ЗОНА НЕЕВКЛИДОВОЙ ГЕОМЕТРИИ

Роман о манипуляции

Часть 1. Они

Моё имя не скажет вам ничего, поэтому и называть его бессмысленно. Моё прошлое до настоящих событий – что рассказать о нём? Да и стоит ли? Прошлое не имеет никакой связи с будущим, как мне кажется. Даже связи его с настоящим весьма призрачны. Возможно, функционально моё прошлое и привело меня к тому, что будет изложено ниже. А с другой стороны, вполне вероятно, что и нет. Не стоит на нём задерживаться, зацикливаться, как сказал бы один знакомый поэт.

Так что я ничего, пожалуй, не буду говорить о себе. Самоустранюсь. Хотя и это вряд ли получится, потому что из истории, которую я собираюсь изложить, возможно, сложится вполне определённое и устойчивое впечатление о том, каков я есть. И в принципе, нельзя сказать, что меня это уж так сильно волнует. Но нельзя и сказать, что мне совершенно уж всё равно, что я вот такой вот титан духа, что меня не колышут внешние проявления вокруг моей драгоценной персоны. Если бы было всё равно, я не писал бы нижеизложенное. Скажу только то, что мне частенько бывает сложно общаться с окружающими меня людьми. Не потому, опять-таки, что я, допустим, чувствую их глупее себя или хуже в чём-то. А потому, что мне всё время кажутся разные вещи. Я, видите ли, мнительный. А именно, мне кажется, что они говорят не о том. Мне очень часто такое кажется. Что люди, населяющие мою личную вселенную, говорят не о том, о чём надо говорить в данной ситуации, не так, как того требует данная ситуация, и вообще хотят сказать на самом деле совсем не то, что говорят. Другими словами, я сейчас вам открою одну тайну, до которой я тут сам додумался. Мне свойственно размышлять.

Люди, по-моему, не умеют разговаривать. И дело тут не в языковом барьере, как можно легковесно предположить. И не в дефектах дикции или преодолении семантических табу. А вот просто – не умеют. Сравнить это можно, ну вот, допустим, с плаванием. Если меня бросить в воду и сказать, что до берега, который находится на расстоянии, скажем, двух километров, я могу только доплыть – и другого выхода у меня элементарно нет – я, конечно, поплыву. Не факт, что я доплыву, но стараться я, во всяком случае, буду. Но допустим, что рядом со мной бросили в воду Александра Попова и сказали ему то же самое. И вот если сравнить, то, что буду делать в воде я (пока не потону, ибо фатум), с тем, что рядом со мной – далеко впереди меня, если быть окончательно точным, будет делать Александр Попов, то есть, с настоящим плаванием, то вот тогда и можно понять разницу между тем, что на самом деле является разговором, и тем, что досужие окружающие, как правило, под этим понимают.

Я, видите ли, плохо плаваю.
Да, и сравнение лучше всего произвести с высоты птичьего полёта. То есть и мне – для наглядности – придётся как бы уйти вверх от происходившего в трёх разных комнатах в разное время. Считайте, что я воспарил и оттуда, сверху, описываю эти ничего не значащие случаи. Потому что тут нет всемирных катастроф или там несчастной любви. Нету суицидальных девок семнадцати непорванных лет или прыщавых юношей с претензией на мессианство. Всё это быт, друзья мои, возможно, чуть отравленный паранойей наблюдателя (меня) – потому что я ничего не отрицаю, ничего, ничего не отрицаю. Я не совсем спокоен за свой мозг, если уж быть до конца откровенным.

Но к делу.

Итак, сцена первая. Сцена первая имеет место быть в интерьере квартиры. Собственно, как будет видно потом, сцена вторая и третья имеют место быть тоже в интерьерах квартир. Для разнообразия представим дело так, словно бы всё это происходило в разных квартирах. В трёх разных квартирах, да. Ведь неважно, правда же, как это всё происходило на самом деле? И происходило ли вовсе. Ведь мы тут собрались не для обсуждения реальности. Не знаю, уж как вы, а я точно не за этим тут собрался. Я собрался, чтобы предупредить вас. Если, конечно, вы хотите внимать и быть предупреждёнными. Потому что апокалипсис, уважаемые, совершается сию секунду на наших глазах. И отнюдь не при помощи разнообразных полынных звёзд он совершается, а совсем при другой помощи.

Комната первой сцены представляет собой комнату. На стене висит большой прямоугольный ковёр, возможно, какого-нибудь бухарского происхождения. На нём поразвешаны кинжалы и сабли, не чрезмерно, но так, чтобы бросались в глаза. Это не для того, чтобы подчеркнуть воинственность хозяев квартиры, а чтобы показать досужим постояльцам, что хозяева чтут память своих предков, некогда воевавших на Кавказе неизвестно за что. По преданию, давний предок хозяина квартиры был, в частности, лепшим корешем Лермонтова Михаила Юрьевича, невостребованного русского стихотворца, известного, пожалуй, только поеданием вишен в неумеренных количествах, от чего и умершего в расцвете юных лет. Кажется, не то девятнадцать ему было, не то двадцать. Ехал он себе на машине из Риги в Юрмалу и жрал вишни. Но поперхнулся косточкой и стал откашливаться. Стал откашливаться и отвлёкся от дороги. А навстречу ему фуру перегонял дальнобойщик Мартынов. И привет. И Мартынова оправдали потом, потому что не фиг кашлять за рулём. А ущербные поклонницы Лермонтова потом плакали, несли на могилу кульки с вишнями и писали на стенах парадных и непосредственно на отрогах Кавказских гор большими буквами «Миша жив». Но всё это было после, а в то время, когда ещё и вправду живой Миша отдыхал в Кавказских здравницах, сдружился он с предком хозяина дома, который теперь браво сидел за столом и разливал гостям «Киндзмараули», ласково улыбаясь. Супруга его, молодая жена Танечка, сидела тут же и улыбалась не менее ласково и даже чуть более зазывно и провокационно, так, словно бы намекала, что вот если бы не хозяин, Антонов по фамилии, то уж она бы по-другому встречала гостей. Они поженились совсем недавно, что-то вроде года назад, и представляли собой идиллическую пока ещё пару воркующих голубков. Не считая, конечно, танечкиных зазывных улыбок, ради которых, кажется, я лично сюда и пришёл. Кроме них присутствовала ещё одна пара, Мальцевы. Эти имели более солидный срок семейной жизни и успели уже обзавестись дитём на радость бабушкам и дедушкам, с которыми оно – дитё – в данный момент и пребывало в счастливой нирване ничегонеделания. Наконец, была ещё третья пара, но разрозненная. В том смысле, что Виктор Соловейчик, которого все отчего-то называли ВиктОр, и богемная девушка Жанна состояли в браках, но не между собой, а порознь, и половины их не присутствовали на заседании. Ели сыр и пили вино.

Кроме того, ещё был и я. Единственный холостяк на женатой вечеринке. Не будем вдаваться в детали, но вот факты таковы. Повода, по которому мы собрались именно таким коллективом, не помню. Из всего общества я знал всех, но плотно общался только с четой хозяев. Остальных знал через них, хотя богемную девушку Жанну встречал ещё и отдельно, в некоторых совместных богемных же компаниях, куда, в свою очередь, попадал не помню, как и зачем. Вероятно, из желания приобщиться. Впрочем, всё это совсем на так уж важно, а важно то, что всех этих людей я знал, в общем, плохо. Даже включая и хозяев. Поэтому разговоры их я слушал как-то отстранённо, не потому, что мне не о чем было с ними говорить, совсем нет. А просто потому, что вот как бывает, когда лишний, малознакомый человек затешется в компанию людей, достаточно хорошо друг с другом знакомых, между которыми давно и прочно установлены какие-то связи, какие-то невидимые нити натянуты, и даже им не нужно в разговорах полностью обозначать вербально всю ту информацию, всю ту тему и рему (как учили меня, начитанного, в моём вузе), которой они хотят поделиться, многое понятно им из контекста, а другое они додумывают из самого хода, самого течения разговора. А вот этот малознакомый, «не свой», сидит себе молча в углу и, пока не отпустит ему тормоза алкоголь, не решается вступить в беседу.

И между ними, как писали Гамсун и позже Хармс, происходит следующий разговор.

-- Нужно любить деревья, -- манерно и в нос произносила богемная девушка Жанна, ломано держа в воздухе руку с дамской сигаретой в тонком богемном мундштуке. – Не просто абстрактную природу, зверушек разных, а деревья. Вы подумайте, ведь животных любить легко, они такие миленькие, пушистенькие, забавные часто.
-- Ага, особенно, например, крокодилы пушистые, -- парировал ВиктОр, выполнявший в этой компании роль записного анфантеррибля, который, оглядитесь, всегда неизбежно присутствует в любой конгломерации людей. Часто это поза, а часто это группа исторгает подобного субъекта из себя на свет естественным путём, чтобы чуть снять искрящее напряжение, которое, в противном случае, могло бы, чего доброго, привести к несанкционированному возгоранию. – Или, я не знаю, осьминоги пушистые. Или летучие мыши.
-- ВиктОр, ну ты явно передёргиваешь. Откуда в тебе эта потребность? Ты же прекрасно понимаешь, что я хочу сказать, -- продолжала Жанна, затягиваясь и ломано держа руку, ничуть не смущаясь.
-- Если честно, не совсем понятно, к чему ты ведёшь? – признался Мальцев, задумчиво вертя в пальцах кусок сыра.
-- Я хочу вам показать, что верх человечности – это любовь к деревьям. Не в абстрактном каком-то смысле, а совершенно вот как есть, буквально.
-- Подожди-подожди, -- вмешался Антонов, обнимая за плечи молодую жену Танечку, перед которой он, очевидно, до сих пор по инерции несколько рисовался. -- Вот я люблю деревья, и что? Совершенно искренне люблю? Я от этого как-то лучше становлюсь? Каким-то другим человеком становлюсь?
-- А как именно ты их любишь? – спросила Жанна, ломано держа руку с мундштуком.
-- А что, существуют какие-то особые техники? – не выдержал Соловейчик. – Какие-то позы особенные?
-- ВиктОр, не прикидывайся животным, -- устало отмахнулась Жанна. – Не всё же сводится к сексу. Если хочешь, мы потом отдельно о сексе поговорим.
-- Конечно, конечно хочу, -- обрадовался Соловейчик.
-- Пока я о другом. Андрей, вот ты как-то показываешь свою любовь к деревьям?
-- Нуу… нет, -- поразмыслив, ответил хозяин квартиры. – Я просто смотрю на них, и они мне нравятся. Вот подолгу могу смотреть. Не надоедает.
-- А по-моему, -- встряла молодая жена Танечка, окидывая присутствующих томным взглядом, -- ты именно что показываешь свою любовь. Ты же их рисуешь. Он рисует пейзажи, -- пояснила она уже персонально для Жанны. – Это считается?
-- Какое чудо, -- умилилась Мальцева. – Покажи, а?

