова при взгляде на белую русскую женщину. Главное, стоило женщине загореть, ну, или там, красными пятнами пойти, что значительно реже случалось, и всё - как отрезало, спокоен становился Терменгай Сакмурадов и слеп, можно даже сказать. Что идёт женщина, что нету её. Поэтому особенно трудно приходилось ему зимой. Просто не было никакой мочи и возможности. Мало того, что снег вокруг, так ещё и женщины все становились белые-белые, как нарочно издевались над Терменгаем Сакмурадовым. И холодно было ему, и одиноко. Жену свою он давно прогнал, после того, как застала она его и соседскую девочку Варю за постыдным занятием. Собственно, и в том случае вины Терменгая не было никакой - Варя сама предложила и забесплатно, что особенно Терменгая умилило. И жена у него всё-таки была странный человек, хоть вроде кандидат наук, но тут пошла ругаться страшными словами, даже обозвала Варю хуесоской и огрела по спине каблуком. А каблук у неё острый, высокий, даром что ноги кривые и колесом чуть-чуть. Не понимала жена этого никогда - что ноги у неё кривые и колесом чуть-чуть. Терменгай ей говорил многократно, но нет, впустую всё. А Варя после того случая осталась даже калекой, потому что жена Терменгая настучала ей каблуком по спине не один раз и даже не два и, в итоге, перебила позвоночник. Так что пришлось Терменгаю жену прогнать - он плохо переносил жестокость. Хорошо, в полицию не сдал, а мог бы, если бы не жена она ему была. Всё же неприлично, считал Терменгай, сдавать жену в полицию. Главное, Варя совсем не такая уж и белая была. Волосы только рыжие на голове, а под мышками и вовсе какие-то морковные, но кожа не особенно белая. Короче, с тех пор зажил Терменгай один. Мучило его это, особенно как зима приходила. Рукоблудничать был Терменгай Сакмурадов отучен с детства - отец по рукам так плетью охаживал, что по неделям кожа на пальцах не срасталась - и мучился теперь. А русские белые женщины как знали о том, и только пуще обступали его своими телесами, особенно как зима. Не знал Терменгай, куда и деваться-то от них. Пить пробовал водку - не помогла ему водка, только хуже сделалось. Пил он водку с соседом своим Петром Ермолаевым и женой его людмилой Поликарповной. Вот так уж повелось у них, что соседа можно было звать запросто Петром, а жену его беспременно уважительно - Людмила Поликарповна.

Семнадцать лет проработал Терменгай Сакмурадов на асфальтоукладчике, а на восемнадцатом и бросил. Невмоготу стало ему с высоты асфальтоукладчика смотреть на белых русских женщин. Ещё погода здесь сильно напортила. Зимы миягкие пошли, настоящих морозов давно не видано было. Снег-то лежит, а нет, не холодно. И белые русские женщины норовят в лёгком по зиме ходить. Нет бы шубу одеть тяжёлую и запахнуться, они всё нараспашку выставят. Белых русских мужчин привлекают, что ли? А с асфальтоукладчика Терменгаю видно всё, что у них за пазухой делается. И совсем тоскливо становится ему. Сосед Терменгая Пётр Ермолаев всегда засыпал, после того, как водку пил, выпивал водку и засыпал, такая у него была природа. А жена его, Людмила Поликарповна, не засыпала, хотя водки пила не меньше. Она требовала, чтобы Терменгай с ней общался и её развлекал. А Терменгай не знал, как. "Развлекай меня, чурка узкоглазая", -- говорила Людмила Поликарповна и смотрела на Терменгая загадочно. А Терменгай терялся и не знал, что делать. "Хочешь, я тебе песню спою?" -- предлагал он. "Знаем мы ваши песни", -- отвечала Людмила Поликарповна и снова пристально глядела на Терменгая. А сама такая белая русская женщина. Терменгай начинал всё-таки петь. Людмила Поликарповна смотрит на Терменгая загадочно, словно бы и не слушает его совсем, и начинает раздеваться. Такая белая русская женщина тянет с себя одежду вниз. Сначала Терменгай повысил голос и стал смотреть тоже вниз, как на ковре спит Пётр Ермолаев, муж Людмилы Поликарповны. Хорошо спит Пётр Ермолаев, правильно спит. Сразу видно, что работает человек, а не какой-нибудь там книжки пишет. Похрапывает, грудь поднимается, губы почмокивают. Много ли ума надо - книжки писать? Сел себе, за ухом почесал, да и пошёл сторчить. Если бы у Терменгая было время, много разных историй мог бы он понаписать. И грамота русская ему не очень давалась. А историй знал Терменгай много ещё с детства. В детстве его отец служил подполковником и поездил с Терменгаем по Советскому Союзу преизрядно. Мать Терменгая умерла ещё давно, а отец не умер, а наоборот, Терменгая воспитывал. Говорил ему отец всегда, что мать его была хорошая женщина, но что есть и другие женщины, каждая из которых тоже может стать хорошей матерью, не Терменгаю, конечно, у него-то мать уже есть, точнее, была, потому что умерла она давно, когда Терменгаю был год и три месяца, от неизвестной болезни умерла, как сказал доктор, гной у неё разлился внутри ни с того ни с сего, вот и умерла, а неизвестная была эта болезнь потому, что, как сказал доктор, ничего про такие болезни в медицинских учебниках и справочниках не пишут, вот и непонятно, с чего бы у человека за здорово живёшь гной внутри разливался, так что он себе жил, а потом вдруг взял и помер. Так сказал доктор, и ещё много чего говорил он в тот день, когда умерла мать Терменгая, но это уже потом рассказывал Терменгаю его отец, и ещё доктор очень извинялся, что не смог мать Терменгая вылечить, потому что болезнь была неизвестная, но при этом был как-то весел и неприлично игрив. А потом, уже позже, выяснилось, что у них в районной больнице произошла растрата, что им для каких-то неясных медицинских целей выделили полкилограмма кокаина, а доктор его извёл на себя весь подчистую, в чём и сознался в предсмертном письме, потому что он повесился прямо в своём кабинете, когда кокаин кончился и все про всё знали, потому что старшая сестра Прасковья донесла на него, и его уже и так шли арестовывать, а всё потому, что он к ней приставал, а не приставал бы, не донесла бы она на него, хотя, может, всё и совсем наоборот. Тут-то и выяснилось, отчего доктор говорил то, что говорил, и вообще был весел и неприлично игрив, хотя, казалось бы, мог и постыдиться, человек ведь умер, хоть ему и никто, а Терменгаю всё-таки мать.

Без работы долго не посидишь, что и понятно. А на асфальтоукладчике работать Терменгай больше не мог. Видно всё, особенно зимой. И не зимой даже, а, скорее, осенью. Когда загар уже сойдёт, женщины становятся белыми, но, с другой стороны, шуб ещё не носят, а носят лёгкие пальто, под которыми мало что носят. Или весной, такая же ситуация. То есть, ещё холодно, никакого загара, как правило, нет, и ходят русские женщины все из себя белые-белые. И хотят они, должно быть, русских белых мужчин привлечь, потому что всё раздеться норовят. А Терменгаю с асфальтоукладчика всё видно. Так видно, что хоть в гроб ложись да помирай - ничего невозможно поделать. Так что решил Терменгай с асфальтоукладчика уйти. Решил, значит, надо исполнять. Так отец ещё учил Терменгая, уже много после смерти матери, когда, по старинному обычаю, ходили плевать на могилу доктора, то есть, что там, и не могилу вовсе, холмик незначительный. Отец тогда со старшей сестрой Прасковьей за руку ходил на могилу плевать. И Терменгая с собой водил. Старшая сестра Прасковья на могилу не плевала, а отей плевал и Терменгая заставлял плевать. Терменгай плевал, только глаза всё время вверх поднимались. Там отец часто старшую сестру Прасковью щипал. И непонятно было Терменгаю - отчего такие выносливые к боли белые русские женщины. Вот ведь старшая сестра Прасковья - очень белая и очень русская женщина - не кричит и не отбивается, когда отец её щиплет. Терменгаю было бы больно, наверно. Хоть он уже и большой мальчик, а не любит, когда ему больно. Старшая сестра Прасковья даже не подавала вида, что ей не нравится, как отец её щиплет. Даже подхихикивала иногда. Восхитился тогда Терменгай её выносливостью. Решил тогда Терменгай, что все белые русские женщины такие выносливые, ни боли не боятся, ничего. Потом, когда жена его Варю обозвала хуесоской и огрела каблуком по спине, засомневался Терменгай в правильности своего решения. Не стала тогда Варя терпеть удара жены Терменгая, упала, закричала от боли, стала слёзы по щекам растирать, да так и не поднялась больше. Ещё потом подумал Терменгай над этим. Крепко подумал. И решил, что, верно, и среди белых русских женщин бывают разные, вот Варя не могла боль терпеть, а старшая сестра Прасковья могла, и даже не морщилась. Только теперь было непонятно, каких же белых русских женщин на свете больше - тех, которые могут боль терпеть, как старшая сестра Прасковья, или таких, что, как Варя, сразу в слёзы кидаются. Никак не мог Терменгай этот вопрос для себя решить. А жена соседа Петра Ермолаева, белая русская женщина Людмила Поликарповна дальше раздевается, уже до исподнего добралась. А муж её, Пётр Ермолаев, спит на ковре. Он водку выпил и спит. Так устроен Пётр Ермолаев - он всегда спит, когда водку выпьет. Да и почему не спать, если водки нет уже? Главное, Людмила Поликарповна не только раздевается, а ещё руками стала Терменгая поглаживать. По колену стала поглаживать, потом выше полезла. Терменгай тогда глаза совсем зажмурил и песнб громче прежнего запел, заорал просто. Потому что не мог Терменгай спокойно относиться к тому, что делает белая русская женщина Людмила Поликарповна в то время, как муж её, Пётр Ермолаев, спит, выпив водку.

Никакой мочи не стало работать на асфальтоукладчике. Решил Терменгай поменять работу. Отец, давно ещё, учил его, что если решил, надо делать. Когда отец решил привести старшую сестру Прасковью в дом, он так и сделал и стал с ней жить. По ночам Терменгай слышал, как они жили. Он тогда не знал, как надо жить. То есть, конечно, отец учил его жить, но странно - он учил его жить не так, как он сам жил со старшей сестрой Прасковьей. Когда потом, много позже, жена Терменгая, ещё до того, как обозвала Варю хуесоской и огрела каблуком по спине, говорила "Не учи меня жить", Терменгай смотрел на неё уважительно. Жена Терменгая и в самом деле умела жить. Она, наоборот, всегда пыталась учить этому и Терменгая, но он оказался неважным учеником и дальше первых навыков жизни не продвинулся. Это, наверно, потому, что жена у него была не белая и не русская. Жену его звали Рашель и была она смуглая и еврейка. Ещё жена была кандидат наук. Терменгай никогда не мог запомнить, каких, но подозревал, что жизненных. Уж очень его жена любила жить. У неё было много друзей и подруг, которых она часто учила жить. Иногда она хотела учить их жить вместе с Терменгаем, но Терменгай всегда отказывался, потому что ему надо было работать, а учиться жить было некогда. Потом он шёл работать на асфальтоукладчик и думал, что если бы жена у него была белая и русская, то он бы не пожалел себя, научился бы жить. Теперь Терменгай пошёл к начальнику Акимову и начал ему говорить о том, что он больше не хочет работать на асфальтоукладчике. "Это почему?" -- спрашивал начальник Акимов. Но Терменгай не стал ему говорить, что это из-за того, что он не может больше смотреть на белых русских женщин, особенно с высоты асфальтоукладчика, особенно зимой, осенью и весной, так что работать можно нормально только летом, что не способствует производительности труда, о чём Терменгай всегда очень заботился. Ещё отец говорил ему, давно, когда жил по ночам уже не со старшей сестрой Прасковьей, а с лейтенантом-связисткой Чибисовой, и было это уже в другом городе, говорил, что, после умения жить, в жизни самое важное - это производительность труда. Терменгай тогда учился в восьмом классе и жить ещё не умел, но работать уже пробовал, потому что лейтенант-связистка Чибисова очень любила шоколадные конфеты "Белочка", и отцу приходилось всегда ей их дарить, а если он ей их не дарил, то она не хотела с ним жить, и отец обижался на Терменгая и порол его ремнём по рукам и требовал денег на шоколадные конфеты "Белочка". Терменгай сказал начальнику Акимову, что он вдруг ощутил в себе боязнь высоты. Не может он больше забираться на асфальтоукладчик без ущерба для своей нервной системы. Пожалел его начальник Акимов, хотя посмотрел загадочно, Терменгай даже испугался, что начальник Акимов тоже сейчас начнёт раздеваться и гладить его, Терменгая, промеж ног, но начальник Акимов не стал раздеваться, а только покачал головой и сказал "Жаль, никто ведь лучше тебя не укладывал у нас асфальт". Стали они тогда с начальником Акимовым думать, какая работа подошла бы Терменгаю, чтобы не надо было высоко сидеть. Ещё Терменгай хотел, чтобы на новой работе ему вообще не приходилось бы видеть белых русских женщин, только об этом он не мог сказать начальнику Акимову, потому что жена начальника Акимова, и сестра жены его, и даже дочь его - все были белыми русскими женщинами, и начальник Акимов наверняка бы не понял, как можно не хотеть смотреть на такое чудо природы. Терменгаю было интересно, могут ли терпеть боль жена начальника Акимова, и сестра жены его, и дочь его, только об этом он начальника Акимова тоже не спрашивал. Это вообще было очень интересно, Терменгай даже решил когда-нибудь проверить опытным путём, сколько белых русских женщин могут терпеть боль, как старшая сестра Прасковья, а сколько не могут, как Варя, когда жена Терменгая назвала её хуесоской и огрела каблуком по спине, и какой из этого можно вывести закон. Ещё отец учил Терменгая, когда приходил довольный, пожив с лейтенантом-связисткой Чибисовой, что самое главное в жизни, после умения жить и производительности труда, это любознательность.