Некоторое время Антонов поотнекивался, его, соответственно, поупрашивали, но наконец он принёс тонкую стопку листов, на которых, да, действительно, были изображены пейзажи и прочие рисунки хозяина квартиры в разных техниках. Чаще всего попадался карандаш, далее по убывающей шли акварели, пастель и цветные мелки. Изредка проскальзывало что-то поавангарднее вроде угля или сангины. Больше всего в пачке было, правда, пейзажей разной степени лесистости. То одинокое дерево осенней порой с облетевшими листьями, то берёзовая роща, достаточно традиционно левитановски-грабарёвская, то тёмный еловый бор с грибами и грибниками. Кроме пейзажей, также попадались сюрреалистические зарисовки, какие-то воткнутые в людей вилки, портреты и пара ню-изображений молодой жены Танечки, которые, впрочем, сама же модель, смутившись, и убрала по-быстрому. На некоторое время разговор прекратился и все, не исключая и меня, почтительно передавали друг другу листы, многозначительно вглядываясь и издавая время от времени нечленораздельные одобрительные звуки.

-- По-моему, весьма профессиональные работы, -- резюмировала Мальцева, которая раньше, до рождения ребёнка, имела какое-то отношение к искусству, не то вращалась в кругах художников, не то сама что-то писала, не помню. – Ты где-то учился?
-- Ну да, -- оскорбился, как мне показалось, за друга Соловейчик. – Он художественную школу закончил. Хотел в академию даже поступать, но раздумал.
-- И теперь ты как, просто для себя рисуешь? – спросила Мальцева.
-- Ну, в основном, да, -- сказал Антонов. – В основном, для себя.
-- Но это же неправильно, -- вторглась в разговор богемная девушка Жанна, ломано держа руку в воздухе, уже не с мундштуком, а с одним из антоновских рисунков. – Каждое самовыражение лишь тогда действительно хорошо, когда оно стремится найти выход наружу и перестать быть самовыражением как таковым, а стать чем-то большим.

Антонов как-то сконфузился. Я же, честно говоря, даже обрадовался. Но радость моя была недолгой.

-- Вот наш ребёнок, -- гордо вставил Мальцев, -- тоже неплохо рисует. Мне даже кажется, что у него есть задатки.
-- А вы не пробовали показать его специалистам? – поинтересовалась молодая жена Танечка, зазывно взглянув на Мальцева, но нее выпуская между тем из пальцев пальцы молодого мужа своего и хозяина дома и ковра. – Сейчас, я слышала, многие известные художники дают мастер-классы и вообще учат детей. Вот этот, помнишь, нам говорили, ну, как его…-- теперь она обращалась – и голосом, и интонационно, и пальцами – уже непосредственно к своему молодому мужу.
-- Тимирязев, -- подсказал Антонов, бывший в курсе событий в мире живописи, в силу того, что его некоторым образом обязывало к этому положение.
-- Да-да, именно Тимирязев, -- обрадовалась Танечка, бросая, на всякий случай, зазывный взгляд и на меня.
-- Ну нет же, --страдальчески скривилась богемная Жанна. – Ну мастер-класс же это совсем не то. Мастер-класс же это когда приходят люди, которые уже вот умеют сколько-то рисовать, или считают, что умеют, и художник – мастер – исправляет им недостатки, показывает, в какую сторону им надо развиваться и так далее. Вот Антонову твоему как раз хорошо бы на мастер-класс сходить, если, конечно, он хочет своё хобби дальше куда-то развивать.
-- Да дорогое это, должно быть, удовольствие, -- сказал Соловейчик. – Раз художник, вы говорите, известный. Сколько, интересно, это может стоить?
-- Не знаю. Совсем не знаю, -- сказала богемная Жанна, не убирая с лица страдальческого выражения. – Но хороший художник стоит того, согласись.
-- А что сейчас дёшево? – неожиданно поддержала её Мальцева. – В магазин сходить – всё дорого. Подгузники одни чуть не четверть зарплаты съедают. То есть это в наше время съедали, пока Петька ещё их носил. А сейчас, я так понимаю, ещё дороже.
-- Хоть детей не заводи, -- тускло вздохнул Антонов.
-- Да не, ну чего ты пугаешь, -- махнул рукой Мальцев. – Чего не заводи? Всяко, друзья есть, друзья помогут. Мы вон коляску вам можем подарить.
-- Даже две можем подарить, -- с готовностью подхватила Мальцева.
-- Какие это две? – не понял её супруг. – Откуда две?
-- Ну как, --пояснила Мальцева. – Одна у нас в подвале стоит, большая, для совсем мелкого, когда Петька ещё сидеть не мог, классическая такая, большая.
-- Тёмно-синяя? – уточнил для чего-то Соловейчик.
-- Ну да, тёмно-синяя, -- сказала Мальцева.
-- Я тебя просто с ней видел, -- объяснил Соловейчик, чтобы никто не дай бог ничего не подумал.
-- Ага, это одна. А вторая поменьше и покомпактней, когда Петька уже сидел, -- рассказывала дальше Мальцева. – Ну наверняка видели такие. Такая она, диагональная что ли.
-- Ааа, понимаю, -- протянула молодая жена Танечка. – Сидячая.
-- Ну да, сидячая, -- подтвердила Мальцева. – Вот две и получается, -- укорила она мужа. – А ты говоришь.
-- Да не, не надо пока, наверное, коляски, -- сказал Антонов. – В принципе, мы, конечно, планируем, но не сейчас ещё. Вот Тане нужно университет закончить, -- он значительно выделил голосом слово «университет».
-- Университет – дело серьёзное, -- я долго думал, как бы я мог подключиться к разговору, и не придумал ничего умнее, чем вставить вот эту вот фразу. Услышан я не был.
-- А вообще дорогое удовольствие – детей сейчас иметь? – поинтересовалась богемная Жанна, ломано держа руку в воздухе на отлёте.
-- Ну ты даёшь! – засмеялась небогемная Мальцева. – Мы же только что об этом говорили.
-- Да? Ну, наверное, я была в своих мыслях. Вот так со мной часто. Задумаюсь о чём-то о своём – и совсем не слышу, что вокруг происходит. Совсем. А всё же хотелось бы знать.
-- Ну, мы не калькулировали прям так уж детально, -- пришёл жене на помощь Мальцев. – Но, в общем, недёшево, если честно. Не сказать, что мы себе совсем во всём отказываем, но кое в чём ограничиваем себя, да.
-- Не ходили никуда уже три месяца, -- удручённо вздохнула Мальцева. – Я бы вот на юмориста какого-нибудь сходила. Задорнов вот приезжал, чего мы не пошли? И ребёнок с бабушкой был, и время было.
-- Ты знаешь, сколько билет стоит на Задорнова? – спросил Мальцев.
-- Да ну его, -- поддержал приятеля Соловейчик. – Он давно ничего умного не говорит уже. Старые шутки, а из нового мутотень одна, не смешно.
-- А что тебе смешно? – обиделась за Задорнова молодая жена Танечка. – Петросян тебе смешно?
-- Петросян – это вообще за гранью добра и зла, -- констатировал Соловейчик с горячностью. – мне вот мистер Бин нравится. Вот на него я б сходил с удовольствием.
-- Да нууууу, -- протянула Мальцева. -- Кривляется и только. Он похож на злобного гоблина.
-- Простите, -- вмешалась богемная Жанна, поправляя богемный шарфик. – А кто такой мистер Бин? Я как-то не в курсе.
-- Да знаешь ты, -- сказал Антонов. – Наверняка знаешь. Столько раз его по телевизору показывали. Это комик такой английский. Как же его зовут-то на самом деле? Блин, вот вертится на языке, а не вспомнить.
-- Роуэн Аткинсон, -- подсказала молодая жена Танечка, которая училась на четвёртом курсе английской филологии и уж в чём-чём, а в роуэнах аткинсонах съела собаку.
-- Ага, спасибо, -- поблагодарил её Антонов и чмокнул в щёчку. Молодая жена Танечка томно посмотрела на Соловейчика и меня, поочерёдно.
-- А что, -- сказал на это Соловейчик, -- вам не кажется, что мы уже всё выпили, а вечер ещё только начинается.
-- Ты добавить хочешь? – заволновался Антонов, как всякий хозяин, на территории которого происходят посиделки.
-- Ну, если никто не против. Уютная компания, домой совсем не хочется, на работу завтра лично мне не надо.
-- Почему бы и нет? – поддержала богемная Жанна, держа руку ломано на отлёте и, в подражание молодой жене Танечке зазывно глядя на Соловейчика. – Мне тоже не надо. Я могу денег дать.

Удивительное дело, почему-то всегда у самых богемных в самый неожиданный момент оказывается наибольший порядок с финансами. Мне на работу на завтра было надо, но я смолчал.

-- Я могу сходить, -- готовно вызвался Мальцев, под неодобрительным взглядом жены. – А то у меня как раз с финансами туго, так я свой труд, так сказать, вложу, в наше общее дело.
-- Как подлинный начинающий бизнесмен, -- пошутил Антонов.

Мальцева продолжала неодобрительно смотреть на своего мужа, но делегация составилась окончательно, и помешать ей уже ничего не могло. Я предпочёл дать денег, потому что перемещаться в пространстве мне не хотелось. Я вообще не люблю излишние перемещения. За добавочным вином отправились Мальцев, дружественный ему Соловейчик и самостоятельная богемная Жанна, временно переставшая держать руку ломано, а занявшаяся подкрашиванием губ.

В квартире остались хозяева, Мальцева и я. Тогда молодая жена Танечка принесла свадебные фотографии и стала их показывать Мальцевой, которая на свадьбе не была и ничего этого не видела. Я на свадьбе был, всё это видел, но изображал интерес и принимал участие в передаваниях фотографий из рук в руки в тесном кружке, причём молодая жена Танечка иногда ненароком трогала меня ногой. Антонов комментировал. Мальцева улыбалась и восторгалась платьем, фатой, букетами, богатством стола. Я делал вдумчивое лицо.

-- А что, мальчики, -- обратилась вдруг к нам с Антоновым молодая жена Танечка, ещё не завершив последний раунд фотографий. – Может быть, мы какую-нибудь музыку включим?
-- Давай, -- согласился Антонов. – Что ты хочешь?
-- А что у нас есть? – спросила Танечка и пошла копаться в семейных компакт-дисках. Мальцева, досмотрев фотографии, отправилась составлять ей компанию. Они зажурчали в другой комнате о чём-то своём.
-- Покурить не хочешь? – предложил мне Антонов.
-- Давай, -- согласился я.

Мы вышли на балкон и молча покурили. В комнате девушки перебирали диски с музыкой, ставя их один за другим на звукосниматель и так же поспешно снимая оттуда в сопровождении своих нелицеприятных, по большей части, комментариев. В конце концов, они, похоже, остановились на радио. Как бывает обычно.

-- А вон там – это что? – спросил я, указывая рукой в даль.
-- Это? Это каток, что ли строят, -- ответил Антонов. – По-моему, каток. Таня! – крикнул он в комнату, -- это у нас ведь каток строят? Каток? Или не каток?
-- Каток, -- отозвалась Таня. – Точно, каток.
-- Каток, -- довольно транслировал мне Антонов.
-- Ага, -- сказал я. Мы потушили сигареты и вернулись в комнату.

Практически сразу вернулись возбуждённые походом Соловейчик, Мальцев и богемная Жанна, производившая руками в воздухе не совсем понятные, но оживлённые жесты. Соловейчик снял со спины рюкзак и все трое пришедших, а так же и трое встречающих – за исключением меня – стали его потрошить. Принесено было: несколько ещё бутылок разнообразного вина и эстетских закусок, как-то: сыр с плесенью и без, оливки зелёные, оливки чёрные, бастурма.

-- Ну, у нас просто пир горой сегодня, -- обрадовалась молодая жена Танечка.
А я стал думать, кто же не пожалел денег на всё это удовольствие. Потому что скидывались-то мы скидывались, но ни одного скидывания не хватит на такой королевский, правда что, стол. Видимо, те же мысли завладели и Мальцевой, потому что она отвела Мальцева на кухню и что-то там достаточно злобно на него шипела. Антонов вымыл стаканы, принёс ещё тарелок и мисок, куда было выложено пищевое изобилие, и мы продолжили выпивать, закусывать и разговаривать на разные интересные темы.

-- Сейчас на улице мужик какой-то пристал, -- рассказывал только что пережитое Мальцев. – Какой-то бомж, не то не бомж, подозрительный какой-то мужик. Хотите, говорит, я вам чипсов подарю?
-- А вы что? – весело спрашивал Антонов.
-- Да нет, он ВиктОра увидел, и сразу успокоился.
Соловейчик, действительно, был мужчина мускулистый и внешне солидный. В тёмное время суток в тёмном же переулке встретиться с таким лично я бы не хотел.

-- Хорошо вот так компанией ходить, -- поделилась богемная Жанна, которая теперь держала руки под муфтой. Она надевала муфту, когда ходила за вином, и пока ещё её не сняла, держала под ней руки, для пущей, как видно, богемности. Только вынимала иногда, чтобы поднять бокал и поднести к своему богемному рту. – А то я вот когда одна хожу, со мной всякие истории случаются. Вот вроде этой. Кто-нибудь подходит и что-то такое спрашивает. Я ж иду, не смотрю по сторонам обычно. В своих мыслях каких-то вся такая. И вот они подходят. Довольно страшно иногда становится, если честно.
-- И о чём это ты таком думаешь, интересно? – спросила Мальцева, которая как-то всё пыталась пикироваться с богемной Жанной, не очень, впрочем, удачно, потому что богемная Жанна не замечала её попыток.
-- Гораздо интереснее, о чём таком они тебя спрашивают, -- вмешался остроумный Соловейчик.
-- Да ерунду всякую, ну, пристают они, другими словами.
-- Ну, интересно, всё же, какими словами пристают именно к тебе, -- настаивал Соловейчик.
-- Да я думаю, так же, как и ко всем другим, -- сказала молодая жена Танечка, и стало непонятно, то ли она специально захотела богемную Жанну обидеть, то ли само так вышло. – Вот ты, например, ВиктОр, какими словами к девушкам пристаёшь?
-- Я к девушками не пристаю, -- открестился ВиктОр. – Я человек семейный, зачем мне ещё какие-то девушки.
-- А если ты такой уж семейный, -- сказала Танечка, то почему ты свою жену в гости не привёл. Сам пришёл, а жена дома сидит?
-- Нет, у неё тоже какие-то посиделки с подругами, -- ответил Соловейчик. – У нас в этом смысле всё честно. Вы не думайте, чтобы там я чего.
-- Да никто не думает, -- замахала руками Мальцева, питавшая видную мне невооружённым глазом симпатию к Соловейчику и (в глубине души), может быть, и предпочетшая бы его своему среднестатистическому мужу. Соловейчик брал хотя бы габаритами. – А вот раньше, пока ты Надю не встретил, ты же приставал к девушками как-то?

Надя была Соловейчикова жена. Я её никогда не видел.

-- Ну, приставал, все же пристают, -- сказал Соловейчик. – Все, пока не встретят человека, к которому уж насовсем пристанут, до этих самых пор и пристают.
-- Ты, ВиктОр, каламбурист, однако, -- новыми глазами посмотрела на Соловейчика богемная Жанна, которая снова начала держать руку на весу и ломано.
-- Кто? – автоматически спросил я.
-- Каламбурист, -- пояснила Жанна. – От слова «каламбур».
-- А, -- сказал я.
-- Так вот как, как ты приставал-то? – Мальцева как-то завелась от этой темы, даже глаза её загорелись, видимо, уж очень давно к ней никто не приставал как следует. А может быть, наоборот, нахлынули приятные воспоминания о приставучей молодости. Не знаю.
-- Да как, по-разному… Ну, совершенно по-разному. От ситуации всё всегда зависело, -- сказал Соловейчик.
-- А давайте играть! – вдруг, хлопнув в ладоши, звонко заявила молодая жена Танечка. – Пусть каждый расскажет историю своего самого необычного уличного знакомства.
-- А если я на улице не знакомлюсь? – спросила Мальцева, и тут же поправилась. – То есть, не знакомилась, -- чем, понятно, окончательно всё запутала.
-- Ну, не на улице, ну в ресторане, в кабаке, наверняка же было что-то подобное, ну, раньше, ну, пока не замужем была, разумеется, -- настаивала Танечка, зазывно окидывая пространство влажным взором.
-- А в чём смысл игры? – спросил Мальцев. – В игре бывают победители и проигравшие. Как мы будем определять?
-- Ну, ну, ну вот же очень просто, -- быстро нашлась Танечка. – Мужские истории девочки будут оценивать, вот хоть на бумажках баллы писать, чтобы было совсем по-честному. А женскую – соответственно, вы оцените.

Стали разрабатывать шкалу оценивания. Решили оценивать по десятибалльной системе, и простым арифметическим сложением суммировать баллы. Таким образом, максимальное количество баллов, которое мог набрать мужчина, равнялось 30, а девушки могли дотянуть даже до 40. При оценивании решили принимать во внимание правдоподобность истории, необычность обстановки и неожиданность самого знакомства.

Решили, что первыми должны рассказывать мужчины. И по общему настоянию собравшихся дам, начать душераздирающий сеанс откровений должен был Соловейчик.

-- Ну чего уж я вам такого расскажу, -- сказал скромный Соловейчик. -- У меня всё дело-то в чём? Всё дело у меня в том, что я слишком непосредственный. Вот вижу красивую девушку и обязательно что-нибудь ей скажу. Вот так оно всё и происходит.
-- Ну а самая, самая-то пикантная история? – не унималась Мальцева.
-- Да вот на ум что-то ничего не приходит, -- пожаловался Соловейчик. – Вот разве что один как-то раз я в автобусе ехал. Смотрю, девушка стоит с футляром от скрипки. Не то, что скрипки, а побольше какой-то инструмент там у неё. Как там они ещё называются? Вот есть скрипка, а есть?
-- Альт, -- подсказала, разумеется, богемная Жанна, богемно закуривая через мундштук. – Потом виолончель. Ещё есть виола да гамба. Наконец, контрабас.
-- Не, ну контрабас-то я отличу, -- задумался Соловейчик. – Ну вот кто-то из них был. Либо альт, либо виолончель. Погодите, на виолончели же Ростропович играет, да? Она такая, здоровая довольно, я правильно помню? Значит, всё же альт это был.
-- В конце концов, это неважно. Продолжай, -- подбодрил запутавшегося приятеля Антонов.
-- Ну вот. Пусть альт. Так вот. Я сижу, она стоит. Мне ну, и стыдно стало, а больше девушка понравилась. Красивая девушка. Я говорю, давайте, я инструмент подержу, тяжёлый он, наверное. Она отвечает, я свои инструменты кому попало не доверяю. Я говорю, это правильно, я свои тоже не доверяю. Она на меня посмотрела так скептически, и спрашивает, а у вас что, есть инструменты? Я говорю, ну в некотором роде.

Мальцева сконфуженно, но явно предвкушающе захихикала.

-- Да блин, я же не в том смысле совершенно, -- стал оправдываться Соловейчик. – У меня же правда губная гармошка есть, варган есть. Я даже играть умею на них. И на гармошке, и на варгане. Вот. Ну, она, видимо, то же самое подумала, что и вы, потому что заржала как-то по-пэтэушному совершенно, и говорит, что такие нахалы ей редко попадаются. А я главное, не понял, чего я такого нахального сказал, продолжаю сидеть себе, пялюсь на неё и понять ничего не могу. Потом мы вышли на одной остановке. Ну, то есть, я её не преследовал, ничего подобного, так само собой получилось. Я в гости куда-то ехал, что ли. Разговорились ещё, она меня на концерт пригласила. Я потом ходил. Оказалась известная музыкантша. Молодое дарование. В газетах про неё писали , между прочим.
-- Так а из знакомства вышло-то что-нибудь? – спросила молодая жена Танечка и зазывно поглядела на Соловейчика.
-- Ну, можно так сказать, -- потупился тот.

Дамы уважительно посмотрели на гиганта мысли. Потом Мальцева предложила, что следующим должен рассказывать её муж, и посмотрела на него уничтожающе.
Муж несколько смутился от такого взгляда родной супруги, но взял себя в руки и храбро приступил к рассказу.

-- Ну, могу и я, -- начал Мальцев, как бы разгоняясь. – У меня, конечно, тоже история не так чтобы очень уж выдающаяся. Ничего, можно сказать, экстремального и особенного. Произошла она, -- он выразительно посмотрел на жену, -- задолго до моего знакомства с Дашей. То есть, ну вот мы тогда друг друга ещё не то что не знали, но даже и не подозревали о существовании друг друга. И было дело в каком-то другом городе, вот не помню я даже. Где-то в поездке было дело. В Москве, кажется, точно не скажу, город был большой, это точно помню.
-- Что ж ты, -- попыталась съязвить Мальцева, -- познакомился с девушкой, пообщался, и даже не помнишь, из какого она города была?
-- Ну что я пообщался, как я пообщался, -- стал оправдываться Мальцев. – Это натяжка говорить, что я пообщался. Так…Ну в кафе сходили вместе, разве это общение.
-- Стой-стой-стой, -- сказала молодая жена Танечка и зазывно посмотрела (в первый раз за вечер) на собственного молодого мужа. – Уговор был, что мы рассматриваем только истории, которые имели реальное продолжение. Там секс, например, или довольно долгое общение после этого, платонически-дружеское. Один раз в кафе не считается.
-- Какой секс при живой жене, ты думай, что говоришь, -- замахал на неё руками Мальцев.
-- Ну ты же сам сказал, что ещё не был с ней знаком, -- сказал я.
-- Не был-то не был, но я же не могу вот так вот уж прямо…
-- А что, Дашка думает, что ты ей достался в девственной чистоте? – сыронизировала богемная Жанна, затягиваясь через невозможно длинный мундштук и какими-то озорными глазами глядя на Мальцеву. – Пусть она нам пообещает сейчас публично, что не будет тебя пилить за правдивую историю.
-- Да, -- поддержал Соловейчик. – Пусть пообещает. Все должны быть поставлены в равные условия.

Все стали голосить и наперебой требовать от Мальцевой торжественного обещания, чуть ли не клятвы кровавой. Та, в конечном итоге, подчинилась требованиям большинства, и пообещала, что никогда-никогда-никогда не припомнит мужу своему рассказанной им ныне истории.

-- Тем более, -- сказал находчивый Антонов, -- что неизвестно, что ты сама там нам ещё расскажешь и кто из вас более окажется грешен друг перед другом задним числом. Хотя вообще-то это, конечно, глупость, считать задним числом всякие измены и контрпреступления. Мы вот с Танечкой никогда в прошлом не копаемся. Правда, Танечка?
-- Правда, -- сказала молодая жена Танечка и зазывно посмотрела на меня. Настолько зазывно, что я даже покраснел.