Сказал тогда начальник Акимов, что в соседнем с терменгаевым доме осовободилось место дворника. Потому освободилось, что старый дворник умер. То есть, он не сразу умер. Он сначала работал и жил себе мирно, хотя это вряд ли, потому что он жил один, а одному человеку трудно жить, хотя некоторые устраиваются. Мужчина он был ещё нестарый, крепкий мужчина был, потому жить ему одному, должно быть, было вовсе плохо. Хотя, может быть, он справлялся - неизвестно. В тот момент, когда отец Терменгая жил по ночам с лейтенантом-связисткой Чибисовой, в неё был влюблён ещё прапорщик Порфирьев, который был человек бедный и незажиточный, поэтому не мог прапорщик Порфирьев дарить лейтенанту-связистке Чибисовой конфеты "Белочка", а без конфет "Белочка" она с ним жить отказывалась. Отец Терменгая смеялся тогда над прпорщиком Порфирьевым, что тому приходилось жить одному, но и учил Терменгая, что женщины, особенно русские и белые, народ корыстный. Вот мужчина - может бескорыстно жить, а женщина не может. Прапорщик Порфирьев бледнел и краснел, когда отец над ним насмехался, а один раз подошёл и ударил его по лицу. Тогда отец Терменгая спокойно велел посадить прапорщика Порфирьева на гауптвахту. Это ночью он злился и жил с лейтенантом-связисткой Чибисовой больше, чем обычно, а днём он был спокойный. Потому что, учил он Терменгая, ни в коем случае нельзя допускать нарушения субординации. Это был ещё один из законов жизни, которых накопилось уже четыре. А дворник соседнего с терменгаевым дома жил один и не бил никого по лицу, потому что никто над ним за это не смеялся, наверно, просто не знал никто, что дворник живёт один, потому что люди думают, что если они живут с кем-то, то и все тоже с кем-то живут. В принципе, так оно и есть, но встречаются отдельные личности, которые ни с кем не живут, потому что им не с кем или, как Терменгай в детстве, потому что не умеют. Терменгай был уникальным человеком, потому что теперь попал во вторую категорию или в первую, всё зависит от того, с какой стороны смотреть. Раньше он жил сам, потому что не умел жить, а теперь он жил один, потому что жить ему теперь было не с кем после того, как жена его обозвала Варю хуесоской и огрела каблуком по спине. И даже ещё уникальнее был Терменгай. Он и один-то не жил, потому что в детстве отец лупил его ремнём по пальцам и учил, что одному жить нехорошо и недостойно мужчины. Хотя сам отец прекрасно жил по ночам то со старшей сестрой Прасковьей, то с лейтенантом-связисткой Чибисовой, то, уже позже, с певицей Абрамян. А дворник соседнего с терменгаевым дома жил один и, возможно, поэтому, пил одеколон. Терменгай одеколона не пил, потому что отец учил его в детстве, что лучше чистой водки продукта нет. И чем пить всякую дрянь задёшево, лучше уж сэкономить и накопить на неё, родную. При этом отец Терменгая умилялся и пускал умилительную слезу. И это был самый гуманный из законов жизни, усвоенных Терменгаем. А теперь Терменгай даже и водку почти не пил, потому что соседка Людмила Поликарповна отбила у него всю к этому охоту. Она уже совсем разделась, догола, Терменгай даже с закрытыми глазами это чувствовал, и принялась раздевать Терменгая.

А отец Терменгая только ночью злился на прапорщика Порфирьева, а утром он снова был спокойный и спокойно приказал своему ординарцу облить гауптвахту бензином и поджечь. А когда приезали пожарные, то они долго разматывали свои шланги и пытались тушить пожар, а потом сматывали их обратно и долго извинялись, что ничего не смогли поделать и выражали отцу соболезнования по поводу обгорелого трупа прапорщика Порфирьева. А прапорщика Порфирьева похоронили потом с честью, и приезжала его мать, с которой, как оказалось, он жил, а Терменгай думал, что прапорщик Порфирьев жил совсем один, и целовала обгорелый труп и плакала. А Терменгай не плакал, а думал, что плакать не стоит и даже просто глупо, потому что прапорщику Порфирьеву сейчас, наоборот, хорошо, и его не мучает больше проблема, как жить одному, потому что, хотя и оказалось, что он жил с матерью, но никто об этом не знал, и это было всё равно что если бы он жил один. Никто не знал и про дворника соседнего с терменгаевым дома, что он жил один, до тех пор не знали, пока он не выпил одеколона и не стал ходить по квартирам, рассказывая жильцам о том, что на него снизошёл святой дух и он теперь может исцелять простым наложением рук. И ещё он говорил, что все должны немедленно покаяться, потому что близок конец света и антихрист уже идёт на санях из-за моря. Почему-то информация о санях особенно не оставляла никого равнодушным, и люди сочувственно вздыхали и мотали головами, потому что думали, что пожалеть надо дворника, который живёт один - как-то все сразу об этом узнали - а жалеть-то надо было себя, потому что можно жить с кем угодно, но когда приедут сани с антихристом, тут уж не будут разбирать, кто с кем живёт. И люди вызывали врачей, чтобы те посочувствовали дворнику, и те приезжали и забирали его с собой и там, у себя, сочувствовали, с каждым разом всё дольше, а один раз оставили его у себя совсем, а может быть, он и сам остался, захотел лечить наложением рук, а где же ещё и лечить, как не в больнице, или конец света переждать хотел, да только не смог он без одеколона и выпил какого-то спирта. Он думал, что это правильный спирт, а это был неправильный спирт, и он сначала ослеп, а потом и умер. Врачи посочувствовали ему, а потому сказали, что он был сумасшедший, и летальный исход был всё равно неизбежен. Что такое летальный исход, Терменгай не понял, а в то, что дворник был сумасшедший, не поверил. Терменгай видел сумасшедших. Особенно в детстве, после похорон обгорелого трупа прапорщика Порфирьева лейтенант-связистка Чибисова не стала, как все, соболезновать отцу Терменгая, а крикнула, что он гад и сука и что она ему глаза сейчас выцарапает. А отец Терменгая был спокойный, он понял, что лейтенант-связистка Чибисова стала сумасшедшей от вида обгорелого трупа прапорщика Порфирьева, тем более, что он был в неё влюблён, хоть она с ним и не хотела жить, но это только потому, что он не мог ей дарить конфеты "Белочка", а если бы мог, то она бы с ним жила, может, ещё больше, чем с терменгаевым отцом, и взял пистолет из кобуры и застрелил её прямо в лицо, как надо с бешеными делать. Его немного осудили за это, но, в целом, не осудили, потому что буйных сумасшедших и надо стрелять, как сказал в ответной речи генерал Ясенев, хороший друг терменгаева отца. Только пришлось ему перевестись в другой гарнизон, и Терменгаю снова поменять город. А дворник никак не был сумасшедшим, про антихриста на санях Терменгай и сам слышал, так что, когда начальник Акимов предложил ему освободившееся место дворника, Терменгай с радостью его принял.

Работа дворником давала Терменгаю одну возможность, про которую он часто думал в последнее время. Начальник Акимов наверняка не думал про такую возможность, но это только потому, что и жена его, и дочь его, и даже сестра жены его были белыми русскими женщинами, и вряд ли начальник Акимов стал бы думать о том, чтобы провести эксперимент над своими родственниками. Терменгай тоже никогда не стремился проводить эксперименты над своими родственниками, даже отец его этому не учил ни в детстве, ни потом, в юности, уже в другом городе, когда он стал жить с певицей Абрамян. Певица Абрамян не очень привлекала внимание Терменгая, потому что была она не белой и не русской. То есть, конечно, всё-таки немного привлекала, но не сильно. Потом, много позже, жена Терменгая тоже не сильно привлекала его внимание, хотя вот ведь как-то привлекла так, что Терменгай на ней даже женился. Но почти сразу, как Терменгай женился на своей жене, она перестала привлекать его внимание, как и певица Абрамян привлекала его внимание очень недолго, до того, как отец Терменгая стал с ней жить, а потом, когда он уже вовсю с ней жил, она перестала привлекать внимание Терменгая. Вот если говорить правду, то соседка Терменгая, жена Петра Ермолаева Людмила Поликарповна, привлекала внимание Терменгая достаточно сильно ещё до того, как он стал пить водку с ней и с её мужем Петром Ермолаевым, который и заснул на ковре, выпив водку. Много раньше стала Людмила Поликарповна привлекать внимание Терменгая, чем когда она разделась до основания и стала раздевать Терменгая и гладить его промеж ног. А основание у неё было тоже белое и тоже русское, и основание её привлекало внимание Терменгая, пожалуй, ещё больше, чем сама Людмила Поликарповна. И часто думал Терменгай, что водка, которую выпил Пётр Ермолаев перед тем, как лечь спать на ковре, тоже была из какого-то неправильного спирта, как тот, который выпил у врачей дворник соседнего с терменгаевым дома перед тем, как умер, и Терменгая назначили на его место, точнее, начальник Акимов предложил ему это место, а Терменгай согласился, потому что работать надо, а ещё по одной тоже причине, о которой Терменгай начальнику Акимову не рассказал. Оттого так думал Терменгай, что уж очень сильно Людмила Поликарповна его гладила промеж ног и даже не постеснялась своего мужа Петра Ермолаева, когда он проснулся и потребовал это прекратить. Он не сразу потребовал прекратить это, он сначала спросил, что делает Терменгай с его женой Людмилой Поликарповной, хотя Терменгай с ней ничего не делал, а Людмила Поликарповна, напротив, делала с Терменгаем очень многое, то, что даже его жена, не русская и не белая женщина Рашель делала с ним один раз в жизни, ночью после свадьбы. Свадьба у Терменгая была хорошая, весёлая, приехал его отец, который жил тогда с Ларисой Пеликановой, женщиной-ответственным работником, не очень белой, но зато очень русской женщиной. Отец Терменгая тогда выпил водку, но не уснул на ковре, как потом, много позже, Пётр Ермолаев, до того, как проснулся и спросил, что делает Терменгай с его женой Людмилой Поликарповной, а отвёл отец Терменгая в сторону для беседы и в беседе сказал, что хочет жить с женой Терменгая Рашелью, на что Терменгай ничего не сказал, потому что свадьба его была весёлая, а только тоже захотел жить со своей женой Рашелью, потому что он всегда хотел жить с женщинами, с которыми жил его отец, и потому что он тогда уже умел жить.

Потом, много позже, Терменгай пришёл на работу, и ему выдали бляху дворника. Терменгай очень обрадовался, почти как на свадьбе, потому что дворник должен быть с бляхой, потому что официальное лицо должно иметь знаки отличия и отличаться ими от других лиц, неофициальных. Так учил Терменгая отец ещё много раньше, когда жил с певицей Абрамян. Певица Абрамян работала в филармонии и носила отцу Терменгая дефицитные продукты, например, паштет. Иногда Терменгай воровал у отца паштет, только отцу он об этом не рассказывал, потому что отец бы стал сердиться и пороть его по рукам, как порол, когда заставал Терменгая за попытками жить самостоятельно. Жить самостоятельно Терменгая научил одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов, ещё одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов дал Терменгаю специальную открытку, которая должна была помочь Терменгаю в его самостоятельной жизни. Потом, немного позже, одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов научил Терменгая ещё много чему, а открытку его отец Терменгая отобрал и выпорол Терменгая по рукам, а открытку передал певицу Абрамян, а певица Абрамян засмеялась, и они ушли с отцом в другую комнату, где и стали жить. А когда Пётр Ермолаев не получил ответа на свой вопрос, что Терменгай делает с его женой Людмилой Поликарповной, то он встал с ковра и начал бить Терменгая по лицу, а Людмила Поликарповна смотрела на это дело и была очень радостная, как Терменгай на своей свадьбе, только, наверное, ещё радостнее, и сказала Терменгаю: "Ты же сильный мужчина, ты же можешь с ним справиться". И ещё сказала: "Я хочу, чтобы ты его убил прямо сейчас при мне". Терменгай думал о том, что дворники выходят на работу рано, когда все ещё спят, и только некоторые белые русские женщины ходят одни и гуляют по разным причинам, и это даёт возможность провести эксперимент, какие из них могут терпеть боль, как старшая сестра Прасковья, а какие нет, как Варя, когда жена Терменгая обозвала её хуесоской и огрела каблуком по спине, и каких женщин больше, и что из этого следует. Это была та мысль, о которой Терменгай не стал рассказывать начальнику Акимову, потому что начальник Акимов наверняка её не понял бы, как Терменгай не понял Людмилу Поликарповну, когда она попросила его убить мужа её Петра Ермолаева, вставшего с ковра и начавшего бить Терменгая по лицу. Певица Абрамян часто репетировала у них в квартире для работы в филармонии. Терменгай не знал, что такое филармония, но знал, что такое паштет, который приносила певица Абрамян и который Терменгай воровал у отца. Иногда он давал попробовать паштета аккомпаниаторше Сурковой, которая часто приходила к ним в квартиру ждать певицу Абрамян или репетировать с ней для филармонии и которая потом, но немного позже, попыталась научить Терменгая жить. То есть, она даже и научила жить, но только не Терменгая, а одногруппника по профессионально-техническому училищу Выгрызова, который уже раньше, но немного раньше, научил Терменгая жить теоретически. Что такое теоретически, Терменгай знал, его научил ещё отец, причём немного раньше, на примере политики осуждения израильской военщины. Отец учил Терменгая, что евреи - это теоретически плохо, но практически он против них ничего не имеет, особенно, если они женщины, что и сам Терменгай понял уже потом, много позже, когда женился на своей жене Рашели и был на свадьбе весёлый и радостный.

Потом, немного позже, почти сразу, Терменгай понял всё-таки, о чём просит его жена Петра Ермолаева белая руская женщина Людмила Поликарповна, только теперь он не понял, как это так возможно, чтобы жена просила постороннего мужчину убить своего мужа. Если бы его жена Рашель попросила бы постороннего мужчину, допустим, лаборанта Звенигородцева, убить Терменгая, Терменгай бы на неё обиделся. Только Пётр Ермолаев не обиделся почему-то на свою жену Людмилу Поликарповну, а подошёл и стал бить по лицу её тоже. Отец, ещё много раньше, учил Терменгая, что женщин по лицу бить, теоретически, нехорошо, но практически иногда приходится, поэтому тут Терменгай не стал удивляться. Свою жену Рашель, ещё со свадьбы, когда он был такой весёлый и радостный, Терменгай не бил по лицу, а, напротив, часто ласкал и гладил. Ещё жену его Рашель ласкал и гладил лаборант Звенигородцев, который часто бывал в их квартире для каких-то занятий по работе и запирался с женой Рашелью в кабинете, который, как она говорила, предназначался ей для научных изысканий, а на самом деле, как потом, не очень много позже, понял Терменгай, для жизни с разными людьми, в числе которых был лаборант Звенигородцев. Много раньше так же в их квартире, только не их с женой Рашелью, а их с отцом и певицей Абрамян, бывала аккомпаниаторша Суркова, которая тоже ласкала и гладила. Она ласкала и гладила то Терменгая, то его одногруппника по профессионально-техническому училищу Выгрызова, и потом, много позже, Терменгай думал, что все, которые часто бывают в квартире по работе, на самом деле приходят туда ласкать и гладить, и решил сам поступить так же, или почти так же, придя в квартиру к начальнику Акимову, а точнее, его дочке Настеньке по работе уже дворника. Аккомпаниаторша Суркова однажды воспользовалась тем, что часто бывала в квартире и застала Терменгая и одногруппника по профессионально-техническому училищу Выгрызова за разговором, в котором Выгрызов учил Терменгая жить теоретически и показывал Терменгаю новую открытку, на которой была детально изображена жизнь, не ту, которую раньше, но не много раньше, отобрал отец, а другую. Тогда аккомпаниаторша Суркова снова воспользовалась тем, что часто бывала в квартире якобы по работе, и заставила Терменгая и одногруппника по профессионально-техническому училищу Выгрызова ласкать и гладить друг друга. Тогда Выгрызов сделал Терменгаю больно, но не извинился, хотя и знал, что Терменгай очень не любит, когда больно, а сказал, что у него созрел план, как отомстить аккомпаниаторше Сурковой. Он сказал, что надо с ней начать жить и это и будет месть, потому что если жить с человеком, который не хочет жить, это всегда значит мстить ему. А когда Пётр Ермолаев и жена его Людмила Поликарповна начали бить друг друга по лицу на глазах у Терменгая, то он снова не понял, кого ему следует поддержать, а отец ещё много раньше учил его поддерживать людей, дружелюбно к нему относящихся, и стал на всякий случай бить обоих, потому что снова отец учил его, что если кто не умеет бить, то, значит, и не умеет жить, а хуже этого уж вообще придумать трудно. А план про дочку начальника Акимова родился у Терменгая ещё у него в кабинете, где на столе стояла фотография жены начальника Акимова, и дочки его, и сестры жены его, белых русских женщин. И Терменгай бил Петра Ермолаева и жену его Людмилу Поликарповну, пока они, не очень много позже, не упали и не умерли.