-- Не, ну, если совсем честно, --помявшись, сказал Мальцев, -- то эта история соответствует условиям игры. – Мальцева очень недобро зыркнула на него. – Итак, дело было в Москве. Я шёл по какой-то центральной улице с приятелем. А, да. По Новому Арбату я шёл с приятелем. И были мы, ну…как бы это выразиться….ну, пьяные были, словом. Вот. А я в Москве был второй раз в жизни тогда, а приятель мой и вовсе первый. А писать, я прошу прощения, хочется. И некуда приткнуться. Мы молодые были тогда, лет по семнадцать или восемнадцать. Денег больших нет, в кабак зайти пописать – так неизвестно, пустят ли ещё. И вот мы нашли какую-то подворотню, и стали там писать. Писаем, значит, и разговариваем о чём-то о своём. Вдруг снизу голос. Говорит нам что-то. Я не знаю, как мой друг, а я серьёзно испугался, помню. Аж подпрыгнул. Потом посмотрел вниз, смотрю, девушка сидит. Тоже пьяная и тоже писает. Вот такая вот свобода нравов. Ну, мы разговорились на этой почве. Познакомились, словом. Вот.

Мальцев закончил и как-то виновато развёл руками под безжалостным взглядом жены. Чувствовалось, что, несмотря на все данные обещания, достанется ему позже – и ещё как достанется. Тем не менее, по моим ощущениям, Мальцев сделал весомую заявку на главный приз конкурса. А надо сказать, что, для обострения азарта, Соловейчик внёс предложение премировать лучшие истории вполне реальными денежными призами, накопившимися из общих взносов в одну шапку.

Дальше очередь была рассказывать за Антоновым. Барышни что-то пометили в своих записках, проставили баллы, и вопросительно, частью зазывно, частью ломано, уставились на Антонова. Молодая жена Танечка являла собой совершенно противоположный Мальцевой тип супруги. Она отчаянно болела за своего мужа и, наоборот, даже пыталась раскрутить его на какую-то уж излишне скабрёзную историю, из тех, видимо, что он-таки ей рассказывал о своём прошлом.

-- Нет, это будет не по правилам, -- отказался Антонов. – Ты же её уже слышала. Значит, по отношению к другим судьям, ты будешь находиться не в равном положении. А суть игры как раз в том, чтобы все были в равных положениях. И рассказывающие, и слушающие.
-- По-моему, -- осторожно сказала богемная Жанна, держа руку с мундштуком на излом, -- суть игры совсем даже не в этом. Вообще, разве так уж важна суть? Мы интересно и необычно проводим время. Так что ещё надо?
-- Ну, может, и так, -- неуверенно согласился Антонов. – Я не знаю.
-- Ты не тяни, давай рассказывай, -- подгоняла Антонова Мальцева.

В какой-то момент мне всё это почему-то напомнило мужской стриптиз. Я, правда, ни разу подобных увеселительных мероприятий не посещал, но ассоциация сработала как-то вот подсознательно. Не знаю, почему.

-- Да что там рассказывать такого уж этакого, -- как и все, осторожно начал Антонов. – Я в кафе сидел. Есть у меня одно любимое кафе. Я туда часто раньше ходил питаться. Там кормят вкусно и недорого.
-- А сейчас почему не ходишь? – спросил Соловейчик. – Дорого стало? На двоих-то?
-- Сейчас мне жена потрясающе вкусно готовит, -- достойно отпарировал Антонов. Молодая жена Танечка зазывно посмотрела на Соловейчика.
-- Ну так, а что было дальше-то? – спросила богемная Жанна, явно заинтересованно.
-- Ну я, это, сижу, питаюсь. Заказал себе еду какую-то, не помню точно, но какую-то заказал. Суп, кажется, заказал. И второе, очевидно.
-- Может быть, ты избавишь слушателей от гастрономических подробностей, -- довольно жёстко вдруг заявила молодая жена Танечка, зазывно глядя в пространство перед собой.
-- Ну, отчего же, -- возразил Антонов. – На мой взгляд, это важно. Может быть, ты и считаешь, что это не имеет никакого значения, но, по-моему, как раз подробности и важны в таких рассказах. Нет ничего важнее подробностей.
-- Рассказывай-рассказывай, -- поторопил Соловейчик, совершенно не зазывно, а как-то уничижительно даже осматривая молодую жену Танечку буквально с ног до головы.
-- Ну вот, -- продолжал Антонов. – Сижу я, значит, ем. Озираюсь по сторонам. А дождь был, надо вам сказать, немыслимый. Дело-то само по себе было летом, но из-за дождя складывалось ощущение, что на дворе осень, и не ранняя, а где-то так середина-конец октября, промозгло и хочется как будто бы горячего вина. То есть, может быть, по-настоящему, и не хочется, но вот ощущение и погода такие, что словно бы хочется. Ладно, это я так, отступил от хода событий. Итак, сижу, ем. Вдруг входит девушка. Такая обыкновенная девушка, ничего себе особенного, девушка и девушка. Явная студентка, как я тогда подумал. Входит, садится за соседний столик и начинает меню изучать. Изучает-изучает, и видно, что, ну, денег у неё, словом, немного. И кушать ей хочется, а вот не может она себе позволить развернуться и обратно свернуться. А у меня, надо вам сказать, в то лето было довольно много свободных финансов. То есть, ну, не миллионы, конечно, но можно было как себе ни в чём не отказывать, так и на других тратить изрядно. И вот сижу я, ем, значит. Смотрю на неё боковым зрением. Она выбор сделала, и теперь делает заказ. Заказывает какой-то дешёвый салат. Или нет, не салат, закуску какую-то, но не горячее, словом, блюдо. Что-то такое, с чего не наешься.
-- Слушай, -- снова прервала мужа молодая жена Танечка, -- такое ощущение может сложиться, что тебя совершенно не кормят. Ты мне тут не прибедняйся. Как-то очень уж красочно у тебя еда выходит по рассказам. Ты ж не голодаешь у меня, нечего врать.
-- Да ну я ж не в этом смысле, -- объяснил Антонов. – Я к тому, что это для антуража важно. Короче, девушка мне нравится, и я понимаю, что вот, если я сейчас доем, расплачусь и выйду, то всё, очередной шанс окажется не то что неиспользованным, а даже неиспробованным. Я пыхчу, тужусь, пытаюсь себя отговорить, но, наконец, не выдерживаю, поворачиваюсь к ней и спрашиваю: «Вы уверены, что этого вам хватит, чтобы наесться?». Она перепугалась вроде бы как, то есть, я же явно пристаю, но улыбаюсь так обаятельно, во всяком случае, стараюсь.

В этом месте рассказа как сам рассказывающий Антонов, так и все без исключения его слушатели, вовлечённые в общий эмпатический процесс, улыбнулись кто как мог обаятельно. Не знаю, как там уж у кого получилось, но молодая жена Танечка зазывно посмотрела в этот раз на меня. Вообще, если честно, я только подобными зазывными взглядами и пробавляюсь. А больше-то и нет ничего.

-- Вот, -- продолжает Антонов. – Но девушка такая, без комплексов… Ну, не в том смысле, а просто – боевая такая, весёлая. В общем, довольно быстро смущение у неё прошло, стала она со мной разговаривать. Очень замечательно мы поговорили. О дожде, помню, говорили. Вы когда-нибудь встречали девушку, с которой можно сорок минут говорить о дожде? Вот и я нет, -- в тоне и голосе Антонова явно проскальзывала ностальгия. Даже молодая, зазывно на всех глядящая жена Танечка не могла поспособствовать избавлению собственного мужа от этой явной тоски по прошлому. – Вот. Потом пошли погуляли. Просто по городу. Дождь опять же был, вымокли оба, у нас ни зонта не было, ничего. Вот. Потом сушиться пошли. Ничего особенного, но почему-то вот запала мне эта история.

-- Мнда, -- сказала молодая жена Танечка, -- боюсь, на победителя ты не вытянул, мой дорогой. Я понимаю, что история тебе, возможно, как-то дорога и всё такое, что светлый образ мокрой девушки навсегда живёт в твоём сердце и так далее, но хоть преподнести свою грёзу ты мог бы поэффектнее.
-- Ну…а чего поэффектнее, --смутился Антонов. – Ну, я же не виноват, что ничего такого эффектного не было. Ну, или, может быть, я просто не могу вот так вот резко навскидку вспомнить. Может, я теряюсь в стрессовой ситуации.
-- Не знаю, не знаю, -- сказала молодая жена Танечка и зазывно посмотрела на меня.

В тот же момент на меня посмотрела и богемная Жанна, держа руку ломано с мундштуком. И постепенно на меня обратились взоры всех без исключения собравшихся. Особенно мужчин. В том смысле, что их взоры как-то были для меня в тот момент особенно чувствительны. Как-то жгли кожу огнём стыда, что ли. Не знаю даже, чего уж там было такого уж стыдиться.

-- Твоя очередь, -- развязно констатировал Соловейчик.
-- То есть, теперь я должен рассказывать?
-- А что же, ты думаешь увильнуть? – как-то презрительно спросила Мальцева. – Не выйдет. Тем более, человек ты холостой, всё тебе простительно.
-- Да, -- томно подтвердила молодая жена Танечка. – Можешь нам рассказать самую развратную и пикантную историю, тебе простительно.
-- Да не было ничего пикантного, -- слабо отнекивался я.
-- Все так начинали, -- на корню пресёк мои пререкания Мальцев.

Я понял, что от судьбы не уйдёшь. Раз они хотят, чтобы я играл в их игры, придётся мне играть в их игры. Не имело значения, что лично я думал по этому поводу. Я был в чужом монастыре, и у меня не было никакого морального права пытаться навязать им свой устав. Во всяком случае, пока я не выпил достаточное количество вина.

-- У меня тоже особенно радикальных случаев не было, -- сказал я и тут же подумал, что кто мне мешает выдумать по-настоящему фантасмагоричную историю, потому что всё равно – ну как они могут меня проверить. – Однажды некая девушка ходила за мной по пятам. Мы ещё в школе тогда учились. Я пользовался некоторой популярностью в её среде. Она, очевидно, хотела завязать со мной знакомство, и всё ходила за мной каждый день из школы, благо жили мы почти в одной стороне. Вооот. И как-то я решил, что хватит, дескать, выступать в пассивных ролях, пора брать быка за рога, устраивать свою личную жизнь и так далее. Тем более, что девушка мне нравилась, была симпатичная, и всё такое. И я решил как-то обозначить, что я прекрасно осознаю, что ходит она за мной не случайно. Думал я долго. И не придумал ничего умнее, как однажды повернуться, дождаться, пока она подойдёт поближе и спросил у неё: «Тебе компас не подарить? Удобнее будет путь искать.» Девушка, конечно же, испугалась, слава богу, не заверещала и не убежала. Такое тоже бывало, правда в другие разы и не с ней. Но в конечном итоге мы всё же познакомились.
-- И? – спросила богемная Жанна, держа руку на излом и закусив богемный мундштук богемными зубами.
-- И что, и всё, -- смешался я. – Дальнейшее отвечает условиям вашей странной игры.
-- А почему, -- спросила Мальцева, поглядывая на меня, мягко говоря, неодобрительно, -- почему ты отделяешь себя от коллектива? Почему ты говоришь «вашей игры»? Ведь ты же тоже здесь присутствуешь. Тебя никто не заставлял в неё играть. Мне показалось, что ты сам был не прочь.
Мальцев успокоительно обнял жену, называя по имени, в том смысле, чтобы она успокоилась и перестала агрессивно на меня нападать.
-- Нет, пусть он ответит, -- не унималась его жена, которая, как мне показалось, решила отыграться на мне за всё, за не совсем уже трезвого мужа, за ту историю, которую он рассказал, за свою поломатую молодость и прочая и прочая. – Пусть ответит, что за нелепый индивидуализм. Раз мы тут все вместе общаемся, то давайте и общаться по-настоящему вместе, а не вот так вот – вставать в позы и противопоставлять себя коллективу.
-- Я не противопоставляю, -- вяло отбивался я. – Совсем не противопоставляю. Я же понимаю прекрасно – чужой монастырь и всё такое прочее. Я только хотел сказать, что игру эту предложил не я. И что я бы лично ни за что не предложил такой игры. Потому что, если уж вам хочется пощекотать свои семейные нервы фривольными рассказами, то можно было бы выбрать другую тему. Вот однажды в другом обществе мы, допустим, так же рассказывали в плане игры случаи из своей жизни, так мы просто рассказывали про свой первый сексуальный опыт. Без всяких завуалированностей. Но раз вам угодно говорить именно об этом, я же ничего не говорю, я поддерживаю беседу и говорю с вами именно об этом, о том, о чём именно вам хочется поговорить. Я, на самом деле, свято чту законы простой демократии и, как послушное меньшинство, подчиняюсь воле большинства.
-- Тебе что, наше общество неприятно? – спросил Соловейчик. – мы недостаточно для тебя интеллектуальны? Мы про Пруста не говорим?
-- При чём тут Пруст, -- не понял я. – Я не люблю Пруста и не призываю вас о нём говорить. – Я о другом.
-- Подожди-подожди, -- теперь вмешался уже Антонов. -- С каких это пор наш монастырь, как ты выразился, перестал быть твоим монастырём? Всё время тебе было с нами интересно, и вдруг перестало быть с нами интересно… Чем мы провинились? Тем, что переженились? Так мы в этом, уж извини, не виноваты. Да, мы все сочувствуем, что у тебя не сложилась личная жизнь, но уж мы-то тут ну совершенно ни при чём.
-- Да при чём тут это? – только и мог спрашивать я. – Я же не о том говорю. И вообще, давайте уже подведём итоги конкурса. Пусть девушки объявят своё решение. Я приз хочу.

Понятное дело, что никаких призов я не получил. Такие уж это люди – к доводам разума они глухи. Логикой их не переубедить. Такой уж это я. Наверное, это даже важнее.

Приз получил, разумеется, Соловейчик. Хотя в его рассказе (см. выше) аналогично всем и каждому не было ну ничегошеньки сверхъестественного, харизма, понимаешь, брала своё. Харизма – она такая штука, против неё никуда. В этом обществе у меня не было харизмы. Кстати, странное дело, давно хотел об этом порассуждать. Вот, казалось бы, харизма. Она что? Она харизма и харизма. Она либо есть, либо, соответственно, её нет. И если она есть, то ты уж от неё никуда. Если нет, то, понятное дело, и дёргаться тебе бессмысленно. Ан нет. Оказывается, что всё и не так даже. С ней, с харизмой, может быть такая история, что в определённом обществе она есть, а в другом каком-то не менее определённом обществе её -- бац! -- и нету. В этом обществе у меня харизмы не было. Поэтому я сидел и молчал в тряпочку. До той поры, пока пары алкоголя в моей крови не превысили известной дозы. Но об этом рассказ впереди, не будем забегать. Так же впереди рассказ о других обществах, обществах, в которых я эту самую харизму имел.
Хотя вообще слово «харизма» всегда напоминало мне древнее неприятное мифологическое существо, Харибду. Так оно, вероятно, и есть на самом деле.

Призом Соловейчику оказались дамские поцелуи. То есть, каждая из присутствующих дам должна была его натурально облобызать. Чтобы дамы не стеснялись своих мужей, процедура лобызания проходила в соседней пустой, не отремонтированной ещё комнате. Соловейчик выходил туда с дамой и что-то такое между ними там происходило, так что после последней из лобызанток Соловейчик вернулся неестественно красного цвета. Впрочем, мужей это, казалось, не сильно заботило. Мужья, пока жёны решали вопрос с Соловейчиком, пользуясь отсутствием и тех, и другого, усиленно налегали на вино и даже высказывали запоздалые сожаления о том, что надо было брать водки. Я участвовал. В налегании, не в сожалениях.

Потом наступила очередь девушек делиться аналогичными историями. Всё это становилось каким-то рутинным и потеряло даже ту живость, которая и изначально там не присутствовала, а лишь обозначалась гальваническими потугами присутствующих. Сначала взялась рассказывать Мальцева.

-- Я до мужа вообще мало знакомилась с мужчинами, -- начала она и посмотрела на мужа выразительно, дескать, вот как надо. – А на улице так уж и вовсе практически не знакомилась. Потому что и в голову мне не могло прийти, что на улице можно познакомиться с приличным человеком. Мне казалось, что все те, кто знакомится с девушками на улице, это какие-то всё извращенцы и озабоченные. Но один раз всё-таки такая история со мной произошла.
-- И опровергла твои представления? – спросил награждённый Соловейчик, очарованный, как и все присутствующие, эпичностью изложения.
-- Ну, не совсем, но до некоторой степени. Или даже так – лишний раз подтвердила, что всякое правило красно исключениями.
-- Так рассказывай, уже рассказывай нам эту историю, -- пригласила богемная Жанна, поменявшая место дислокации и усевшаяся теперь рядом со мной на диванчике, так что я мог видеть теперь только её профиль и никак не руку, которую она продолжала держать на излом. Это меня несколько расстраивало, я всё ворочался на диванчике, норовя поймать ракурс, при котором рука на изломе попала бы снова в поле моего зрения. Я, видите ли, люблю минималистические повторения.
-- Как-то иду я, значит, себе с автобуса домой. В школе я, что ли, ещё училась, не помню. Или только-только закончила школу, словом, молодая совсем ещё была. И смотрю – даже не смотрю, а слышу, или, ещё точнее, чувствую, каким-то шестым чувствую чувством, что идёт за мной кто-то. Я поворачиваюсь – молодой человек. И знали бы вы, что это был за молодой человек! Картинка, сказка, мечта… Такой весь из себя…такой…такой…-- Мальцева описательно завертела руками в воздухе, так чтобы все прониклись её эмоционально-экстатическими ощущениями при виде этого молодого человека. – Идёт и идёт. Явно познакомиться хочет, но не решается. Такой красавец, и не решается. Тогда я – не знаю, что на меня нашло, мне это ну совершенно не свойственно – обращаюсь к нему и говорю: «Вы меня провожаете, чтобы не напал никто?» Он говорит: «Нет, мне просто в эту же сторону». Я говорю: «Так, может, проводите заодно?». Он говорит: «Охотно». И пошли мы рядом, и разговорились, и познакомились, и ну…словом, очаровательный был молодой человек. А самое интересное, что – он потом мне признался – он действительно в тот день не за мной шёл, а просто ему было в ту же сторону и той же дорогой.
-- Поэтому, я надеюсь, -- значительно сказал Мальцев, помавая в воздухе перстом, -- что ты будешь больше ценить своего мужа, который, несколько позже описанного времени, именно что шёл за тобой и именно что хотел познакомиться.
Все помолчали, переваривая услышанное, не торопясь, выпили ещё, я поёрзал на диванчике, пытаясь незаметно притиснуться ляжкой к ляжке богемной Жанны. Следующей по очереди взялась рассказывать молодая жена Танечка, зазывно осмотрев окружающих.
-- Со мной была в поезде история, -- объявила она. – Я ехала откуда-то издалека, из Сибири, кажется, в Питер. Первый раз в жизни ехала в Питер, к подруге. Тоже мне было не то девятнадцать, не то двадцать.
-- А что ты в Сибири-то делала изначально? – спросил любопытный Соловейчик.
-- В Сибири я изначально родилась, -- молодая жена Танечка приятственно раскраснелась, взбудораженная воспоминаниями. – Ну вот. Еду я, значит, в поезде. В купе. А со мной в купе три мужчины. Так получилось случайно, билеты так выпали. Двое, значит, постарше мужчин, солидные такие, лет по сорок, хотя и поддерживающие неформальный вид, один с серьгой, другой с длинными волосами. Такие, бизнесмены средней руки, видимо. Но стильные дядечки. Третий не с ними едет, отдельно, помоложе. Всё газету читает. Спортивную. Лет двадцать пять ему или двадцать шесть. И эти, которые постарше, они сами питерские, и на этой почве начинают меня откровенно клеить. Спрашивают, была ли я уже когда в Питере, да к кому еду, да на сколько, да советы дают, что посмотреть и тому подобное. А молодой всё газету читает. Потом стали спрашивать, какую я музыку слушаю, и не пойду ли я с ними вот сейчас в вагон-ресторан отведать нехитрой транспортной снеди. Я боюсь и не иду. А молодой всё газету читает. Ну вот. Потом они ушли, наконец. Оставили меня в покое. И я так обрадовалась, так обрадовалась, что от облегчённого такого, знаете, состояния, сама заговорила с молодым, ну, с тем, который с газетой был. И он такой газету отложил и давай со мной общаться. Слово за слово, так и познакомились. Такой мальчик оказался милый, такой милый мальчик. Мы потом и в Питере встречались, и вообще.

Антонов только вздыхал, но поделать ничего не мог. Слишком он был крохотен и незначителен по сравнению с либидо собственной молодой жены. У меня же всё время создавалось какое-то подспудное ощущение, что Танечка чего-то главного, наиболее пикантного из этой истории на договаривает. Что вот если бы муж вышел на какое-то время из комнаты, то мы бы узнали самую что ни на есть подноготную. Но нет. Пришлось нам с Соловейчиком ухлопать на двоих почти целую бутылку вина. Мне показалось, Соловейчик тоже почувствовал эту недоговорённость в словах Танечки. Я даже хотел обсудить с ним эту тему, но вовремя вспомнил, что нам предстоит выслушать ещё один рассказ.

Богемная Жанна, чья, собственно, очередь рассказывать и наступила, перехватила мундштук в воздухе изломанной в локте рукой, с явным неудовольствием отставила недопитый бокал вина, которым она пыталась составить компанию и конкуренцию мне и Соловейчику (который начинал мне положительно нравиться) и без приглашения приступила.

Как же слаб человек.