Начальник Акимов жил не в том доме, где Терменгай работал дворником, но рядом, по соседству. Он жил с женой, дочерью, сестрой жены и собакой породы Лабрадор, которые все тоже жили рядом, в доме по соседству. Терменгай уважал начальника Акимова, потому что не каждый может жить с таким количеством людей и ещё собакой изо дня в день, каждый день. Даже отец Терменгая жил всегда часто, но всё равно, не каждый день, у него случались перерывы. Иногда перерывы случались по вине певицы Абрамян или других людей, которые в тот момент жили с отцом, как учил Терменгая одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов. Тогда певица Абрамян или другие люди ходили пристыженные и болезненные, потому что сами признавались в другие разы, что жить без отца не могут, а тут не жили, да ещё по собственной инициативе, так что Терменгай их не понимал. Не говоря уже о том, что с собаками отец Терменгая никогда не жил. Терменгай думал поэтому про начальника Акимова, а точнее, про жену его, и сестру жены его, и дочку его Настеньку и немного про собаку породы лабрадор под названием Петлюра, что это должны быть совсем особенные белые русские женщины, что начальник Акимов может вот так вот жить с ними со всеми разом изо дня в день, каждый день, и от этого Терменгай думал про них ещё больше, и конца не предвиделось этим мыслям. Одногруппник же по профессионально-техническому училищу Выгрызов учил Терменгая, что если не умеешь жить, то учиться жить можно со всеми, не исключая даже и собак породы лабрадор. Одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов не предлагал Терменгаю учиться жить с собаками породы лабрадор, он предложил Терменгаю учиться жить с аккомпаниаторшей Сурковой, тем более, что аккомпаниаторша Суркова, часто бывавшая в их квартире якобы по работе, Терменгай был почти уверен, втайне хотела жить с его отцом и заставляла его с одногруппником по профессионально-техническому училищу Выгрызовым ласкать и гладить друг друга. Терменгай не понял, почему одногруппник Выгрызов так обиделся на это, больно не было, а если не было больно, то Терменгай мог относиться ко всему со здоровой долей оптимизма, как учил его отец не раньше и не позже, а как раз в тот период времени, когда жил с певицей Абрамян и ходил по кухне их квартиры в галифе старинного покроя, весёлый и радостный, как терменгай много позже, на своей свадьбе. Когда Терменгай понял, что сосед Пётр Ермолаев больше не спит, выпив водку, а вовсе лежит на ковре мёртвый, и супруга его Людмила Поликарповна тоже не спит, выпив водку, тем более, что она и не имела такой привычки, а тоже лежит мёртвая, он сначала не очень понял, что делать. Только потом, не много позже, а почти сразу, он догадался, что можно поступить так, как учил его отец много раньше, ещё когда не начинал жить с певицей Абрамян, а всё ещё жил с лейтенантом связисткой Чибисовой, которая потом, не очень много позже, сошла с ума и умерла из-за этого, он учил, что никогда не помешает использовать своё служебное положение в личных целях, и плевать на законы и на то, что в них написано. На законы, однако же, Терменгай с отцом не плевали, а только раз в полгода, по народному обычаю, ходили плевать на могилу доктора, который умертвил терменгаеву мать, да и не могилу вовсе, а так, холмик незначащий. И по заветам отца Терменгай закатал соседа своего Петра Ермолаева и жену его Людмилу Поликарповну, белую русскую женщину, в асфальт.

Одногруппник по профекссионально-техническому училищу Выгрызов сказал Терменгаю, что аккомпаниаторшу Суркову надо проучить, и что он знает, как это сделать, только для этого надо сделать так, чтобы отец и певица Абрамян не знали бы об этом, а лучше чтобы вообще не были дома, и Терменгай сказал, что можно учить, когда они будут жить, потому что, когда человек живёт, то он вкладывает в это занятие всего себя и не реагирует на происходящее вокруг, потому что жизнь - процесс соложный и требующий большого внимания. Одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов сказал, что он и сам это знает, сказал, что он вообще про жизнь знает гораздо больше, чем Терменгай, что он уже раньше, и даже много раньше, уже жил, хотя Терменгай знал, что это не так, что одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов ещё не умел жить, точно так же, как сам Терменгай, и только притворялся, что уже много раньше жил, и назначил день, когда проучить аккомпаниаторшу Суркову. Свою жену Рашель Терменгай в первый раз увидел в театре. Терменгай тогда, много раньше, уже был в театре один раз, но жены своей, Рашели, он в театре не увидел, а увидел он её потом, когда ходил в театр опять. В тот раз, много раньше, в театр их с одногруппником по профессионально-техническому училищу Выгрызовым повела аккомпаниаторша Суркова, после того, как они её проучили. Второй раз, когда Терменгай увидел в театре свою жену Рашель, его водила туда женщина из строительно-монтажного управления Маргарита Устинова. С ней тогда Терменгай иногда тренировался жить. В асфальт сосед Пётр Ермолаев и жена его, белая русская женщина Людмила Поликарповна, закатались легко, только не очень ровно, остались два бугорка, совсем как на могиле доктора, который умертвил маму Терменгая, куда Терменгай с отцом регулярно ходили, чтобы выполнить народный обычай, потому что отец учил Терменгая ещё много раньше, в детстве, что мудрость народная суть кладезь и её нужно чтить. Что такое "суть кладезь", Терменгай не всегда понимал, то есть, то ему казалось, что он понимает, а то ему снова казалось, что он не понимает, но народные традиции чтил. Ещё они с отцом любили рассказывать людям, приходившим на кладбище, историю жизни и смерти доктора, который умертвил терменгаеву маму, чтобы и они тоже плюнули на его могилу. Теперь Терменгай иногда украдкой поплёвывал на то место, где он закатал в асфальт соседа Петра Ермолаева и жену его Людмилу Поликарповну, которая в асфальте больше не была белой и русской и не смотрела на Терменгая загадочно, а ещё ему очень хотелось рассказать кому-нибудь историю жизни и смерти Петра Ермолаева, а особенно Людмилы Поликарповны, его бывшей жены и бывшей белой русской женщины, чтобы они тоже плюнули на то место, где Терменгай закатал их в асфальт, почитая народную традицию. В театре Терменгая удивило количество белых русских женщин, которые отнюдь не скрывали своей белизны, а, наоборот, выставляли её напоказ, даже и те женщины, которые пришли в театр не одни. Так Терменгай увидел, не сразу, а много позже, свою жену Рашель. В день, назначенный одногруппником по профессионально-техническому училищу Выгрызовым, подождав, пока отец не уйдёт жить с певицей Абрамян, они стали ждать, когда придёт в их квартиру якобы по работе аккомпаниаторша Суркова. Теперь Терменгаю очень хотелось рассказать о Петре Ермолаеве и жене его Людмиле Поликарповне дочке начальника Акимова, Настеньке, которая каждый раз ходила мимо и удивляла Терменгая, какая она была добрая и весёлая, почти как Терменгай на своей свадьбе, много раньше.

Маргарита Устинова сама подошла к Терменгаю ещё раньше, но не много раньше, а тогда, когда он работал на асфальтоукладчике. Она сказала: "Как хорошо Вы кладёте асфальт", и посмотрел на Терменгая загадочно. Ещё она спросила: "Вы не хотите пить водки?" и пригласила Терменгая к себе. Тогда Терменгай не знал ещё, что можно выпить водку и лечь спать на ковре, и не знал, что делать, когда выпил водку. А Маргарита Устинова сказала ему, что, когда белая русская женщина выпьет водку, ей сразу хочется жить. Хотя сама Маргарита Устинова не была особенно белой, хотя русской была безусловно, а певица Абрамян, напротив, не была русской, хотя была очень белой, а жена Терменгая Рашель не была ни белой и ни русской, но ей тоже часто хотелось жить, даже если она и не пила водки. Когда в их квартиру, якобы по работе, пришла аккомпаниаторша Суркова, одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов отвёл её в комнату и сказал, что они с Терменгаем решили её проучить. Аккомпаниаторша Суркова спросила, кто будет учить её первый, и одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов замялся, потому что этот вопрос они с Терменгаем не обсуждали. Терменгай предложил учить её вместе, потому что, раз договаривались вместе, то и делать тоже надо вместе, потому что коллективизм - это первейший принцип нашего существования, как учил Терменгая его отец ещё раньше, много раньше, до того, как Терменгай стал работать на асфальтоукладчике. И вот как-то раз Терменгай подметал двор рано утром, а мимо шла дочка начальника Акимова Настенька, которая гуляла с собакой под названием лабрадор, и Терменгай подошёл к ней и сказал, что вот эти два холмика, это и не холмики вовсе, а лежат там сосед его Пётр ермолаев и жена его Людмила Поликарповна, и что, по старинной традиции, все хорошие люди должны пойти плюнуть на их могилу, потому что они умертвили их мать, то есть лично мать Терменгая они не умертвляли, но чью-гибудь мать они наверняка умертвили, потому что так уж устроен человек, что за свою жизнь он непременно умертвляет чью-нибудь мать, и что дочка начальника Акимова Настенька, в которой невооружённым глазом видно хорошего человека, должна пойти с Терменгаем и плюнуть на их могилу. Тогда Маргарита Устинова заявила, что ей очень хочется жить и посмотрела на Терменгая загадочно. И аккомпаниаторша Суркова, которая пришла в их квартиру якобы по работе, тоже посмотрела загадочно на Терменгая, а больше на одногруппника по профессионально-техническому училищу Выгрызова, и сказала: "Ну, давай смелее", и они стали жить прямо в комнате, на ковре, потому что тогда Терменгай ещё не знал, что на ковре можно спать, выпив водку. А Маргарита Устинова стала жить с Терменгаем. Хотя ему не очень хотелось с ней жить, о чём о честно ей сказал, но Маргарита Устинова сказала, что рано или поздно он повстречает такую женщину, предположительно белую и русскую, с которой ему захочется жить, и что тогда будет не очень хорошо, потому что выяснится, что жить он не умеет, и значит, ему надо учиться жить. Ещё Терменгай спросил дочку начальника Акимова Настеньку, хорошо ли она переносит боль, как старшая сестра Прасковья или ещё аккомпаниаторша Суркова, когда с ней на ковре жил одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов, или плохо, как Варя, когда жена Терменгая Рашель обозвала её хуесоской и огрела каблуком по спине.

Терменгай очень обиделся, что аккомпаниаторша Суркова, придя в их квартиру якобы по работе, захотела учиться у одногруппника по профессионально-техническому училищу Выгрызова и совсем не захотела учиться у Терменгая. Не то ему стало обидно, что и сам одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов не хотел, чтобы аккомпаниаторша Суркова училась у Терменгая, хотя договаривались они по-другому, а то, что нарушался принцип коллективизма, которому давно, ещё много раньше, то есть по сравнению с тем моментом, когда ему стало из-за этого обидно, много раньше, а по сравнению с тем моментом, когда он стал ою этом думать, ещё работая на асфальтоукладчике, и потом, позже, но немного позже, когда работал уже дворником и подметал листья. И тогда стал Терменгай думать о том, может ли выносить боль аккомпаниаторша Суркова, как старшая сестра Прасковья. Но тогда Терменгай ещё не знал Вари и не знал, что не все белые русские женщины могут выносить боль, а некоторые начинают плакать и кататься по полу, если их обозвать хуесоской и огреть каблуком по спине, а тогда он думал, что все белые русские женщины могут выносить боль, как старшая сестра Прасковья. Хотя аккомпаниаторша Суркова не была особенно белой, она любила летом загорать и греться на солнце и начала водить одногруппника по профессионально-техническому училищу Выгрызова с собой на пляж, где одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов тоже начал загорать и греться на солнце, от чего стал тоже небелый и какой-то нерусский. И стал брать с собой Терменгая, чтобы Терменгай посмотрел на пляж, потому что отец никогда раньше, ни много раньше, ни немного раньше, его на пляж не брал, говорил, что там разврат, и что разврат противоречит нашему вековому укладу. А дочка начальника Акимова Настенька не пошла с Терменгаем на могилу Петра Ермолаева и жены его Людмилы Поликарповны. Она даже не знала, как ответить на вопрос Терменгая, и спросила совета у собаки под названием лабрадор. А собака под названием лабрадор неправильно поняла вопрос, потому что собаки и разные звери, как учил Терменгая отец ещё много раньше, совсем много раньше, когда Терменгай ещё любил читать книжки, понимают язык людей, но не всегда правильно понимают, что люди хотят им сказать, от чего в природе происходят разного рода недоразумения. Поэтому собака под названием лабрадор стала кусать Терменгая и лаять на него. И тогда Терменгай обиделся на собаку под названием лабрадор, но сначала ничего не сделал, а только отошёл в сторонку. А дочка начальника Акимова Настенька всё равно не смогла ответить на вопрос Терменгая и потом, немного позже, дома спросила у отца, начальника Акимова. Жена Терменгая Рашель подошла к нему в театре, когда Терменгай был в театре второй раз, с Маргаритой Устиновой. Она как-то знала Маргариту Устинову и тут подошла познакомиться с её спутником, то есть, Терменгаем. Она спросила Терменгая: "А что вы стоите, как истукан?". А терменгай совсем не стоял, как истукан, он думал. Он часто думал тогда, раньше, не очень много раньше, когда учился жить с Маргаритой Устиновой. Потом он какое-то время не думал, а теперь снова начал думать. И он обиделся на свою жену Рашель, но не сильно, а слегка, и захотел её проучить. Он тогда сказал: "Я не как истукан" и стал думать уже о другом, не о том, о чём он думал раньше, до того, как его жена Рашель спросила его: "А что вы стоите, как истукан?"

Терменгай не знал, что дочь начальника Акимова Настенька спросила у начальника Акимова насчёт того, может ли она выносить боль, как старшая сестра Прасковья, а начальник Акимов не понял и удивился, откуда это жочь его задаёт ему такие странные вопросы. И дочь его Настенька сказала ему, что такие вопросы, ответа на которые она не знает, задавал ей дворник их дома, не старый, тот, который выпил спирта в больнице и умер, потому что не мог без водки, что, между прочим, показывает её пагубность, потому что вот и сосед Пётр Ермолаев, выпив водку, уснул на ковре, а потом проснулся и вскоре умер, и получается, что если бы он не выпил тогда водку, а главное, если бы жена его Людмила Поликарповна, белая и русская женщина, не выпила водку, то, возможно, и ничего бы не произошло, то есть, нельзя пить водку, как получается, хотя отец Тиерменгая учил его по-другому, он учил, что если пить хочется, то пить уж лучше как раз водку, а не что-либо иное, и Маргарита Устинова тоже говорила, что от водки ей хочется жить, и становилось непонятно, стоит ли пить водку, прав ли был отец Терменгая, как он бывал прав всегда, особенно много раньше, когда жил со старшей сестрой Прасковьей и потом, с лейтенантом-связистом Чибисовой, с певицей Абрамян и потом с девицей Игнатенко, которую, как он говорил Терменгаю, он украл из монастыря, потому что интересно ему стало посмотреть, а главное, ощутить, какая бывает жизнь у монашек в монастыре, хотя, впрочем, это, может быть, ещё и неправда, потому что потом, немного позже, отец стал часто говорить Терменгаю не всегда правду, так что Терменгай даже иногда это замечал. Жена Терменгая Рашель долго смеялась над Терменгаем, а потом перестала смеяться, когда Терменгай начал её бить. Первый раз он начал её бить ещё тогда, в театре, он завёл её в закулисное помещение, куда его с одногруппником по профессионально-техническому училищу Выгрызовым водила ещё много раньше аккомпаниаторша Суркова, которая приходила к ним в квартиру якобы по работе, и которой понравилось жить с одногруппником по профессионально-техническому училищу Выгрызовым и, пожив с ним, она стала приглашать его в театр, а однажды пригласила и Терменгая, хотя с Терменгаем она не жила, и привела их в закулисное помещение и стала знакомить с артистами, познакомила с артистом Чебатуркиным,который на сцене прозывался Корсаков, и хотела показать, что хорошо с ним знакома, а Терменгай даже подумал, что она, вероятно, иногда жила с артистом Чебатуркиным, и было непонятно, для чего на знакомила с ним Терменгая и одногруппника по профессионально-техническому училищу Выгрызова. Начальник Акимов озаботился тем, что дочь его Настенька не смогла ответить Терменгаю на его вопрос, и пошёл утром на работу озабоченный, и поделился своей озабоченностью со своим приятелем Лихоманкиным, который работал в милиции и даже имел звание и чин, только Терменгай не помнил, какое, а Лихоманкин как милиционер должен бы знать ответы на все вопросы, потому что отец, ещё раньше, много раньше учил Терменгая, что милиция должна знать ответы на все вопросы, потому что иначе государство нарушит свой ход, а если государство нарушит свой ход, то всё и прекратится. Только Лихоманкин не знал ответа на вопрос, который Терменгай задал дочке начальника Акимова Настеньке, и значит, был не настоящий милиционер.

Свою жену Рашель Терменгай завёл в закулисное помещение, там где раньше, но не много раньше, аккомпаниаторша Суркова познакомила его с артистом Чебатуркиным, который на сцене прозывался Корсаков, а много раньше отец Терменгая познакомился с певицей Абрамян и стал с ней жить. Отец часто учил Терменгая, ещё много раньше, до того, как стал говорить ему иногда неправду, как про водку, хотя Терменгай не знал, возможно, отец говорил ему и правду, только он утратил с возрастом и устареванием ясность мысли, и Терменгай не мог понять его мысль, и понимал её превратно, а на самом деле отец говорил правду, только не очень понятно, учил, что, как только знакомишься с женщиной, нужно сразу начинать с ней жить, хотя не с каждой женщиной, потому что бывают такие женщины, и среди них попадаются даже белые и русские, с которыми жить никак не хочется. И жить надо с такой женщиной, с которой хочется жить, сразу, в том же самом месте, где ты с ней познакомился, как отец и стал жить с певицей Абрамян, как только пришёл к ней в закулисное помещение, сразу после того, как посмотрел оперу композитора Мусоргского "Хованщина" с певицей Абрамян в главной роли, а главное, послушал её пение, и сразу захотел с ней жить. Жена Терменгая Рашель сказала ему: "Какой вы смешной" и ещё сказала ему: "Как зверёк непонятный". Терменгай завёл её в закулисное помещение и сказал: "Если вы не прекратите насмехаться, я вас буду бить". А жена Терменгая Рашель сказала: "Ой какой грозный". Тогда Терменгай начал её бить, потому что отец учил его, ещё много-много раньше, чтио настоящий мужчина должен держать своё слово, потому что иначе он не может называться "настоящий мужчина", а если настоящий мужчина не может называться "настоящий мужчина", то это никуда не годится. Терменгай начал бить свою жену Рашель и вдруг понял, что ему хочется с ней жить, прямо тут, в закулисном помещении, где отец его раньше, только много раньше, жил с певицей Абрамян, хотя Терменгай этого, конечно, не видел и знал только по рассказам отца, но Терменгай верил отцу, потому что это было ещё раньше, не много раньше, до того, как отец стал иногда туманно выражать свою мысль, и Терменгай стал думать, что он может его иногда обманывать, а до этого отец его никогда не обманывал, потому что учил, что настоящий мужчина не может никого обманывать ни при каких обстоятельствах. Терменгай бил свою жену Рашель до крови, а потом стал с ней жить. Потом он часто замечал, что ему хочется жить с женщинами, когда они плачут и у них течёт кровь, но тогда это был первый раз, когда он это заметил, и был удивлён, потому что до этого он не знал, что может настолько хотеться жить. Хотя с белыми и русскими женщинами ему хотелось жить, даже если у них и не текла кровь, а если у них текла кровь, то хотелось жить ещё больше, особенно если белая русская женщина не могла переносить боль, как Варя, когда жена Терменгая Рашель обозвала её хуесоской и огрела каблуком по спине. Людмила Поликарповна, жена соседа Петра Ермолаева, могла терпеть боль, потому что была уже мёртвая, а мёртвые, как и раньше, причём много раньше, замечал Терменгай, гораздо лучше живых могут переносить боль, но всё равно, с Людмилой Поликарповной Терменгаю тоже хотелось жить, потому что она была белая и русская, а к тому же она сама просила, чтобы Терменгай с ней жил, ещё раньше, немного раньше, когда была живая. И Терменгай стал жить с ней, только уже потом, когда она больше не была живая, и это было очень интересно, потому что вот Людмила Поликарповна вроде бы и неживая, а с Терменгаем живёт. Потом Терменгай ещё пожил с мужем её Петром Ермолаевым, чтобы ему не было обидно, что жена его ещё может жить после смерти, а он не может.

Жена Терменгая Рашель переносила боль достаточно хорошо, и даже отчего-то стала просить Терменгая, чтобы он бил её ещё. Даже старшая сестра Прасковья, которая очень хорошо переносила боль, никогда не просила отца Терменгая о том, чтобы он бил её ещё. Потом жена Терменгая Рашель сказала ему: "Теперь, как честный человек, вы должны на мне жениться". А Терменгай не знал, как это - жениться, и сказал своей жене Рашели, что не знает, как жениться. А жена Терменгая Рашель опять стала смеяться и сказала, что Терменгай только что это делал. И тогда Терменгая одолели сомнения, а не был ли его отец и раньше, много раньше, не совсем в силах выразить свою мысль и не выражал ли он её туманно, потому что вот он, Терменгай, думал, что он сейчас с женой своей Рашелью жил, а она говорит, что он с ней женился. Через несколько дней после первого вопроса Терменгай снова подошёл к дочке начальника Акимова Настеньке, когда она гуляла с собакой под названием лабрадор, и спросил, не узнала ли она, может ли она переносить боль или не может. Настенька сказала, что не узнала и сказала, чтобы Терменгай отстал от неё. А Терменгай сказал, что это же очень интересно, к какому разряду белых русских женщин она относится, к разряду старшей сестры Прасковьи, которая могла переносить боль и даже совсем не жаловалась, или к разряду Вари, которая каталась по земле и плакала, когда жена Терменгая Рашель обозвала её хуесоской и огрела каблуком по спине. И сказал Терменгай, что он это выяснит опытным путём, и тогда сразу отстанет, а когда он это выяснит, то легче станет не только ему, но и самой дочке начальника Акимова Настеньке тоже станет легче, потому что, когда её в следующий раз спросят о том, может ли она переносить боль или нет, она уже будет чётко знать ответ, и никто её больше не сможет поставить в тупик. И сказал ещё Терменгай, что он скажет дочке начальника Акимова Настеньке, когда он будет проводить эксперимент, чтобы опытным путём получить ответ на вопрос, может ли она переносить боль или нет, чтобы она подготовилась. Правда, существовал ещё третий разряд, но из всех белых русских женщин к нему не относился никто, а из небелых и нерусских только жена Терменгая Рашель относилась к этому третьему разряду. В этом разряде женщины могли не только переносить боль, как старшая сестра Прасковья, но даже просили о том, чтобы им делали больно. Это было странно Терменгаю, и он не очень понимал свою жену Рашель, и сначала не хотел на ней жениться. Но когда Рашель снова стала над ним смеяться, он опять захотел с ней жить, то есть, сначала он захотел её бить, а жить с ней он захотел уже потом, когда начал её бить и когда у неё потекла кровь. Но Рашель не сопротивлялась и не просила его отпустить её, поэтому жить с ней Терменгаю хотелось не очень часто, только если он долго до этого не жил. Но жена его Рашель сказала ему, что, если он на ней не женится, то она пойдёт в милицию и расскажет там милиционеру Лихоманкину, как Терменгай её бьёт. И Терменгай тогда решил, что жениться - это не так уж и страшно, что гораздо страшнее, если попасть к милиционеру Лихоманкину, потому что он будет его бить, а Терменгай очень не любил, когда больно. Боль, как учил его отец, много раньше, должны переносить только белые русские женщины, а настоящий мужчина не должен переносить боль, иначе он не может называться "настоящий мужчина", даже если на сцене. Только не знал Терменгай, что дочка начальника Акимова тоже пошла и рассказала всё милиционеру Лихоманкину, и милиционер Лихоманкин стал за Терменгаем следить. Он хорошо относился к Настеньке, потому что знал её с детства, и тоже, должно быть, хотел узнать, может ли она переносить боль или нет.

А ртист Чебатуркин, который на сцене прозывался Корсаков, хотел, чтобы Терменгай пил с ним вино или пиво, и стал доставать вино и пиво из тумбочки. Аккомпаниаторша Суркова, которая приходила в их квартиру якобы по работе, стала смеяться и говорить, что у артиста Чебатуркина всегда есть вино или пиво. Одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов сказал, что это хорошо, и тоже начал смеяться. Терменгай очень не любил, когда все вокруг смеются, потому что он всегда думал, что смеются над ним, а отец учил его, ещё много раньше, что настоящий мужчина не должен позволять того, чтобы над ним смеялись, а иначе он не может называться "настоящий мужчина", а может называться только "собака породы лабрадор", но это уже не отец учил его, даже и много раньше, а сам Терменгай додумал, потому что он в последнее время часто думал про собаку породы лабрадор, потому что он не знал, что ему делать с этой собакой породы лабрадор, когда он с её хозяйкой будут выяснять, может ли её хозяйка, то есть, дочка начальника Акимова Настенька переносить боль или нет. Рядом с Терменгаем всегда ходил агент Жуплевский, возможно, поляк, но только Терменгай его не замечал, а думал свои думы про собаку породы лабрадор и ещё про другое. Когда отец Терменгая стал не всегда ясно выражать свою мысль, а стал иногда выражать свою мысль туманно, тогда певица Абрамян стала над ним смеяться, а отец говорил Терменгаю, что настоящий мужчина не должен позволять над собой смеяться, хотя бы она была и певица и пела главную роль в опере "Хованшина" так, что сразу хотелось с ней жить, особенно, если ты настоящий мужчина. Тогда отец стал бить певицу Абрамян, но не очень сильно, не так, как Терменгай бил свою жену Рашель перед тем, как захотел с ней жить, даже и в загсе он бил свою жену Рашель, чтобы не передумать на ней жениться. Когда женщина с лентой стала спрашивать Терменгая, хочет ли он жениться на своей жене Рашели, он начал думать о том, как он её бил в загсе в туалете и как будет бить ещё сегодня, когда они приедут домой, только в тот вечер Терменгай больше жену свою Рашель не бил, потому что на свадьбе ему пришлось выпить водку и он уснул, как потом, позже, но не много позже, сосед Пётр Ермолаев, только не на ковре, а на скатерти стола. А агент Жуплевский, возможно, поляк, водку совсем не пил, потому что милиционер Лихоманкин запретил ему смыкать глаза, пока он не получит ответа на вопрос, может ли дочка начальника Акимова Настенька переносить боль или нет. Женщина с лентами долго смотрела на Терменгая, а он стоял и думал, но потом все стали ему что-то говорить, и тогда Терменгай улыбнулся и сказал, что, конечно же, хочет жениться на своей жене Рашели, потому что он ещё не знал тогда, что жена его будет говорить на Варю "хуесоска" и бить её каблуком на спине, и что жить она будет хотеть не только с ним, а и с лаборантом Звенигородцевым, тоже не знал, причём, что самое удивительное, лаборант Звенигородцев её не бил, и как он с ней жил в таком случае, было непонятно. Певица Абрамян тоже немного била отца, так что Терменгай даже и не понял, кто кого больше бил. На свадьбе Терменгай не сразу уснул на скатерти стола, а после того, как отец его, тоже выпив водку, отвёл его в сторону и сказал, что у него очень хорошая жена Рашель, и что он, его отец, хотел бы с ней пожить, и что Терменгай должен ему разрешить, потому что дети всегда должны слушать родителей и выполнять их волю.