-- Со мной совершенно точно ни разу не было такого, чтобы я познакомилась бы на улице. Ни разу- ни разу. И в дискотеки я, к примеру сказать, тоже не хожу. А в театрах, на вернисажах и так далее не очень-то познакомишься. Не за этим туда люди обычно ходят. Хотя мужа своего я и встретила на выставке, но это уже другая история. А вот зато я, когда была помоложе, любила знакомиться через интернет. Вот знаете, всякие сайты знакомств и так далее.
-- Знаем, -- сказал подкованный Соловейчик.
-- Вот. И мне нравилось там разыгрывать разных людей, прикалываться, как сейчас бы сказали. Я брала фотографии разных эротических звёзд в откровенных позах и выдавала их за свои. Вот. И смотрела за реакцией мужского населения. Ой, я была сверхпопулярна. Мне писали оттуда чуть ли не все. Некоторые сразу писали откровенные пошлости, описывали как и что они со мной сделают. Другие осторожничали, писали, что не верят, что такая красота существует. Ещё была категория, которая знала, что это за фотографии, чьи они и откуда взяты – любители, видимо, такого рода сайтов – и всё равно мне писали, хвалили мой вкус и предлагали встретиться. Я с некоторыми даже встречалась, но в общей массе они были какие-то неприятные.
-- Да ты авантюристка, оказывается, -- с уважением сказал Мальцев.
-- Я же говорю, я тогда молодая была и не замужем, -- как будто это что-то сильно меняет, оправдывалась богемная Жанна, с явным удовольствием затягиваясь ломаным мундштуком. – Вот. Но одна встреча мне запомнилась, и даже у нас лёгкий такой романчик случился с этим молодым человеком. Он был, судя по письмам, такой наивный-наивный, неопытный-неопытный, так повёлся-повёлся, что это и правда я на фотографиях, с такой страстью умолял о встрече, что я не могла не согласиться. И представляете – он, похоже, и при встрече не понял, что фотографии не мои.
-- Ты похожих, что ли, на себя отбирала? – поинтересовалась молодая жена Танечка тоном специалиста.
-- Да нет, в том-то и дело. Просто каких-то тёток, совершенно ничего общего. Он на лица, скорее всего, и не смотрел даже. Там интереснее были вещи для него.
-- Так вы встретились? – спросил я.
-- Встретились, я же говорю. Робкий такой мальчик оказался, смотрел на меня как на неземное какое-то существо. В глазах чуть ли не искры летали. Но сидел на пионерском расстоянии, прикоснуться к легенде боялся. Сама ситуация была такая нелепая, нереальная какая-то. Он водил меня гулять. То есть, натурально, мы часами ходили по городу, по таким местам, которых я не видела никогда, хотя и родилась тут и прожила много лет. Мы полгода потом общались-встречались где-то. И как-то даже раздражать меня стало, что он никаких активных действий не предпринимает. Ну вообще. Хоть бы за руку взял хоть один раз. Нет.
-- А ты ему сказала, что не ты на фотографиях? – уточнил Антонов.
-- Нет же. Нет. Сначала я думала, сам поймёт, потом это даже интересно стало, о чём он там думает, внутри себя. Ведь странно – если он действительно считал, что во всех этих томных позах была я, то, по идее, должен был считать меня доступной девушкой, даже, ну, более, чем доступной. Но они никак этого не проявлял. В общем, была я полгода музой, идеалом порочной красоты и чем-то ещё таким подобным.
-- А кончилось всё чем? – спросила молодая жена Танечка, зазывно глядя на Жанну.
-- Да ничем. Надоел он мне. Восторженностью своей именно и надоел, -- сказала Жанна и затянулась сигаретой как-то особенно по-матросски.

В общем, смысла этого рассказа я не понял. Либо она не договорила чего-то, либо уже количество выпитого превысило всяческие нормы, но как-то мораль ускользнула от меня. Другое дело, что я вообще не понимал, зачем это всё началось, как не понимал многого из того, о чём разговаривали и как себя вели эти люди. При том, что на определённом этапе некоторых из них считал своими друзьями. Тут дело во мне, видите, ли.

Женский приз присудили молодой жене Танечке, хотя я в своём оценочном листе поставил на первое место богемную Жанну. Очень уж я любил всё непонятное, да и плюс сидели мы рядом, близко прижавшись ляжками. Призом Танечке досталась извлечённая откуда-то Соловейчиком целая бутылка относительно дорогого шампанского, которое он, оказывается, незаметно приобрёл, когда они ходили в магазин. Танечка попросила Антонова открыть эту бутылку и честно разделила её со всеми остальными девушками. Обстановка накалялась.

Спустя какое-то время я стал собираться домой. Не помню, скорее всего, я захотел спать или просто резко стало уж совсем невмоготу. Со мной такое случается периодически, что критическая масса переполняет чашу – и льётся через край, и тогда надо немедленно подниматься, хвататься и уезжать. К моему удивлению, меня стали отговаривать.
-- Куда ты пойдёшь? – спрашивал хозяин Антонов. – Ну куда ты пойдёшь? Уже ночь на дворе, транспорт почти не ходит.
-- Вот я и пойду, пока он именно что ещё не совсем не ходит, -- упорствовал я.
-- Да ладно, погоди уже, -- уговаривал и Соловейчик, -- на такси вместе поедем потом. Вдвоём не так дорого.
Молодая жена Танечка смотрела на меня особенно зазывно, а богемная Жанна переложила мундштук в угол рта и тоже предложила мне остаться. Я вообще человек слабовольный, а когда меня уговаривают что-то сделать, то просто не могу устоять чаще всего. Особенно почему-то не могу устоять, когда меня уговаривают на какой-то бесполезный поступок, который ну никаких дивидендов мне принести не может. Словом, я остался. Довольно зря, как буквально вскоре и выяснилось. Не то, чтобы результат моего оставания привёл к каким-либо трагическим последствиям, а просто. Ну, в общем, дальше мы стали пить ещё.

Игры закончились, то есть, нет. Мы ещё пытались играть в карты, в какую-то мудрёную игру под названием «Мафия». То есть, это была не совсем даже карточная игра, надо было, помню, кому-то зачем-то мигать и периодически закрывать глаза, потом кого-то как-то убивать, то есть, не физически, слава богу, а просто наставлять палец на манер пистолета и говорить «Я тебя убил» -- или что-то вроде того. Не помню, может, и не было никакого пальца. Вообще надо сказать, что получалось у нас плохо, все путались в правилах, ссорились и обвиняли друг друга в жульничестве. Закончилось всё тем, что Антонов взмолился перестать игру и сказал, что лучше мы будем пить коньяк. Который был у него тщательно спрятан для каких-то особенных случаев, и, видимо, сейчас такой случай настал, потому что даже молодая жена Танечка, чей богатый папа именно что и подарил коньяк новоиспечённому зятю, не возражала против того, чтобы его достать. Коньяк был какой-то жутко марочный, и отвратительный. Впрочем, возможно, я просто уже пресытился обстановкой и компанией, а возможно, мои ощущения связаны с тем, что я просто не очень люблю коньяк как напиток вообще.

Снова поговорили о детях, нынешних и будущих. Повспоминали свадьбы, как кто женился, поскольку все у всех перебывали в гостях. Потом Соловейчик сказал, что взял в лизинг стиральную машину. Мальцевы отпарировали покупкой нового дигитального фотоаппарата, а Антонов похвастался какой-то мегаумной посудомойкой. Даже богемная Жанна, держа руки на излом, сказала, что мужу её Арнольду дали на службе в пользование не новый, но совсем мало пользованный «Ниссан», и что это так хорошо, так хорошо.

Тогда я стал обличать.

-- Вот я сижу и слушаю вас весь вечер, -- начал я довольно осторожно. – И теперь, можно я, наконец, выскажусь?
-- По поводу? – не понял Мальцев.
-- Так, вообще, -- я поводил рукой в воздухе, объясняя.
-- Ну, интересно, вообще-то, послушать, -- сказала богемная Жанна, закуривая новую сигарету. Я всё пытался рассмотреть, что же такое именно она курит, и всячески изворачивал для этого голову, но мне не удавалось – полоска с названием всегда оказывалась скрыта от меня, повёрнута внутрь или куда-то ещё, прочь от моего поля видимости.
-- Я Сурганову поставлю, никто не против? – спросила молодая жена Танечка, зазывно поглядывая на сиди-проигрыватель. Я был против, но моё мнение здесь никого не интересовало, поэтому я только фыркнул губами и возвёл очи горе.
-- Так я продолжу. Вот я хочу сказать, раньше, ну вы помните, когда мы все, ну, многие, учились в одном и том же учебном заведении, мы так же собирались, так же пили и ели, так же разговаривали.
-- Да ну ты что, так же, -- сказал как-то даже осуждающе Антонов. – Мы больше пили, не в пример больше.
-- И не в пример меньше ели, -- поддержал его Соловейчик.
-- И это тоже да, --сказал я. – Вы меня недослушали. Меня вообще никогда не дослушивают. Я, конечно, понимаю, кто я такой, чтобы меня дослушивать. Хотя, казалось бы, элементарное уважение требует, чтобы люди дослушивали друг друга. Я не обижаюсь, нет, не обижаюсь, -- хотя тут я соврал. – Я хотел сказать, что мы собирались так же, да не так. Всё было как-то иначе. По-другому было. И меня удивляет, что вы этого не чувствуете.
-- Мы моложе просто были, -- сказал Мальцев. – Это известная тема, только у тебя она как-то рано началась уж слишком.
-- Это потому, что ты не женат, -- пояснила Мальцева. – Поэтому и цепляешься. Известный факт, что неженатые мужчины раньше стареют, раньше чувствуют старость, острее, и всё такое. Всё от одиночества происходит. Женись – и всё пройдёт.
-- Вот почему всегда надо всё передёргивать? – возмутился я. – При чём тут женат-неженат? Я же ничего против ваших спутников и спутниц жизни не имею. Это естественно, что, по достижении определённого возраста, люди испытают тягу к созданию семьи. Именно, кстати, для того – в первую очередь – чтобы не мучиться от одиночества. Я совсем не про то хотел сказать.
-- А про что? – спросил Антонов. – Ты что-то всё к сути не подберёшься. Ощущение было такое, как будто хочешь что-то глобальное сказать, а сам что-то всё топчешься и топчешься на одном месте. Чего ты завёлся, объясняй давай.
-- Я не заводился. Я хотел поделиться с вами своими ощущениями. Поделиться и удивиться, что вы не испытываете ничего подобного. Когда-то мне казалось, что мы мыслим в унисон, что наше восприятие действительности настроено приблизительно на одну волну, что мы хорошо гармонируем друг с другом, а теперь оказывается, что это не совсем так.
-- Вот когда ты говоришь «мы», -- богемная Жанна помахала в воздухе мундштуком, -- ты кого конкретно имеешь в виду? Поясни. Потому что я, например, хоть тоже училась в одном с тобой университете, во время учёбы, как ты помнишь, с тобой практически не была знакома и не общалась. Не потому, что ты там был мне неприятен или что-нибудь ещё другое подобное, а просто – ну, обстоятельства, что ли, так сложились.
-- Когда я говорю «мы», я имею в виду нас, -- пояснил я и чуть пошатнулся, пролив содержимое бокала на колени богемной Жанне.

Началась суматоха. Меня никто не обвинял, но все хотели как-то поучаствовать в вытирании или хотя бы помочь советом. В итоге богемную Жанну препроводили в ванную, где она завернулась в какое-то полотенце, а юбку свою богемную оставила сушиться. Я не видел необходимости в подобных радикальных мерах, тем более, что все эти манипуляции заставили меня прервать свою обличительную речь Впрочем, Жанна вскоре вернулась, уселась почти на прежнее место, но подальше, предусмотрительно подальше от меня и вся, по её словам, обратилась в слух.