Агент Жуплевский, возможно, поляк, вовсе не хотел жить с женщинами. Агент Жуплевский, возможно, поляк, не любил жить с женщинами. Он любил жить с мужчинами и считал, что мужчина гораздо лучше приспособлен для жизни, чем женщина. Только агент Жуплевский, возможно, поляк, никому не говорил об этой своей мысли, а если его в обществе спрашивали насчёт того, как ему живётся с женщинами, то агент Жуплевский, возможно, поляк, выражал свою мысль туманно, как раньше, но не много раньше, отец Терменгая, после того, как его побила певица Абрамян, только не сильно побила. Вообще отец учил Терменгая, ещё раньше, и много раньше, и не много раньше, что настоящий мужчина должен себя вести в обществе по-другому, чем дома, а иначе он не может именоваться "настоящий мужчина", а может именоваться только неясным словом "пидор". Отец, особенно потом, когда его побила певица Абрамян, стал выражать свою мысль туманно и не всегда Терменгаю понятно. С другой стороны, агент Жуплевский, возможно, поляк, был хорошим агентом и выполнял свою работу хорошо, Терменгай даже не замечал, как он выполняет свою работу, а это было самое главное. Терменгай тоже выполнял свою работу хорошо, его тоже никто не замечал, как он выполняет свою работу, кроме дочки начальника Акимова Настеньки, собаки под названием лабрадор и агента Жуплевского, возможно, поляка, а наутро всегда бывало чисто, что и есть главное в работе дворника, при этом Терменгай ещё успевал думать и обдумывать день, когда же он будет опытным путём искать долгожданный ответ на тревожащий его вопрос, может ли дочка начальника Акимова Настенька переносить боль или нет, и насколько сильную боль она может переносить. Он придумал, что день должен быть нерабочим, чтобы люди не спешили на работу, потому что они могли вмешаться в эксперимент, люди наверняка захотели бы попробовать, насколько они могут переносить боль или нет, или поучаствовать в нём и наносить боль дочке начальника Акимова Настеньке, а чистота эксперимента, как думал Терменгай, предполагала, что боль будет наноситься только одним человеком, им, Терменгаем, потому что ведь это он придумал такой эксперимент, а отец учил его, ещё много раньше, что интеллектуальную собственность надо беречь пуще всякой другой, потому что интеллектуальная собственность -- это всё, что у нас есть, и если ты, не дай бог, что-то придумал, то должен это оберегать от врагов и завистников, потому что охотников до чужой интеллектуальной собственности хватает, а настоящий мужчина не может прозываться "настоящий мужчина", если он не смог уберечь свою интеллектуальную собственность. Когда все начали смеяться, артист Чебатуркин, который на сцене назывался Корсаков, одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов и даже аккомпаниаторша Суркова, которая приходила в их квартиру якобы по делу, Терменгай очень на них обиделся, потому что он решил, что они смеются над ним, а отец учил его ещё раньше, что смеяться над собой позволять может только чмо ушастое. Терменгай не знал, что такое "чмо ушастое", но решил быть хитрым и не показал артисту Чебатуркину, который прозывался на сцене Корсаков, одногруппнику по профессионально-техническому училищу Выгрызову и даже аккомпаниаторше Сурковой, которая приходила в их квартиру якобы по делу, что он на них обиделся, потому что их было трое и они могли не стать просить у него прощения. Он решил, что потом придёт к ним, когда они будут по одному, и тогда никто из них не сможет не стать просить у него прощения.

Тогда ещё агшент Жуплевский, возможно, поляк, не ходил по пятам за Терменгаем, хотя что с того, что теперь он ходил за ним по пятам, если Терменгай этого всё равно не замечал, стало быть, агент Жуплевский, возможно, поляк, хорошо делал свою работу. Отец Терменгая тогда ещё тоже не жил с девицей Игнатенко, и уже не жил с певицей Абрамян, он даже каламбурил потом по этому поводу, только потом, немного позже, когда стал уже жить с девицей Игнатенко, что с певицы на девицу, и громко смеялся. Тогда, когда отец жил с девицей Игнатенко, которую он украл из монастыря, он часто стал выражать свою мысль туманно и непонятно Терменгаю и ещё стал часто шутить и громко смеяться. Терменгай не всегда понимал, когда отец шутит, а когда выражает свою мысль туманно, но всегда смеялся, вторя отцу, потому что отец учил его, ещё очень много раньше, что отец - это высший авторитет для настоящего мужчины, и что всё, что делает отец настоящего мужчины - это хорошо, поэтому Терменгай знал, что шутки отца смешные, и что мысль его, которую он выражал туманно, не совсем ясна Терменгаю не потому, что отец выразил её туманно, а потому что Терменгай сам не очень хорошо её понял, потому что не был достаточно образован. "Мы с тобой, брат, недостаточно образованы для нашего времени", говорил Терменгаю иногда, но, впрочем, достаточно часто, одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов. "Мы, вон, и в оперу не ходим. Мы, брат, выродки". На этих словах одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов всегда вздыхал, так что по всему видно было, что он имеет в виду что-то очень важное, так что Терменгай, который не совсем понимал, что такое "выродки", всё-таки однажды решился спросить об этом у одногруппника по профессионально-техническому училищу Выгрызова, что такое "выродки", хотя раньше, и много раньше и не много раньше, никогда не спрашивал, если не совсем понимал, потому что отец учил его, что настоящий мужчина не должен обнаруживать в обществе своего невежества, а Терменгай думал, что одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов может подходить на роль общества. "Выродки, брат," -- объяснял Терменгаю одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов - "это люди, которые чего-то не понимают, того, что остальным чётко ясно, вот как мы с тобой насчёт оперы". Одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов часто объяснял Терменгаю незнакомые слова, например, "индустриализация" или "минет" и за это Терменгай был ему очень благодарен и придумал, что он придёт к нему за прощением в последнюю очередь. В первую очередь он пришёл за прощением к артисту Чебатуркину, который прозывался на сцене Корсаков, и сказал: "Проси прощения". Артист Чебатуркин, который прозывался на сцене Корсаков, сначала стал удивляться и даже немного смеяться, но потом, когда Терменгай стал делать ему больно, он стал просить прощения, только зря он перед этим смеялся, потому что тут Терменгай уже решил, что он просит прощения не по-настоящему, а ради смеха, и что, когда Терменгай уйдёт, он снова станет над ним смеяться, а то, пожалуй, ещё позвонит аккомпаниаторше Сурковой, чтобы вместе посиеяться над Терменгаем. Поэтому Терменгай сделал так, что артист Чебатуркин, который прозывался на сцене Корсаков, стал неживой, потом пожил с ним, чтобы получился парадокс, о котором Терменгай уже думал раньше, много раньше, ещё до того, как пожил с соседом Петром Ермолаевым и женой его, белой русской женщиной Людмилой Поликарповной, и пошёл к аккомпаниаторше Сурковой, на всякий случай, потому что никто не мог знать, позвонит ей артист Чебатуркин, прозывающийся на сцене Корсаков, или нет, хоть он и неживой, но неизвестно, могут ли мёртвые звонить по телефону, тем более, что пальцы у него как раз ещё и оставались, а чтобы звонить по телефону, как учил Терменгая ещё в детстве, много раньше, отец, необходимы: а)пальцы и только б) голос.

Когда отец Терменгая уже довольно долго ни с кем не жил, то есть, он жил с Терменгаем, но на самом деле он жил один, потому что Терменгай не мог себе представить, как можно жить с отцом, он долго не мог себе представить, как можно жить и сженщинами тоже, а с отцом, хотя он с ним и жил, очень трудно было себе представить, как можно жить, он вдруг стал жить с девицей Игнатенко. То есть, вообще Терменгай позже, достаточно много позже, жил с мужчинами тоже, но только когда они были мёртвые и неживые, как-то жить с живым мужчиной ему не хотелось, да и с мёртвыми он жил только из-за парадокса, о котором он много думал, раньше, ещё много раньше, ещё до того даже, как познакомился с одногруппником по профессионально-техническому училищу Выгрызовым, ещё когда учился в школе, когда все вокруг рассказывали о том, каково жить с женщинами или с мужчинами, и о том, как они это делают, Терменгай, которому нечего было рассказывать, кроме разве что того, как отец его живёт со старшей сестрой Прасковьей и потом, немного позже, с лейтенантом-связисткой Чибисовой, только об этом он не рассказывал, потому что раньше, немного раньше, он один раз рассказал, как отец живёт со старшей сестрой Прасковьей, своей однокласснице Леночке Деревянской, а она так смеялась и отчего-то краснела и тыкала Терменгая в бок, особенно когда он рассказывал о том, какая старшая сестра Прасковья терпеливая и как она хорошо перносит боль, только стонет сильно, но терпит, а отец потом узнал о том, что Терменгай рассказывал это однокласснице Леночке Деревянской, потому что он хотел жить с матерью этой одноклассницы Ольгой Викторовной, но Ольга Викторовна сказала отцу, что она не будет с ним жить, потому что он уже живёт со старшей сестрой Прасковьей, и отец тогда сильно побил Терменгая, и Терменгаю было очень больно. Поэтому Терменгай ничего одноклассникам не рассказывал, а думал о том, что все живут с живыми, а интересно, можно ли жить с неживыми, и думал о том, что когда-нибудь он об этом узнает, и тогда расскажет всем одноклассникам, и они все скажут, что Терменгай молодец и тоже умеет жить. После артиста Чебатуркина, прозывавшегося на сцене Корсаковым, Терменгай пришёл к аккомпаниаторше Сурковой, якобы по делу, как и она часто приходила к ним в квартиру. Он сказал ей, чтобы она просила прощения, потому что настоящий мужчина не должен прощать насмешек над собой и должен карать за насмешки сурово, как учил его отец, ещё раньше, очень много раньше. Аккомпаниаторша Суркова сначала тоже не поняла Терменгая, как и артист Чебатуркин, который на сцене прозывался Корсаков, так что Терменгай даже стал думать, не выражает ли он свою мысль туманно, как его отец уже потом, незадолго до того, как стал мёртвым, пока жил с девицей Игнатенко, которую он украл из монастыря. Но потом, когда Терменгай стал её бить, аккомпаниаторша Суркова уже стала просить прощения и стала просить Терменгая не убивать её, а жить с ней, если он хочет. Но Терменгай не простил насмешки, потому что был настоящий мужчина, а не собака по прозванию лабрадор, как он сам додумал уже позже, но не очень много позже, когда думал о том, когда провести эксперимент с дочкой начальника Акимова Настенькой. Он сказал Настеньке, чтобы она готовилась, и что эксперимент состоится в следующее воскресенье, потому что ему ещё надо было сходить к одногруппнику по профессионально-техническому училищу Выгрызову, чтобы он тоже попросил прощения. С аккомпаниаторшей Сурковой Терменгай тоже поставил небольшой эксперимент, он сначала пожил с ней с живой, а потом пожил с ней с неживой, и не понял, что ему больше понравилось, видимо, жизнь, как отец, когда стал жить с девицей Игнатенко, выражала свою мысль туманно и не всегда Терменгаю понятно. Когда отец его тоже стал неживой, Терменгай совсем не захотел с ним жить, а очень опечалился, потому что больше некому будет его учить ни сейчас, ни позже, ни много позже.

Дочка начальника Акимова Настенька сказала отцу, начальнику Акимову, что эксперимент пройдёт в воскресенье, и что она наконец-то получит ответ на вопрос, столь сильно мучивший её и Терменгая, умеет ли она переносить боль, и, если умеет, то дот какой степени. Начальник Акимов тоже был рад, что он узнает ответ на этот вопрос, и сказал ою этом милиционеру Лихоманкину, а милиционер Лихоманкин тоже обрадовался и сообщил о том, что эксперимент состоится в воскресенье, агенту Жуплевскому, возможно, поляку. Агент Жуплевский, возможно, поляк, тоже обрадовался, что он получит ответ на этот вопрос, который его тоже скорее волновал, хотя он больше любил жить с мужчинами и считал, что мужчины не в пример женщинам лучше подготовлены к жизни, но всё-таки он стал смотреть за Терменгаем ещё внимательнее, потому что хотел быть первым, кто узнает о том, какие же результаты принёс эксперимент, и сообщить об этом всем, кто в этом заинтересован, а заинтересованных, как видел агент Жуплевский, возможно, поляк, набиралось всё больше. Отец Терменгая до того, как стал выражать свою мысль туманно и Терменгаю не очень понятно, поехал вместе со своим полком в монастырь, потому что игуменья Стефанида попросила солдат помочь монастырю с одной постройкой, тогда монашки захотели построить для себя баню, чтобы там мыть свои белые русские тела, а сами они не могли её построить, потому что только настоящий мужчина может построить баню, как учил Терменгая отец не раньше и не позже, а именно по этому случаю. В полку отца Терменгая было много настоящих мужчин, только отец не взял всех настоящих мужчин в монастырь, а взял только самых настоящих, потому что нельзя было отрывать солдат от их обязанности нести службу, потому что, как учил отца Терменгая, немного раньше, его вышестоящий начальник, самое главное для солдата - это нести службу, а всё остальное херня и демагогия. Терменгай не знал, что такое "херня", но подумал, что строить баню для монастыря - это дело только для настоящих мужчин, которые уже умеют жить, а он тогда ещё не очень умел жить, поэтому он не поехал в монастырь с отцом строить баню, хотя отец его звал с собой. Потом, не очень много позже, когда отец стал неживой и мёртвый, Терменгай очень сильно опечалился и стал думать, что отец его умер от того, что Терменгай с ним тогда не поехал в монастырь строить баню, потому что решил, что Терменгай, раз он не едет строить баню, ненастоящий мужчина, а собака под названием лабрадор или, возможно, поляк, и не смог этого вынести, потому что отец всю жизнь думал, что сын его, Терменгай, которого он так много учил разному, и раньше, и много раньше, и тому, что знал сам, и тому, чему его самого учил, много и немного раньше, его вышестоящий начальник, вырастет настоящим мужчиной, и очень огорчился, когда, как он думал, как думал Терменгай, так не получилось. И ещё сильно опечалился Терменгай, потому что думал, что отец сильно опечалился ещё тогда, когда у Терменгая была весёлая свадьба с его женой Рашелью, и отец отвёл Терменгая в сторону и сказал, что у него очень хорошая жена, и что он тоже хочет с ней пожить, а Терменгай не согласился. Теперь, много позже, Терменгай подумал, что, если бы он тогда поехал с отцом строить баню в монастырь и разрешил бы ему пожить со своей женой Рашелью, то отец бы, возможно, гораздо меньше расстроился и не стал бы неживой и мёртвый так рано. Напоследок Терменгай пришёл к одногруппнику по профессионально-техническому училищу Выгрызову и сказал, чтобы тот просил прощения. Одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов сразу стал просить прощения и нисколько над Терменгаем не смеялся, а, напротив, был очень грустный и опечаленный, как Терменгай, немного раньше, когда его отец стал мёртвый и неживой, поэтому Терменгай не стал даже с ним жить, а просто сделал его мёртвым и неживым и даже тогда не стал с ним жить, потому что ему не очень хотелось с ним жить, потому что, как думал Терменгай, одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов был неприспособлен для жизни, хотя агент Жуплевский, возможно, поляк, допустим, был совершенно другого мнения.

В монастыре солдаты строили баню, а отец Терменгая пил чай с игуменьей Стефанидой, потому что, как учил его, немного раньше, хотя много раньше тоже учил, его вышестоящий начальник, настоящий начальник должен уметь организовать процесс и совершенно не должен в нём после этого участвовать, иначе он не может называться "настоящий начальник", а может именоваться только Корсаков, и то со сцены в лучшем случае. Ещё отец Терменгая пил чай с игуменьей Стефанидой, потому что водку в монастыре было пить нельзя, не потому что это монастырь, а потому что монастырь был женский, а женщины, даже белые и русские, отчего-то не очень любят пить водку, за редкими исключениями, например, жена соседа Петра Ермолаева Людмила Поликарповна, пока была живая, очень любила пить водку, и могла выпить водки ничуть не меньше своего мужа Петра Ермолаева, и при этом не начинала спать на ковре, а, совсем напротив, начинала смотреть загадочно, или певица Абрамян тоже любила водку, только Терменгай не знал, ложилась ли она после того, как выпьет водку, спать на ковре или смотрела загадочно, потому что они с отцом никого не пускали туда, где они пили вдвоём водку и пили её всегда только вдвоём, хотя, по некоторым признакам, Терменгай догадывался, что выпив водку, ей, скорее всего, хотелось жить, как потом, позже, только немного позже, Маргарите Устиновой тоже хотелось жить, выпив водки. Терменгай думал, что оттого женщины меньше любят пить водку, чем мужчины, а особенно белые и русские, что женщины по природе своей существа более чистоплотные, чем мужчины, и не многие из них любят спать на ковре, а это приходится делать, выпив водку, потому что, поспав на ковре, вряд ли останешься белой, хотя, с другой стороны, почти наверняка останешься русской. Маргарита Устинова была женщиной, которая почему-то любила жить с Терменгаем даже если он её не бил, так что Терменгай даже терял интерес и иногда не бил её. Он, напротив, много бил свою жену Рашель, особенно до того, как узнал, что жена его Рашель, кроме него, ещё любит жить с лаборантом Звенигородцевым, который, как раньше, но не очень много раньше, аккомпаниаторша Суркова, часто приходил в их квартиру якобы по делу. Один раз Терменгай даже сам видел, как его жена Рашель живёт с лаборантом Звенигородцевым. У него тогда болела голова, сильно болела, потому что он тогда ещё пытался в уме разрешить вопрос, который, как он понял потом, в уме не разрешается, а разрешается только на практике, вопрос о том, умеют ли белые русские женщины все переносить боль, и, если да, то до какой степени, и он остался дома в ванной, потому что укладывать асфальт с больной головой никак невозможно, потому что отец, ещё раньше, довольно много раньше, учил его, что если мужчина, неважно даже, настоящий или ненастоящий, болеет, то он должен сидеть дома и лечиться, особенно сидеть в ванной или пить огуречный рассол. Терменгай как раз сидел в ванной и думал интересную мысль, он думал о том, кто же учит всех изначально, потому что конца не видать цепочке, вот отец, до того, как стал неживой и мёртвый, часто учил его разному, а отца часто, как он сам говорил, учил его вышестоящий начальник, а того, должно быть, ещё кто-то, и вот Терменгай лежал в ванной в темноте, потому что свет было ему трудно выносить, когда у него болела голова, и услышал, как в квартиру пришли его жена Рашель и лаборант Звенигородцев, якобы по делу, а сами стали жить. Чай отцу и игуменье Стефаниде разносила молодая послушница девица Игнатенко, которую отец увидел и сразу захотел с ней жить, и он сразу так и сказал игуменье Стефаниде, что они хочет жить с девицей Игнатенко, а игуменья Стефанида отвечала, что он может жить с девицей Игнатенко, если даст ей, игуменье Стефаниде, пожить с кем-нибудь из своих солдат, как они настоящие мужчины, а лучше, так со всеми.

Маргарита Устинова появилась рядом с Терменгаем как-то сразу, Терменгай даже не очень понял, как это случилось, как раньше, не очень много раньше, он не понял, как отец его, который ещё несколько недель назад очень шумно и весело, как у Терменгая на свадьбе, то есть, ещё много раньше, жил с девицей Игнатенко, которую привёз из монастыря, а потом сразу, то есть, не очень сразу, но можно сказать, что и сразу, стал неживой и мёртвый. До того, как он стал неживой и мёртвый, отец какое-то время лежал в комнате Терменгая, потому что туда его положила девица Игнатенко, которая заявила, что теперь, когда с ним невозможно жить, он ей больше не нужен, и она найдёт себе кого-нибудь другого, с кем будет жить, вот хотя бы с Терменгаем, хотя нет, он грязный, а игуменья Стефанида её учила, ещё раньше, много раньше, что жить можно только с чистыми мужчинами, хотя сама, допустим, поступала вовсе наоборот. А чтобы жить, ей нужна комната отца Терменгая, потому что, если человек придёт к ней жить и увидит отца Терменгая, то у него может появиться сочувствие и пропасть желание жить. Агент Жуплевский, возможно, поляк, нашёл первым отчего-то одногруппника по профессионально-техническому училищу Выгрызова и опечалился, потому что агент Жуплевский, возможно, поляк, любил жить с красивыми мужчинами и не любил некрасивых мужчин, и жить с ними не любил, и вообще, даже смотреть на них не любил, он считал, что они оскверняют атмосферу, и в своей работе агента агент Жуплевский, возможно, поляк, старался избавлять от некрасивых мужчин свою душу, а одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов, какой бы он ни был раньше и много раньше, сейчас был совершенно отчётливо некрасивым мужчиной. Когда Терменгай увидел отца, то он, как и говорила девица Игнатенко, опечалился, и у него появилось сочувствие, но желание жить, тем не менее, никуда не пропало, он даже немного попробовал пожить с отцом, потому что девица Игнатенко всё время повторяла: "Ему не жить", и Терменгай хотел ей доказать, что это не так, что жить можно всем, независимо, живой человек или неживой, это тогда уже Терменгай знал и многократно проверял на практике. А отец больше ничему его не учил, и свою мысль не выражал никак, даже туманно, а только улыбался и иногда хрипел, и Терменгай видел, что отцу с ним хорошо, и что теперь отец им гордится, потому что у него вырос хороший жизнеспособный сын, а не какой-нибудь оболдуй, это потом, когда отец стал мётрвый и неживой, Терменгай начал сомневаться в своей мысли и бояться, что мысль его как-то сама собой выразилась туманно, и что всё-таки отец стал неживой и мёртвый частично из-за его, Терменгая, поведения, из-за того, что Терменгай не поехал с ним в монастырь строить баню, а то может быть, отец приказал бы пожить с игуменьей Стефанидой не своим солдатам, которые, хоть и были его детьми, но только в фигуральном смысле, а своему настоящему сыну Терменгаю. Потом Терменгай понял, что жена его Рашель и лаборант Звенигородцев, который пришёл в их квартиру якобы по делу, пожили в комнате и теперь идут жить сюда, в ванную, где сидел Терменгай. Он не стал зажигать свет, потому что, хотя Терменгая об этом никто не учил, ни сейчас, ни раньше, ни много раньше, но он как-то сам знал, что свет не нужен, если ты думаешь мысль, а в ванной он именно этим и занимался, и ещё Терменгай умел хорошо видеть в темноте, а лаборант Звенигородцев не умел, потому что он очень удивился, когда Терменгай стал обмакивать его головой в ванную как раз в тот момент, когда он пытался пожить с его женой Рашелью.

Агент Жуплевский, возможно, поляк, стал просить у милиционера Лихоманкина ещё милиционеров, ввиду того, что воскресенье приближалось, а также ввиду того, что агент Жуплевский, возможно, поляк, вскоре после одногруппника по профессионально-техническому училищу Выгрызова нашёл и аккомпаниаторшу Суркову, которая приходила в квартиру Терменгая и его отца якобы по делу, но только это раньше, много раньше, а теперь она уже не придёт якобы по делу ни в чью больше квартиру, и даже действительно по делу не придёт. Только артиста Чебатуркина, который на сцене прозывался Корсаков, никто не нашёл, что лишний раз подтвержает известный факт, а именно, что артисты - люди социально никчёмные и никому не нужные, не то, что, скажем, асфальтоукладчики или, например, дворники или милиционеры, даже аккомпаниаторши, как выяснилось, социально нужнее артистов, как учил Терменгая отец ещё много раньше. Милиционер Лихоманкин выделил в помощь агенту Жуплевскому, возможно, поляку, ещё двух милиционеров, сержанта Указкина и опера Парамыгу. Они были большие, сильные и красивые мужчины, не то что одногруппник по профессионально-техническому училищу Выгрызов, поэтому агент Жуплевский, возможно, поляк, всюду брал их с собой и не мог на них налюбоваться. Отец Терменгая, раньше, когда ещё не был неживой и мёртвый, вызвал двух своих солдат, Чаплыгина и Макарова, которых он фигурально называл своими детьми, и приказал им жить с игуменьей Стефанидой, и они стали с ней жить прямо в бане, а игуменье Стефаниде очень понравилось жить с солдатами и она сказала отцу Терменгая, что он может тоже жить с девицей Игнатенко, и тоже прямо в бане. Только отец тогда сказал, что в бане он жить не будет, потому что, как учил его много раньше вышестоящий начальник, в бане нужно мыться, а жить настоящий военный, а тем более, командир, должен у себя дома. Тогда отец Терменгая начал забирать девицу Игнатенко к себе домой, чтобы там жить с ней и с Терменгаем, только по-разному, потому что так или иначе жить можно со всеми, не исключая кошек, собак и аквариумных рыбок, только по-разному, а девица Игнатенко не хотела ехать домой к отцу Терменгая и не хотела жить ни с ним, ни с Терменгаем, и даже отца Терменгая укусила, но тогда он позвал солдат, уже других, не Чаплыгина и Макарова, потому что те как раз жили с игуменьей Стефанидой, а, напротив, Смирнова и Смирнова, которых он тоже фигурально называл своими детьми, и Смирнов и Смирнов взяли девицу Игнатенко и доставили её домой к отцу Терменгая и даже ещё держали её, пока отец Терменгая с ней жил, а потом девица Игнатенко даже понравилось жить и Смирнов и Смирнов её уже больше не держали, а просто иногда приходили с ней пожить, только об этом не знал ни отец Терменгая, ни даже сам Терменгай, только когда отец Терменгая стал совсем уже неживой и мёртвый, девица Игнатенко сообщила Терменгаю, что, несмотря на всё то, чему отец его учил, и раньше, и много раньше, и не очень много раньше, жить он умел не очень хорошо, и Смирнов, а особенно Смирнов, умели жить гораздо лучше его. Терменгай макал лаборанта Звенигородцева в ванную головой до тех пор, пока лаборант Звенигородцев не перестал дышать и не стал мёртвый и неживой, а жена его Рашель почему-то кричала и плакала, и говорила, что Терменгай очень любит делать людей неживыми и мёртвыми, и Терменгай подумал немного и сказал, что, пожалуй, она права.

Маргарита Устинова любила жить, особенно любила она жить с Терменгаем. Терменгай не понимал этого, он совсем не ставил с Маргаритой Устиновой никаких экспериментов, он совсем не знал, может ли она испытывать боль, и, если может, то до какой степени, ему отчего-то хотелось ставить опыты с дочкой начальника Акимова Настенькой, и раньше, но немного раньше, с соседкой Варей, но не с Маргаритой Устиновой, ему приходилось с ней жить, хотя ему это не очень нравилось, он не понимал, как можно так любить жить, как любила жить Маргарита Устинова. Порой создавалось такое впечатление, что Маргарита Устинова всё время думала только о жизни, и это было Терменгаю очень странно, он иногда думал даже, что, может быть, Маргарита Устинова просто туманно выражает свою мысль, как стал выражать её отец Терменгая, когда ничему уже больше Терменгая не учил, а только жил с девицей Игнатенко. Терменгай думал, и раньше, а особенно сейчас, что, возможно, любовь к жизни, особенна чрезмерная любовь к жизни, напрямую связана с неясностью и туманностью выражения собственной мысли. Он не мог понять, как можно до такой степени любить жизнь, что не думать ни о научных экспериментов, ни о теоретических вопросах, связянных с белыми русскими женщинами, ни о самих белых русских женщинах. До того, как отец Терменгая стал неживой и мёртвый, он пришёл к Терменгаю и стал говорить, что батя стал старый, и ещё стал плакать, а Терменгай тогда смотрел на отца с удивлением, потому что раньше, особенно много раньше, отец сам всегда учил его, что настоящий мужчина может плакать только когда никто не видит, и то лучше не плакать, а теперь сам делает так, как не учил ни раньше, ни много раньше, ни позже, тем более, что позже он уже ничему не учил Терменгая, а только хрипел и иногда улыбался. Отец сказал Терменгаю, что он очень часто думает о девице Игнатенко, которую он привёз из монастыря, и очень часто думает о том, как он будет с ней жить, а живёт с ней далеко не так часто, как думает. И ещё сказал, что ему кажется, что девица Игнатенко не любит с ним жить. Тогда Терменгай сказал ему, что девица Игнатенко, может, просто неясно и туманно выражает свою мысль, а сама живёт со Смирновым и ещё со Смирновым, он сам несколько раз наблюдал их жизнь. Тогда отец стал говорить и просить, чтобы Терменгай сказал ему, когда в следующий раз девица Игнатенко будет жить со Смирновым или со Смирновым, и Терменгай согласился, потому что сын должен слушаться отца, как учили его все, и отец, и даже ещё мать, много раньше, пока была жива, пока они ещё не ходили с отцом плевать на могилу доктора, и в школе, и даже в профессионально-техническом училище учили. И потом, немного позже, он сказал отцу, что девица Игнатенко, скорее всего, будет сегодня жить со Смирновым или со Смирновым, потому что отец сказал ей, что уезжает на объект, хотя Терменгай и не знал, что такое "объект", сказал, потому что и вправду собирался на объект, но, когда Терменгай сказал ему, он подумал и не поехал на объект, а пошёл смотреть, как девица Игнатенко живёт со Смирновым или со Смирновым, а девица Игнатенко в тот день жила сразу со Смирновым и со Смирновым, и отец, когда стал смотреть на их жизнь, вдруг стал хрипеть и упал, и тогда он больше уже не смог встать, и скоро стал мёртвый и неживой, а Терменгай не стал вызывать доктора, потому что он помнил, как доктор уморил его мать, и боялся, что опять придётся ходить плевать на новую могилу, а, если сказать честно, Терменгай не очень любил кладбище и даже, скорее, его не любил. А соседка Варя жила с разными людьми за деньги, так что ей многие завидовали.