-- Вот, так я что хотел сказать? – попытался я продолжить. – Я хотел сказать, что странным образом идёт время. То есть, нет, время идёт совершенно так, как оно и должно бы, по идее, идти, то есть, ну, вперёд. Оно невозвратимо и всё такое. И мы, естественным образом, меняемся с его ходом. Но – и вот здесь заключается главная мысль моего выступления, основной его, так сказать, посыл. Мне не очень нравится, как вы меняетесь.
-- А кого ты на этот раз имеешь в виду под словом «вы»? – с явным неудовольствием спросила Мальцева. Мне вообще казалось, что она отчего-то меня сильно недолюбливает, потому что она не только не смотрела на меня зазывно, но даже не держала руку на излом. И вообще не курила.
-- Как я понимаю, он имеет в виду всех нас, здесь присутствующих, кроме себя самого, -- вмешался Антонов. – То есть, ты сам меняешься правильно?
-- Я меняюсь только постольку поскольку, -- с достоинством ответил я. – Я стараюсь меняться минимально. То есть даже не то, чтобы я прямо старался, просто так вот получается как-то. Я и сейчас, если вернуть меня в годы нашей учёбы и снова погрузить меня в атмосферу нашего бывшего общего, за редкими исключениями, учебного заведения, уверен, что я бы очень быстро вновь вошёл в его колею. То есть вот бы и экзамены стал сдавать и вести студенческий образ жизни.
-- А мы, значит, не смогли бы, по-твоему? – спросил угрожающе Соловейчик.
-- Я не о том. Возможно, что и смогли бы. Но вы – как бы это сказать. Вы только не обижайтесь, но вы все как-то обуржуазились. У вас поменялись системы ценностей.
-- По-моему, это естественно, сказала Мальцева, -- что когда человек женится, обзаводится семьёй, а тем более, когда у него появляются дети, то на первое место в его личной системе ценностей именно и выходит семья, дети и всё, что с этим связано. В этом-то всё и дело. Ты смотришь на нас со своей холостой точки зрения и не находишь с нами точек соприкосновения. Мы ушли вперёд по шкале взросления. Ты остался в подростковом возрасте, а мы достойно вошли во взрослую жизнь. Вот и всё. Поэтому тебе кажется, что тебе не о чем с нами говорить, как подросткам всегда кажется, что их родители отсталые и старомодные люди. Я правильно формулирую твоё мироощущение?
-- Моё мироощущение, -- достойно возразил я, -- штука настолько сложная, что я и сам-то не всегда могу его внятно сформулировать, что уж тут говорить о посторонних. Возможно, впрочем, что в твоих словах есть значительная доля истины. Возможно, и правда, многое поменялось в вашем отношении к жизни оттого, что вы обзавелись семьями. Суть в том, что со стороны мне видится, что вы утратили лёгкость. Где ваша лёгкость, скажите мне?
-- Интересно, -- сказал уже Мальцев. – Значит, твоё мировоззрение никому из посторонних не выразить, а ты запросто вот выражаешь за нас наше. Ты настолько нас умнее?

Вопрос был явно провокационный.

-- Настолько это насколько? – чуть замявшись, спросил я – и тут же пошёл на попятный. – Нет, я ни в коем случае не хочу сказать, что я кого-то умнее или там лучше, или я знаю, как нужно жить. То есть, для себя-то я определил, как нужно жить. Но и вы для себя это определили. Разумеется, наши вот эти вот определения не могут быть идентичными, поскольку мы все разные люди – и это хорошо, что мы разные. Но вот понимаете, как бы вам объяснить. Вот я смотрю на вас, слушаю ваши разговоры – и у меня возникает определённое странное ощущение. Не то, чтобы все, что вы говорите и делаете, есть фальшиво, нет. Не совсем так. Но чувствую я, что вам и самим хотелось бы говорить и делать что-то другое, не то, что вы в действительности делаете и говорите. Вы хотите прорваться куда-то, в какую-то иную, настоящую жизнь, но не можете. Причём ограничения вам ставит не среда, не какие-то бытовые условности, а ваши же собственные мыслительно-нравственные заборы. Вы понастроили у себя в голове жёстких железобетонных конструкций о том, что вы теперь семейные взрослые люди, с детьми и колясками, и что вести себя определённым образом вам подобает, а по-другому уже нет. Но вспомните, ведь когда вы были моложе и безответственнее, вы были счастливее, нет? Вы были безмятежнее, по-моему. Это не значит, что вы тогда жили правильно, а сейчас живёте неправильно. Но отчего-то же берётся в нас эта ностальгия. Не потому ведь она берётся, что небо было синЕе, а девушки моложе, не верю. Мы ещё совсем не старые люди, а уже нам тошно жить сегодняшним днём и мы ищем утешения в прошлом, и всё вспоминаем, вспоминаем, вспоминаем какие-то мелочи и подробности. Для чего? Задумайтесь – что нами движет?
-- Ты не больно-то обобщай, -- сказал мне Соловейчик, достаточно угрожающе. – Я вполне нормально себя ощущаю сейчас, как ощущал и тогда. Мне нормально – понимаешь, нормально живётся. И мне нравится обсуждать покупку недвижимости и удорожание цен. Это нормальные взрослые разговоры.
-- Ну тогда мне тебя жаль. Вот извини, просто жаль, и всё, -- я продолжал пить, хотя уже никто не поддерживал меня в этом моём начинании.
-- То есть, ты выступаешь за всеобщую повальную богемность? – поинтересовался Антонов. – Что вот мы должны отбросить сложившуюся систему ценностей буржуазного общества, кинуться, например, курить опиум и рассказывать друг другу только лишь исключительно о своих галлюцинациях?
-- Нет. Я дико люблю буржуазные ценности. Дико. Я говорю только о том, что вы нечестны перед самими собой, на мой взгляд. Вы говорите не то, что на самом деле хотите сказать.
-- Так а что мы на самом деле хотим сказать, просвети нас, убогих, -- съязвил Мальцев.

Общая атмосфера стала явно враждебной мне. Получилось именно так, как получалось обычно в подобных компаниях. Поэтому я допил своё вино, ничего больше не стал говорить – просто потому, что и не смог бы ничего объяснить, даже если бы очень захотел, потому, если честно, что я не до конца понимал, что хочу им сказать, и хочу ли я что-то им сказать вообще. Я засобирался домой. Уже никто меня не удерживал. Только молодая жена Танечка ещё бросала отрывистые зазывные взгляды.

Я, видите ли, всё надеялся, что кто-нибудь там меня остановит или скажет «да ладно, чего ты», или скажет «возвращайся», или скажет «замяли, смотри, сколько недопитого ещё». Больше всего, конечно, я хотел, чтобы все немедленно закричали «да, ты прав, ты прав, мы живём не так и говорим не о том, мы готовы слушать тебя и дальше и меняться». Разумеется, ничего этого не произошло. Я оделся, скромно попрощался со всеми собравшимися и вышел на улицу.

На улице уже вовсю стояла темень. Было лето или же май. Точно не скажу, но ночь надвигалась тёплая и приятная. Если бы при этом ещё было приятное расположение духа, сознание собственной моральной победы – то было бы совершенно другое дело. Но даже и так – было неплохо. Пусть не проходило ощущение бесцельно потраченного вечера – но об этом потом. Сначала я решил было дойти до дому пешком, очень уж сладостный ветерок овевал моё разгорячённое чело, очень уж заливисто высвистывал соловей или ему подобная птица в ветвях одиночного дерева. Но, пройдя этаким манером несколько сотен метров, я понял, что дойти пешком до дома – не самая, скажем, хорошая идея. Потому что, во-первых, дом мой располагался на порядочном, откровенно говоря, расстоянии от места вышеописанных событий. А во-вторых, я всё-таки изрядно тогда выпил, и выпитое как-то расшатывало мой организм, так что он склонен был натыкаться на понатыканные тут и там телеграфные столбы и невпопад растущие деревья. Тогда я сел на большой валун поразмыслить о том, что происходит в мире и покурить. Собственно, в мире происходило то же, что и всегда – ущербные попытки коммуникации, когда каждый говорит о своём и в результате вот кто-то, самый, не исключено, неоценённый из них из всех о своём говорящих, вынужден сидеть на холодном камне в эту пусть тёплую ночь и радоваться, тихо радоваться тому, что он не женщина, ему не рожать, а значит, он не может никоим образом отморозить себе придатки, и хоть в этом-то компоненте жизнь удалась. И плюс можно довольно беспрепятственно курить, не заботясь о собственном имидже в глазах несочувственно настроенного света и полусвета.

Я знал одну семью, где вся жизнь была сосредоточена вокруг придатков супруги. Ну ничего не происходило, что бы хоть каким-то образом на них не влияло. И, понятное дело, именно она их и отморозила себе в конечном итоге. Что ничего не доказывает, но пример сам по себе поучительный.

Я докурил и стал вызывать такси. Водителем оказался пожилой благообразный дядечка, который для поддержания беседы стал у меня выспрашивать, как ему ближе доехать до моего дома. Я всегда полагал, что таксист – он на то и таксист, чтобы лучше обывателя знать всевозможные городские стёжки и дорожки, объездные, проходные и трамвайные пути. Подобный зачин разговора меня всё время, видите ли, раздражает со стороны таксистов. И по сию пору раздражает. Уважаемые таксисты, буде случится вам перелистывать в недолгий час ожидательного досуга эти скромные страницы! Не говорите со мной о маршрутах. Пожалуйста. Очень вас прошу. Давайте останемся друзьями навсегда, хотя это зачастую и приводит к непредсказуемым последствиям.

Тем не менее, я назвал ему тот путь, которым меня обычно возили, и мы тронулись. Потом дядечка вдруг сказал:
-- А давайте я вас отвезу новой короткой дорогой. Отсюда есть другой путь к вашему району, мне почему-то кажется, что выйдет быстрее.
-- Отвезите, пожалуй, меня новой короткой дорогой, -- согласился я. – Хоть какое-то разнообразие.

Я, видите ли, сторонник теории новых вкусов. Теория эта заключается в том, что нужно, при прочих равных условиях, стремиться пробовать новые вкусы уже опознанных предметов, например, новые соки одной и той же серии, новые зубные пасты, новые фильмы известных режиссёров – и так далее. Вот и новую дорогу я выбрал по тому же принципу. Конечный пункт мне известен, так почему бы не разнообразить промежуточные результаты. И таксист повёз меня какими-то закоулочными районами, задворками и опасной частью города.

Вот опять я всё испортил. Я всегда всё порчу. Не собирался же я говорить о себе. А говорю. Вроде бы, и оправдать меня можно, тем, что это единственная тема, которую я знаю хорошо. И единственная тема, которая меня интересует. Но это не совсем так. На самом деле, меня очень интересуют другие люди, очень. Особенно некоторые из них. Особенно, если уж на то пошло, одна из этих некоторых. Но я же не собирался, не собирался. Я собирался рассказывать о других людях, пусть даже в их связи с собой, пусть о том, как они раскрываются в моём присутствии, в моей интерпретации и моём преломлении. Но куда-то меня опять сдвинуло. Я не верю, что вам так уж интересно обо мне читать. Я достаточно ординарный человек с гипертрофированно развитой склонностью к рефлексии. Она как зоб, сразу бросается в глаза и заставляет окружающих брезгливо морщиться в моём присутствии. Я обещаю постараться вернуться к разговору о других. Потому что они меня интересуют. Потому что я пробую их любить. И вы, вы лично меня тоже очень интересуете. Поэтому сейчас мы сделаем вот что: я оставлю место, а вы напишете мне сюда что-нибудь о себе. Вот хоть что, что вы хотите, чтобы я о вас узнал. Хотите, напишите, что вы любите крепкий кофе без сахара, хотите, что не умеете плавать, хотите, что безответно любите девушку Настю из соседнего подъезда. Мне интересно, какие вы, как вы живёте.