После того, как Терменгай окунал головой в ванную лаборанта Звенигородцева, тот, как водится, стал неживой и мёртвый, потому что он мешал Терменгаю думать, он и свет даже не зажигал, чтобы думать в темноте, потому что так лучше, это Терменгай знал точно, хотя этому его не учил ни отец, ни много раньше, ни немного раньше, ни его вышестоящие начальники, ни жена его Рашель, которая тоже достаточно часто пыталась учить Терменгая чему-либо, как и его вышестоящие начальники, только Терменгай их не очень слушал, потому что всему, чему они пытались его учить, его уже раньше, иногда много раньше, а иногда не много раньше, научил отец, ещё до того, как стал хрипеть и улыбаться, и даже до того, как стал туманно выражать свою мысль. Некоторые вещи Терменгай знал точно сам, так, например, он знал, что думать лучше всего в темноте, и ещё он знал, что если уж о чём-то думаешь, то надо непременно додумать об этом до конца, потому что, если прервёшься, то можно всё забыть и потом не вспомнить, о чём ты думал и потерять свою мысль, а вдруг она была очень важная? Терменгай часто терял свои мысли, когда его отвлекали какие-либо внешние факторы, а мысли у него зачастую бывали очень важные, например, о том, как лучше организовать испытание и эксперимент в воскресенье. Когда лаборант Звенигородцев стал мёртвый и неживой, жена Терменгая Рашель стала кричать, хотя, впрочем, тогда она кричала много тише, чем немного позже, когда обозвала соседку Варю хуесосокой и огрела каблуком по спине. Одно было непонятно Терменгаю и жене его Рашели, как выяснилось немного позже, тоже было непонятно, а именно, что же теперь делать с лаборантом Звенигородцевым, пока Терменгай не решил, что, если разрезать лаборанта Звенигородцева на кусочки, то ему уже будет всё равно, ведь он и так неживой и мёртвый, а неживым и мёртвым, как правило, всё равно, если от них даже и отрезают какую-нибудь часть, и потом жена его Рашель аккуратно разложила лаборанта Звенигородцева по полиэтиленовым пакетам и отнесла на помойку, только Терменгай ей не говорил относить лаборанта Звенигородцева на помойку, потому что нельзя же человека, пусть даже неживого и мёртвого, относить на помойку, это же не мусор, а всё-таки человек, неважно, что он неживой и мёртвый, но жена отнесла, а потом вернулась и долго мыла руки в ванной под краном с холодной и горячей водой, и сказала Терменгаю, что больше никогда не будет с ним жить, даже если жить будет совсем не с кем, а Терменгай тогда подумал, что это не страшно, что некоторые люди живут совсем одни, хотя жена у них, вроде бы и есть, но только зря он так подумал, потому что совсем немного позже он понял, что ему, для разработки теоретической базы грядущего эксперимента, необходимо с кем-нибудь жить время от времени, иначе все его помыслы и мысли будут только о жизни, и он не сможет разрабатывать теоретическую базу, от чего эксперимент может не получиться, потому что одно дело собирать данные эмпирическим путём и совсем другое дело - их обосновывать и объяснять. Тогда Терменгай ходил и маялся, он не мог решить, с кем ему можно пожить, так чтобы ему пришли хорошие мысли по поводу теоретического обоснования эксперимента, а тут кто-то сообщил ему про соседку Варю, которая живёт за деньги, и Терменгай решил, что если он даст соседке Варе деньги, то она поживёт с ним и этого никто не узнает, потому что иначе он скажет всем, чтобы не давали ей больше денег за жизнь.

Дочка начальника Акимова Настенька сначала не помнила, что эксперимент назначен на воскресенье, то есть, она и потом тоже бы не помнила, только ей напомнил милиционер Лихоманкин, который пришёл в гости к начальнику Акимову якобы не по работе, то есть, милиционер Лихоманкин поступал строго противоположно тому, как раньше, много раньше, поступала аккомпаниаторша Суркова, которая париходила в квартиру к Терменгаю и его отцу якобы по работе, а на самом деле не по работе, потому что она хотела посмотреть, как живёт отец Терменгая с певицей Абрамян, а потом, немного позже, сама хотела жить с одногруппником по профессионально-техническому училищу Выгрызовым. Милиционер Лихоманкин ни с кем в квартире начальника Акимова жить не хотел, не исключая и собаку под названием лабрадор, потому что он жил с женой, хотя, допустим, жена его не очень этого хотела, но так устроено человечество, как учил Терменгая отец много, очень много раньше, сразу после того, как умерла его мать, когда они стояли вдвоём и плевали на могилу доктора, который её уморил, что люди, прожив друг с другом достаточно большое количество времени, теряют навыки жизни друг с другом и теряют охоту к жизни, а поскольку за это большое количество времени они не успевают приобрести навыков жизни с кем-нибудь другим, то им и приходится продолжать жить друг с другом, если, конечно, в них сильна сила инерции, которая, как учил отца Терменгая его отец, очень много раньше, движет миром, потому что, если в людях слаба сила инерции, то они, будучи не в силах больше жить друг с другом и не обладая навыками жизни с посторонними людьми, от этого огорчаются и иногда настолько сильно, что делают сами себя неживыми и мёртвыми, а, как учат всех и каждого священнослужители, человек, делающий себя сам неживым и мёртвым, не может называться настоящим мужчиной, хотя настоящей женщиной он, с другой стороны, тоже не может называться, особенно, если он всё-таки мужчина, хотя, ещё с одной стороны, вышестоящие начальники учили отца Терменгая, и раньше, и много раньше, что всё то, чему учили, не его, конечно, а всех и каждого, священнослужители, нужно принимать наоборот, потому что, как учили вышестоящих начальников их вышестоящие начальники, а особенно партийцы, священнослужители не могут называться настоящими мужчинами и настоящими командирами, птому что живут с женщинами только ради детей, но тут отец Терменгая останавливался и плевал на могилу доктора, не в силах продолжать дальше, должно быть, от нахлынувших чувств. Словом, именно поэтому жена милиционера Лихоманкина всё-таки жила с ним. Милиционеру Лихоманкину напомнил про воскресенье, о том, что оно выбрано Терменгаем в качестве дня эксперимента, агент Жуплевский, возможно, поляк, который был очень огорчён от того, что после эксперимента он надолго, если не навсегда, потеряет возможность видеть сержанта Указкина и опера Парамыгу, а была уже суббота. Соседка Варя поговорила с Терменгаем о жизни и легко согласилась с ним пожить, но потом пришла жена Терменгая Рашель, снова начала кричать, обозвала Варю хуесоской и огрела каблуком по спине, так и выяснилось, что Варя относится к числу тех белых русских женщин, которые не умеют терпеть боль, а на жену Терменгай обиделся, потому что она стала всё время на него кричать и ругаться, и перестала с ним жить сама, и не давала ему жить с другими, что, как думал Терменгай, в высшей степени эгоситично. Поэтому он пока ушёл из квартиры и ничего не сказал жене Рашели об эксперименте, который тогда ещё был им задуман, хотя и не носил ещё конкретных форм.

Партийцы любили учить всех, особенно часто они учили вышестоящих начальников отца Терменгая, раньше и много раньше, а потом священнослужители сказали, что всё, чему учат партийцы, суть не то, чему должен учиться настоящий мужчина и настоящая женщина, а что настоящий мужчина и настоящая женщина должны прежде всего жить с богом в сердце, чего Терменгай уж никак не понимал, потому что он не понимал, как можно жить в сердце, ему казалось, что совсем не сердце приспособлено у человека для жизни, независимо, был ли это настоящий мужчина, настоящая женщина или даже ненастоящий мужчина, а, допустим, одногруппник или там собака под названием лабрадор, из чего Терменгай делал вывод, что священнослужители выражают свою мысль неясно и туманно, как отец его, немного раньше. Тогда у Терменгая уже была Маргарита Устинова. Маргарита Устинова работала крановщицей и всё видела со своего высокого крана, увидела она и Терменгая, который тогда, немного раньше, ещё работал на асфальтоукладчике, и немного позже пришла к нему и сказала, что хочет с ним жить. Терменгай ей сказал, что у него есть жена Рашель, с которой ему полагается жить, только она с ним не живёт и другим не даёт, что, как учил его отец много раньше, очень эгоистично, и тогда Маргарита Устинова предложила сделать жену Терменгая Рашель неживой и мёртвой, раз она всё равно не живёт с Терменгаем, то пускай и ни с кем не живёт, а ни с кем не жить, как известно, может только неживой и мёртвый. Терменгай сказал, что ему это не очень известно, а если честно, то ему это вообще не было известно, он об этом не думал ни много, ни немного раньше, потому что он всё время думал другую мысль, о том, какие из белых русских женщин умеют выносить боль, как старшая сестра Прасковья, а какие не умеют, как соседка Варя, когда жена Терменгая Рашель обозвала её хуесоской и огрела каблуком по спине, то есть, он уже в общих чертах обдумывал предстоящий эксперимент, только он ещё не знал, кто будет ему ассистировать в этом эксперименте, потому что он тогда ещё не видел дочку начальника Акимова Настеньку, он тогда ещё самого начальника Акимова видел только один раз, после того, как тот выпил водку, но не начал спать на ковре, а начал говорить про партийцев и священнослужителей, и говорил не очень ясно, то есть, выражал свою мысль туманно, возможно, от водки, а возможно, оттого, что не начал спать на ковре, а спать, вероятно, хотелось. На это Маргарита Устинова сказала, что ей это очень хорошо известно, она это знает доподлинно, и когда Терменгай спросил её, кто её этому учил, Маргарита Устинова поставила его в тупик, когда сказала, что никто её этому не учил, ни раньше, ни много раньше, ни даже немного раньше, а она додумалась до этого сама, потому что Терменгай очень редко додумывался до чего-нибудь сам, и тогда очень был этим горд и таился от всех, потому что отец учил его, много раньше, что самостоятельные мысли достаточно вредны и настоящий мужчина не должен самостоятельно думать, а должен повторять то, чему его учили, раньше и много раньше, вышестоящие начальники, иначе он не может называться настоящим мужчиной, а только, в лучшем случае, одногруппником.тогда Маргарита Устинова пошла и ушла, а потом пришла и сказала, что она сама, без Терменгая, сделала его жену Рашель неживой и мёртвой, чтобы Терменгаю не стало её жалко и он опять не захотел с ней жить. Тогда Терменгай уловил ещё один парадокс, он вдруг подумал, что теперь ему не хочется жить с Маргаритой Устиновой, а с женой Рашелью, наоборот, жить снова хочется.

И партийцы, и священнослужители сходились в одном, а именно в том, что парадоксы только затрудняют жизнь, и, следовательно, должны быть исключены из жизни настоящего мужчины, которого, впрочем, партийцы и священнослужители аттестовали по-разному, но Терменгай не был с ними согласен по этому вопросу, потому что ему парадоксы не затрудняли жизнь, а, совсем наоборот, стимулировали и прививали ему охоту к жизни, так например, парадокс о том, что неживой и мёртвый человек на самом деле ещё очень может жить, очень долго грел душу Терменгаю и вызывал у него большую охоту к жизни и раньше, и много раньше, а другие парадоксы освещали его дни много позже. Тем более, что его отец ничему не успел научить Терменгая по поводу парадокса, Терменгай часто подозревал, что как раз перед тем, как сделаться неживым и мёртвым, именно о парадоксе хотел научить его отец, судя по тому, как он хрипел и улыбался, а раньше, совсем немного раньше, выражал свою мысль неясно и туманно, но, раз так получилось, то Терменгаю приходилось думать про парадокс всё время самому, собственно, это была основная мысль, которую он думал, применительно к разным, конечно же, жизненным ситуациям, это именно эту мысль он думал, когда лаборант Звенигородцев ворвался к нему в ванную комнату и помешал думать, потому что думать Терменгай мог только в темноте и одиночестве, потому что, как учил его отец, сильно много раньше, присутствие посторонних людей, будь это даже одногруппники по разного рода училищам, только отвлекает мысль и уводит её в разные не приспособленные для пребывания мысли стороны, из-за чего в кончном итоге лаборант Звенигородцев и стал неживой и мёртвый, а вовсе не из-за того, что Терменгаю этого просто захотелось, как несправедливо упрекала его жена Рашель, не очень задолго до того, как сама стала неживой и мёртвой, если верить Маргарите Устиновой, потому что сам Терменгай не видел жену свою Рашель неживой и мёртвой и не мог с достоверностью сказать, во-первых, что это действительно она, то есть, жена его Рашель, а во-вторых, что она действительно неживая и мёртвая. Мысли о парадоксе постепенно утвердили Терменгая в необходимости осуществления эксперимента. Мысли о парадоксе заставили его действовать ещё в одном случае, а именно, когда Маргарита Устинова пошла, а потом пришла и скзала про жену Терменгая Рашель: "Ну всё, пиздец", имея в виду, что та стала неживой и мёртвой, то Терменгай пошёл в милицию и попал там к оперу Парамыге, и сказал оперу Парамыге, что он живёт с Маргаритой Устиновой, а раньше жил с женой своей Рашелью, которую Маргарита Устинова пошла и пришла и говорит, что сделала её неживой и мёртвой, то есть, этого она не говорит, а говорит она "Ну всё, пиздец", но имеет в виду, что жена Терменгая Рашель теперь стала неживая и мёртвая, хотя лично Терменгай её не видел неживой и мёртвой, поэтому до конца не уверен, но просит принять меры, потому что нельзя безнаказанно оставлять, если кто-то уходит и приходит и говорит "Ну всё, пиздец", а сам имеет в виду, что он сделал кого-то неживым и мёртвым. Тогда опер Парамыга предложил Терменгаю пойти домой и проспаться. Терменгай не знал, что такое "проспаться", он только предположил, что это когда сосед его Пётр Ермолаев выпил водку и начал спать на ковре, то он начал просыпаться, и на всякий случай Терменгай спросил у опера Парамыги, что бывает с теми, кто уходит и приходит и говорит "Ну всё, пиздец", хотя имеет в виду совсем другое, что сделал кого-то неживым и мёртвым, а опер Парамыга сказал, что бывает всяко, бывает их заточают в заключение, а бывет, и казнят.

Священнослужители учили, что перед богом нужно представать чистым и незапятнанным, партийцв учили тому же, только, в случае с партийцами, представать надо было не перед богом, а перед первым секретарём и ещё перед первичной ячейкой. Терменгай не очень понимал, скорее всего, потому, что священнослужители и партийцы выражали свою мысль неясно и туманно, так что Терменгай не видел большой разницы между богом и первичной ячейкой, но в этом случае он был склонен согласиться с партийцами и со священнослужителями, а не с отцом, хотя отец учил его не очень много раньше, что незапятнанным и чистым нужно представать только в бане и ещё перед медицинскими работниками, хотя после того, как отец жил со старшей сестрой Прасковьей, было очень сложно сказать, мог ли он ещё считаться незапятнанным перед медицинскими работниками, Терменгай думал, что всё-таки есть случаи, когда надо представать чистым и незапятнанным, вот, например, перед экспериментом. Тогда, совсем немного раньше, мысли об эксперименте уже сложились у него окончательно, он уже знал начальника Акимова немного получше, и знал дочку его Настеньку, хотя ещё немного похуже, потому что он ещё не работал дворником в доме, но не в доме начальника Акимова, а в доме по соседству, и тем более, он ещё совсем не знал агента Жуплевского, возможно, поляка, но его он не знал и теперь, совсем немного позже, зато он уже очень хорошо, то есть, конечно, не очень хорошо, а так, мельком, знал опера Парамыгу, который и учил его, что Маргариту Устинову нужно казнить, то есть, конечно, напрямую опер Парамыга так не учил, но, если только он не выразил свою мысль неясно и туманно, Терменгай понял его очень хорошо и даже отчётливо, потому что заключить Маргариту Устинову под стражу Терменгай не имел возможности, а безнаказанным нельзя оставлять, если кто-то идёт и уходит и приходит и говорит "Ну всё, пиздец", имея в виду совсем другое, что он сделал кого-то неживым и мёртвым. Священнослужители очень спорили с партийцами, они говорили, что бог лучше первичной ячейки, а партийцы, наоборот, говорили, что первичная ячейка намного лучше и важнее бога, а Терменгай не очень их понимал и потому не видел разницы, он любил, чтобы была наглядная разница, вот, допустим, когда смотришь на белую русскую женщину и небелую нерусскую женщину, то сразу видна наглядная разница, даже если смотришь на белую русскую женщину и белую нерусскую женщину или, например, небелую русскую женщину, то сразу видна наглядная разница, а если посмотришь на бога и на первичную ячейку, то не видно никакой наглядной разницы, но Терменгай подумал, что священнослужители и партийцы правы в том, что не должно оставаться недоделанных дел, когда предстаёшь перед белой русской женщиной, то есть, дочкой начальника Акимова Настенькой, то есть, конечно в случае священнослужителей это был бог, а в случае партийцев это была первичная ячейка, поэтому он поочерёдно сходил к артисту Чебатуркину, прозывавшемуся на сцене Корсаков, и к аккомпаниаторше Сурковой, которая раньше, достаточно уже много раньше, приходила к ним в квартиру якобы по делу, и к одногруппнику по профессионально-техническому училищу Выгрызову и хотел, чтобы они просили у него прощения, только они не хотели и все стали неживые и мёртвые, а потом пошёл и пришёл и сказал Маргарите Устиновой, что не потерпит, чтобы какая-то дура делала его жену Рашель неживой и мёртвой без его ведома, и что таких надо казнить, как учил его совсем немного раньше опер Парамыга, и казнил Маргариту Устинову через повешение, потому что он не помнил, как можно казнить по-другому, а в школе учительница истории Марта Генриховна очень часто рассказывала, что казнят часто через повешение, а ещё часто рассказывала про первичную ячейку, но это было уже неважно, потому что у Терменгая не осталось недоделанных дел, и пришло воскресенье.

Разные люди говорят о разном, в том числе их интересуют действия.

В воскресенье Терменгай проснулся в семь часов утра. Он раньше, не много раньше, а в субботу, завёл на семь часов утра в воскресенье будильник, чтобы не проспать и проснуться в семь часов утра. Он проснулся в семь часов утра не потому, что его раньше пыталась учить Маргарита Устинова, что кто рано встаёт, тому бог подаёт, что, кстати говоря, доказывало, что Маргарита Устинова была намного ближе к священнослужителям, чем к партийцам, иначе бы она учила, или пыталась учить, что кто рано встаёт, тому подаёт первичная ячейка, но это неважно, потому что Терменгай всё равно не слушал, когда его учил кто-нибудь другой, а не отец, а встал он в семь часов утра вовсе не поэтому, а потому что он рассчитал, что эксперимент начнётся в двенадцать часов дня или около того, потому что всегда в это время дочка начальника Акимова Настенька гуляет с собакой под названием лабрадор, то есть, она гуляет с ней один раз ещё и раньше, где-то как раз около семи, но это не всегда, а только если не ленится, а если она ленится, то с собакой под названием лабрадор гуляет супруга начальника Акимова, а иногда даже сам начальник Акимов. А в двенадцать часов или около того неизменно с собакой гуляет дочка начальника Акимова Настенька, и потому Терменгай встал в семь утра. Он мог бы встать и раньше, но он подумал в субботу и придумал, что эксперимент должен пройти с ясной головой, а если встать раньше семи утра, как знал Терменгай, хотя его никто этому не учил, ни раньше, ни много раньше, то будешь злой и неадекватный, а для эксперимента очень важна адекватность, как читал однажды, много раньше, Терменгай в книжке по другому поводу. В семь утра было как раз, потому что можноь было хорошо подготовиться к эксперименту и одновременно не быть злым и неадекватным, совсем не думать о том, что хочется спать, а думать только о жизни и о том, насколько дочка начальника Акимова Настенька способна испытывать боль, а в её лице все белые русские женщины. Агент Жуплевский, возможно, поляк, тоже встал рано, даже ещё раньше, в половину седьмого, и стал молиться богоматери, а потом позвонил сержанту Указкину и оперу Парамыге, чтобы те тоже молились богоматери и потом явились к нему и принялись вместе с ним смотреть за дочкой начальника Акимова Настенькой, потому что сегодня день эксперимента и сегодня, наконец, все всё узнают. Только сержант Указкин и опер Парамыга не стали молиться богоматери, потому что были евреи, а евреи, как учил их отец, много раньше, не молятся богоматери, а только поблагодарили бога и на всякий случай первичную ячейку, что эксперимент не прошёл вчера, в субботу, потому что иначе они бы не смогли в нём участвовать и даже наблюдать. Терменгай долго чистил зубы и мылся, потому что перед экспериментом надо было предстать чистым и незапятнанным, и ещё он мурлыкал какую-то песенку, как всегда делал отец, когда был в хорошем расположении духа и собирался жить. Терменгай готовил себе завтрак, а потом ел и думал, что он, оказывается, похож на отца, и что, наверное, отец был бы рад, если бы не был неживой и мёртвый, и что отец наверняка одобрил бы мысль об эксперименте, потому что он учил всегда, и раньше и немного раньше, и совсем немного раньше до того, как стал неясно и туманно выражать свою мысль, а потом стал хрипеть и улыбаться, а потом стал неживой и мёртвый, что настоящий мужчина должен иметь пытливый ум и стремиться узнавать новое, иначе он не может называться "настоящий мужчина". После завтрака уже была половина десятого, и Терменгай умиротворился, потому что эксперимент нельзя проводить с беспокойными помыслами.

Агент Жуплевский, возможно, поляк, помолился богоматери и стал говорить и звать сержанта Указкина и опера Парамыгу и, когда он их позвал, стал объяснять им необходимые задачи. Когда агент Жуплевский, возможно, поляк, стал объяснять сержанту Указкину и оперу Парамыге необходимые задачи, то многое стало ясно, только не Терменгаю, потому что Терменгай в это время умиротворился и смотрел в окно на сверкающий, чистый и незапятнанный в преддверии эксперимента город, смотрел умиротворённый, а ясно стало сержанту Указкину и оперу Парамыге, и ясно им стало следующее. Им стало ясно, что милиционер Лихоманкин, а также, возможно, и сам начальник Акимов, который совершенно определённо не был поляком, а был, напротив, русским, только не белым и не женщиной, но это неважно, важно то, что они решили, что эксперимент производить на данный момент несвоевременно, потому что дочка начальника Акимова Настенька не знает теоретически, способна ли она испытывать боль, и, если способна, то до какой степени, а значит, практически ей нельзя принимать участие в эксперименте, потому что она не будет теоретически к нему подготовлена и, к тому же, не будет чистой и незапятнанной, потому что в субботу не сходила в баню, как это водилось в семье начальника Акимова, а гуляла где-то до глубокой ночи и неизвестно с кем, словом, эксперимент решили не проводить, только Терменгай об этом не знал, потому что не был оповещён, и потому агент Жуплевский, возможно, поляк, сообщил сержанту Указкину и оперу Парамыге, что, если Терменгай будет настаивать на проведении эксперимента, то его надо повязать, хотя Терменгай, допустим, и не знал, что значит "повязать", только должен был узнать потом, уже совсем немного позже, и препроводить в тюрьму, потому что, как решили милиционер Лихоманкин и начальник Акимов, он не может называться "настоящий мужчина", а может называться разными другими словами. Только Терменгай этого не знал, и был внутренне готов к эксперименту и начищал и точил нож, который ему остался от отца, когда тот стал неживой и мёртвый, а нож не стал неживой и мёртвый, потому что вещи вообще не склонны становиться неживыми и мёртвыми, и смазывал маслом плоскогубцы и ещё тренировал острый скальпель, который когда-то, очень много раньше, обманом выкрал у старшей сестры Прасковьи, для других целей, Терменгай уже не помнил, для каких, но вот теперь, очень много позже, он ему пригодился, потому что к эксперименту надо подходить подготовленным, как читал Терменгай сам в той же самой книге, с другими целями. Терменгай собрал все инструменты и уложил их в мешок, мешок повесил за плечами и пошёл на улицу города, которая была освещена солнцем и тоже подошла к эксперименту чистой и незапятнанной, Терменгай убирал её вчера с особым усердием. Терменгай пошёл и ходил и долго гулял, и думал о том, как он подойдёт к дочке начальника Акимова Настеньке и скажет ей, что сейчас они получат ответ на вопрос, который так их мучал немного раньше, и как они пойдут и придут и начнут эксперимент, и как в конце эксперимента они все будут всё знать, и тогда, когда Терменгай будет знать всё про дочку начальника Акимова Настеньку, а в её лице про всех белых русских женщин, то, может быть, тогда они будут с ним жить, и хотеть жить, как Маргарита Устинова, до того, как пошла и пришла и сказала "Ну всё, пиздец", а имела в виду совсем другое, что сделала жену его Рашель неживой и мёртвой, и только не знал Терменгай, что ему делать с собакой под названием лабрадор, потому что отец учил его, ещё много раньше, что домашних животных, таких, как собаки, надо любить и кормить, а собака под названием лабрадор, если её любить и кормить, может помешать проведению эксперимента, и тут как раз Терменгай увидел собаку под названием лабрадор, а за ней, как бы на поводке, то есть, на самом деле на поводке, только наоборот, шла дочка начальника Акимова Настенька, и такой белой и такой русской она казалась на фоне этого солнечного дня и прибранной улицы, что Терменгай очень сильно захотел жить.

И вот Терменгай идёт и подходит и говорит дочке начальника Акимова Настеньке, что очень солнечный день и тёплый, и даже улица города подошла к их встрече чистой и незапятнанной. Дочка начальника Акимова Настенька говорит, что, действительно, погода очень хороша, и что приятно даже просто стоять на улице города и разговаривать, а не то что что-нибудь ещё. Агент Жуплевский, возможно, поляк, сидит в засаде, то есть, он на самом деле стоит, но в то же время и сидит в засаде, и говорит сержанту Указкину и оперу Парамыге, а также ещё четырнадцати милиционерам, которые сидят в засаде вместе с ним, то есть, не сидят, а стоят, что ещё не время, что ещё рано идти и бежать и повязать Терменгая, потому что он пока ещё просто мирно беседует с дочкой начальника Акимова Настенькой, и что, может быть, никакого эксперимента и не будет. Сержант Указкин, опер Парамыга и ещё четырнадцать милиционеров, фамилии которых агент Жуплевский, возможно, поляк, не запомнил, потому что милиционер Лихоманкин их ему практически и не говорил, а только сказал один раз, ничего не говорят, а только молчат и сидят в засаде, то есть, на самом деле стоят. Собака под названием лабрадор тоже ничего не говорит, а только лает. Терменгай говорит дочке начальника Акимова Настеньке, чтобы она отпустила поводок и дала собаке под названием лабрадор бежать куда-нибудь, куда захочет сама собака под названием лабрадор, потому что, если она останется, то придётся её кормить и любить, как учил Терменгая отец, много раньше, и она может помешать их эксперименту. Дочка начальника Акимова Настенька говорит, что она не понимает, что Терменгай выражает свою мысль неясно и туманно, что она не знает ни о каком эксперименте. Терменгай говорит, что как же, что они условились сегодня провести эксперимент о том, может ли дочка начальника Акимова Настенька, и в её лице все белые русские женщины, переносить боль, как старшая сестра Прасковья, или не может, как соседка Варя, когда жена Терменгая Рашель обозвала её хуесоской и огрела каблуком по спине, и, если может, то до какой степени. Дочка начальника Акимова говорит, что она всё равно не понимает, что Терменгай выражает свою мысль туманно и неясно, и что она никуда с Терменгаем не пойдёт, а пойдёт, напротив, домой, где позовёт милицию, тем более, что у неё есть знакомый милиционер Лихоманкин, который часто ходит в их квартиру якобы по делу. Терменгай говорит, что как же, что эксперимент должен непременно состояться сегодня, что они условились, что, если его отложить, то Терменгай ещё долго будет мучиться, и что когда ему ещё удастся подойти чистым и незапятнанным и даже без недоделанных дел, и что даже сама улица города тоже подошла чистой и незапятнанной. Дочка начальника Акимова говорит, что она не отпустит поводок и не даст собаке под названием лабрадор бежать куда-нибудь, куда захочет сама собака под названием лабрадор, а, напротив, скажет собаке под названием лабрадор, чтобы она брала и хватала Терменгая и делала ему больно. И дочка начальника Акимова, и правда, наклоняется и говорит собаке под названием лабрадор, чтобы она брала и хватала Терменгая и делала ему больно. Терменгай с детства очень не любил, чтобы его брали и хватали и делали ему больно, поэтому, когда собака под названием лабрадор попыталась брать его и хватать и делать ему больно, он наклонился и взял скальпель и сделал собаку под названием лабрадор неживой и мёртвой. Дочка начальника Акимова ничего не сказала, а только стала кричать и хотела идти и бежать к подъезду. Терменгай подумал и сказал, что, если дочка начальника Акимова Настенька сейчас пойдёт и убежит к подъезду, то эксперимент придётся отложить, а это никак невозможно, потому что даже сама улица города подошла чистой и незапятнанной, не говоря о Терменгае, поэтому он взял и пошёл и схватил дочку начальника Акимова за волосы, так чтобы она уже не могла идти и бежать к подъезду. Агент Жуплевский, возможно, поляк, сказал сержанту Указкину и оперу Парамыге и ещё четырнадцати милиционерам, которые сидели с ним в засаде, то есть, на самом деле, стояли, что теперь пора и можно идти и бежать и повязать Терменгая. Терменгай увидел, что сержант Указкин и опер Парамыга и ещё четырнадцать милиционеров идут и бегут из засады, по-видимому, чтобы сделать ему больно, и подумал и понял, что, наверное, они помешают эксперименту, и эксперимент придётся отложить, и ему придётся ещё мучиться и расстроился, и случайно сделал дочку начальника Акимова Настеньку неживой и мёртвой. Тогда опер Парамыга посмотрел и увидел и сказал, что таким сволочам нужно отрывать яйца голыми руками, и пошёл, и подошёл, и сделал Терменгаю очень больно, так что Терменгай даже заплакал, и потом Терменгая повязали, и он узнал, что значит "повязали". И тогда Терменгай посмотрел и подумал и почувствовал, что ему стало очень больно, и сказал агенту Жуплевскому, возможно, поляку, и сержанту Указкину, и оперу Парамыге, и ещё четырнадцати милиционерам, фамилий которых он не знал, и так никогда и не узнает, сказал им: "Вы же ничего не понимаете", и вспомнил ещё одногруппника по профессионально-техническому училищу Выгрызова, и чему он учил его много раньше, и добавил: "Вы же выродки".

Многое можно делать в помещении, так же многое можно делать и на улице.