***

Написали? Спасибо. А теперь я вернусь к рассказу о себе, а для успокоения совести сделаю вид, что это рассказ вовсе даже о пожилом таксисте.

Итак, мы ехали какими-то непонятными дорогами, время было крайне позднее. И вдруг таксист начал со мной говорить.
-- Вот мы сейчас будем проезжать одно место, перекрёсток один. Так там знаете что? Там самые дешёвые проститутки в городе тусуются. Стоят вот так вот ночью и ждут, что кто-нибудь мимо проедет и остановится. Подберёт их. Я сам иной раз так делаю. Отвезёшь их на берег моря, например, и трахнешь. Я считаю, что нужно иногда расслабляться таким образом. Ведь вот жену мою взять. Не хочет вот она раком становиться, и всё тут. Вот как ни упрашивал, за всю семейную жизнь – ни разу. Воспитание ей, видите ли, не позволяет. А тут – кто платит, тот и условия диктует. Скажешь ей раком встать, она встанет. Отымеешь её и дальше едешь по делам. Расслабляться надо, я так считаю. А если времени совсем мало, можно минетик в машине заказать – на скорую руку. Тоже ничего. Они тут и молоденькие, к тому же. И симпатичные даже очень попадаются. Вот. Вы как считаете, надо расслабляться?
-- Ну, наверное, -- сказал я.
-- Не хотите сами расслабиться?

Я не сразу понял, что он мне предлагает. И не ответил поэтому. Таксист продолжил движение – но явно занервничал. То есть, он явно снизил скорость, поехал самым малым вперёд-темпом. Так что наконец, даже погружённый в свои какие-то мысли, я это заметил.
-- Что-то случилось? – спросил я, выходя из глубины и озирая окрестности.
-- Я говорю, проституток-то брать будем, нет? – уже не вуалируясь, предложил старичок.
-- А надо? – недоверчиво спросил я.
-- Ну как…время хорошо проведём. Расслабимся опять же. Жена же моя, говорю, закомплексованная какая-то. Вот у вас жена есть?
-- Нету, -- признался я и задумался, что же я стану отвечать, если он вот сейчас начнёт допытываться, почему я ею не обзавёлся.
-- Так тем более – возьмём. А? – я простой в счётчик не поставлю.

Иногда ты просто кожей чувствуешь, как на тебя наваливается фатум. И противостоять ему невозможно совершенно. Ты послушно идёшь за дудочкой гаммельнского крысолова, даже зная, куда она тебя приведёт. Это был как раз один из таких моментов. Мы остановились на остановке и таксист провёл нехитрые переговоры с действительно молодыми и достаточно симпатичными для своего ремесла барышнями. Мы посадили их в машину, на заднее сиденье, и стали думать, куда нам направиться. В конце концов одна из девушек предложила «зависнуть у неё на хате». Поразмышляв, мы приняли это предложение. Хата оказалась достаточно чистой, хоть и маленькой двухкомнатной квартирой в старом-старом, скрипящем и разваливающемся пятиэтажном доме. Таксист довольно быстро ушёл с одной из барышень в спальню, где и заскрипел кроватью, слышно покряхтывая даже сквозь две не то три двери. Мы со второй девушкой, роковой брюнеткой Дашей, засели на кухне.
-- Тут будем или очереди будешь ждать? – спросила она, гостеприимно наливая мне чай.
-- Я? Я не буду. Не хочу ничего, -- сказал я.
-- Журналист, что ли? – понимающе спросила Даша. – Так я ничего тебе не скажу. Тут был один такой уже, расспрашивал меня тоже обо всём. Потом напечатал где-то, а мне знаешь от крыши какой втык был. Неет. Я больше ничего не рассказываю. Либо дело делай, либо тогда уходи.
-- Я немножко посижу и уйду, -- сказал я. – Чуть-чуть посижу только. Можно?
-- Сиди, конечно. У тебя, может, случилось что? – тон Даши стал каким-то уважительно-сочувственным.
-- Да нет, --я поразмыслил и повторил, – нет. Ничего существенного у меня не случилось. Вообще ничего не случилось. Веришь, нет, с самого рождения ничего не случалось.
-- Не пойму я тебя тогда.
-- Ну, я сам себя часто не пойму. Так всё как-то. Ты сама-то сядь, чаю попей, а? Я деньги всё равно заплачу.
-- Это уж конечно. Это уж как же. Иначе б проблемы у тебя были. Этот – он кто тебе? Родственник? Работаете вместе?
-- Нет. Таксист. Домой меня вёз.
-- Не довёз, значит? – Даша улыбнулась.
-- Как видишь, -- я размешал ложечкой сахар. – Чай у тебя хороший, -- соврал я.
-- Нормальный чай, -- отозвалась Даша.

Это было достаточно забавно, сидеть вот так вот на кухне незнакомого дома с проституткой и пить её чай, ни о чём не думая. Вот в такие моменты всё кажется преступно простым, все ходы можно просчитать наперёд до самого эндшпиля. Всё кажется спокойным и размеренным, вся жизнь видна как на ладони. Ничего в ней не предстоит интересного, но в этом и заключается, как понимаешь, её правда. И ещё понимаешь – что твоя жизнь, по сравнению с жизнью вот такой вот какой-нибудь Даши, это пшик и пустышка. Не потому что нету у тебя цели, а вот просто как-то ну так ты воспринимаешь всё происходящее. Чехов. Повсюду сплошной заполошный Чехов. Но об этом речь ещё впереди.

-- Так а кем ты работаешь? – Даша решила поддержать со мной светскую беседу. – Пускай я, допустим, поверила, что ты не журналист, но какая-то профессия у тебя есть ведь?
-- Какая-то есть, -- сказал я. – Не самая худшая профессия.
-- И какая это?

Я стал думать, чего бы ей такое соврать. Не придумал ничего умнее, чем сказать, что я поваром работаю в популярном ресторане. Даша всполошилась и стала требовать у меня рецептов. Оказалось, что, в свободное от работы время, очень она любит готовить и любит познавать всякие новые необычные рецепты. Если, конечно, может по деньгам позволить себе ингредиенты купить.
-- Не, ты что, -- сказал я. – У нас строго с этим. Я, пожалуй, ещё и вылечу с работы, если буду рецепты направо и налево раздавать. Секрет фирмы. У меня в договоре трудовом это специально обговорено.
-- Ну, я ж не проболтаюсь, ну за кого ты меня держишь, -- упрашивала девушка, став сразу какой-то очаровательно земной и понятной. Больше всего на свете я люблю переживать такие моменты, когда в непонятном или неприятном собеседнике вдруг просыпается что-то близкое, родное, такое, под которым ты сам готов подписаться – и тогда поневоле искрит и вибрирует всё, что к этому приспособлено.
-- Нет, Даша, извини. Нельзя, -- твёрдо сказал я, допил свой чай, встал, достал из кошелька деньги, причитавшиеся ей по таксе и оставил этот гостеприимный дом и таксиста за решением проблем своих супружеских взаимоотношений.
Я вышел на улицу. Было темнее, чем в том районе, где я сидел у Антоновых. Я был трезвее и спокойнее. Я долго, очень долго шёл пешком и ни чём не думал. Ночь была моей женщиной на данные сутки. Этот район считался опасным, и не зря. То есть, в нём действительно происходили всяческие неприятные для одинокого бездумного путника приключения с ужасающей периодичностью. В другой момент я бы мог начать паниковать и бояться, но сейчас мне отчего-то было лень об этом думать. Я не притягивал к себе ни страхов, ни эмоций. Я любил свою женщину-ночь, любил её физически, разрезая шагами. Ночь была моей невестой, моей Беатриче, моей сукой. Только она ждала меня, всегда готова была принять и успокоить на своей холодной груди. Только с ней можно было вести себя совсем естественно, без каких бы то ни было масок, не притворяться, быть нежным, когда хочется быть нежным, и безжалостным, когда хочется быть безжалостным. С ней даже не всегда нужно было говорить – зачастую она понимала и без слов. Она ничего от меня не хотела, кроме того, чтобы я был в ней. Ей не надо было платить за любовь, за исключением платы своим погружением в неё и растворением в ней. Я любил свою женщину.

Но, если бы меня в ней не было, обязательно был бы кто-то другой. И ей – ей было бы всё равно.

Волнительный пассаж, не правда ли? Я шагал по этому району, который обгоняет все другие районы моего города по количеству преступлений на удельную единицу времени, и думал, чего я, собственно, взъелся на этих людей. Чего уж такого неправильного они делали? Никого нельзя принуждать говорить то, о чём он не хочет говорить. Нелепо даже как-то с этим спорить. И вообще – ну вот зачем – всё вообще зачем? Зачем эта нелепая Даша? Зачем моё выступление, сумбурное, с проливающимся бокалом в руке. Дали бы мне по морде, что ли, уж как-то было бы справедливее, что ли. Пострадал бы хоть – за правду, вроде. А так – и ни страданий, и ни правды. Или напротив – сплошные страдания и сплошная правда. Никто этого не знает. Никто. Хорошо таксисту. Оттрахает сейчас эту девочку, сядет в машину свою и отправится дальше по своим нехитрым делам. Всё хо-ро-шо. Супруга ничего не заподозрит, а он не будет нервничать излишне, когда она в очередной раз не примет столь излюбленную им позу.

-- Всё хо-ро-шо! – заорал я, достаточно неожиданно сам для себя.
-- Ты чего орёшь? – недовольно спросил меня какой-то писающий на соседний дом мужчина. – Времени, знаешь, сколько?
-- Приблизительно, -- сказал я. – У тебя сигареты не будет?
-- На, кури, -- мужик достал из кармана что-то настолько дешёвое и ядрёное, что у меня аж слёзы на глазах выступили от первой затяжки. Мои сигареты остались у Даши, да и было их там в пачке уже две не то три, так что возвращаться не было вообще никакого резона.
-- Спасибо, -- сказал я мужику.
-- Чё, правда, что ль, хорошо всё у тебя? – спросил мужчина недоверчиво. Он давно уже застегнулся и курил теперь со мной вместе, прислонившись, для надёжности, к углу дома.
-- Ну да, -- сказал я. – А у тебя разве нет?
-- У меняяя? – протянул мужик. – Да, так подумать, так и правда твоя выходит. И у меня всё хорошо. Какая фигня. Ежели по большому счёту-то.
-- Вот именно, -- сказал я, и стало мне так радостно-радостно, непередаваемо от того, что мужик меня понял. – Вот именно.
-- Ну так чё, -- мужик как-то просительно взглянул на меня снизу вверх. – Может, тогда вместе, а?
-- Давай вместе, -- легко согласился я.

Мы набрали в лёгкие воздуха и уже хором, раздирая глотки и немилосердно будя криминогенных жильцов, заорали что было сил:
-- Всё хо-ро-шоооооооо!!!!