Рефракция
Теперь вы поняли, отчего я грустнее всех забулдыг?
Отчего я легковеснее всех идиотов, но и мрачнее всякого дерьма?
Отчего я и дурак, и демон, и пустомеля разом?
Венедикт Ерофеев
А-Реальность
Классический вариант. Как в какой-нибудь рекламе стимулятора памяти, или хорошего пива. Руки пристегнуты к кровати, утренняя эрекция, и как-то таинственно взрывается за дверью розовой комнаты сливной бочок. Кто там!? Кто посетил уборную в это чудное, солнечное утро? Может это птица? Может самолет? Нет. Это Супер-человек! Будь ты проклята, современная поп-культура. Лучше скажи мне, как меня зовут... Классически. Скажи мне, бог современной попсы – кто я? где?
Наверное кто-нибудь до меня доходил уже до ручки, заходил за нее и возвращался только за тем, чтобы написать на стене – ЭТО ПИЗДЕЦ! Но в тонкоорганизованной форме. Не без лирики, не без крылатых взлетов мысли, не без примеси духовного. Дабы не поранить нутро истинного чистоплюя, не харкнутьв душу эстету-алкоголику, который сам, без сопливых материться умеет. И чтобы сверкнула в очах роковой женщины напоследок искра восхищения в твой обреченный адрес. Вернуться на миг в мир общественной правильности, в мир его непогрешимости, в мир его материальной логики, которая изначально внятно тебе говорила, грозя с черно-красных плакатов мозолистым пальцем рабства – не той дорогой идете, товарищ! Вернуться с потустороннего мира и витиевато вывести на стене правильного пути жизни –
Жизнь, гончар, ты пьеш до дна
не оставишь мне вина, не оставишь ничего -
тихий дождь стучит в окно...
Потом скажешь, что это рубаи и хайку с философией толтеков. Напомнишь, что буддизм пришел в Китай из Индии и стал в Японии дзеном. И снимешь с себя капельку вшивой репутации. Потому что умело смешал рубаи и хайку. Не говоря уже о толтеках. А значит ты не говно-человек. Наш человек. Парень с нашего двора. Кореш мой. Не пенис собачий...
Бочок замолчал, клацнула и закрылась дверь. Снова клацнула и закрылась другая дверь. Из крана потекла вода, плескаясь на чьих-то руках. Послышалось, срывающееся на рык, клокотание легких, набирающих воздух, и густой, смачный плевок сотряс стены... Моя рука в кольце наручников непроизвольно дернулась. Затем дернулась еще раз и еще. А затем все тело стало биться в конвульсиях, пытаясь вырваться из оков чей-то извращенной страсти. Чей же, черт возьми? Неужели я хочу знать ответ?
Да.
Извращенец...
А-Выдумка
...потом я поднимался по ступеням главпочтамта к стеклянным дверям филиала Ю-банка. Поднимался тяжело, опустив плечи, руки и голову, обозревая свой каждый шаг по лестнице. Надо было быть осторожным. Меня, видимо, качало. Но я не был пьян. Я знал, что не был. Я еще не успел нажраться. Я никак не мог успеть. Хотя уже стемнело и желтым горели фонари. Народ на перекрестке суетился по вечернему, по вечернему заскакивая в торговый центр, устремляясь в кино, застыв в очередях на остановках общественного транспорта, жуя орбит за рулем, закуривая на ходу, втирая подруге, втирающей тебе, несясь, уходя в неизвестность, в бесконечность, в суету своего мира из мира моего тяжелого хода до стеклянных дверей Ю-банка. Кажется асфальт был мокрым, и на нем бисером рассыпался желтый свет фонарей. Я добрался до последней ступени и увидел свое отражение в стеклянной витрине. Походкой уставшего от дикого Запада шерифа, я подошел к себе поближе. Я был в фуражке советского пограничника сороковых годов, в потрепанном кожаном пиджаке, и в новых черных джинсах за триста крон. У них было какое-то невзрачное название и примитивный пошив. Зато их можно было носить год. Даже два. Только потом у них от пота серебрилась задница, и твой смехотворный финансовый баланс выдавали лохматые дырки на щиколотках. Но это потом, через год... Сейчас я начинал с нуля. Обувь свою я не помнил. Наверняка ботинки, и наверняка такие, о которых я не хочу вспоминать... Несколько секунд, покачиваясь, я пытался понять, что значит эта дурацкая фуражка советского пограничника, откровенно превосходившая мою голову по размерам, и сидевшая несуразно как на затылке, так и сползая на лоб. Заломленная на бок, снятая вовсе, в любом состоянии эта фуражка была абсурдна. Тем ни менее я не стал ее снимать. Абсурда, помимо фуражки, в моей жизни было навалом, он был везде, он всегда был со мной. С самого детства. Без него я не мог сходить в туалет, или сойти с ума. Без него меня никто бы не заметил, и ни одна бы девушка мне не дала. Он всегда был рядом, абсурд мира моих противоречивых поступков. Когда я ел, он дул мне в тарелку, когда я спал, любовался моим лицом, когда я трахался, он смотрел телевизор в соседней комнате, когда блевал – гладил мне спину...
Рядом со мной, у стеклянных дверей Ю-банка, стояли три малолетних девки, и абсолютно меня не замечали. Они звонко, азартно трындели что-то друг другу, блестя глазами от восхищения. Их восхитила какая-то пьянка, где похоже присутствовал какой-то Стас. Видимо, Стас неплохо провел время, и будущее, по всей вероятности, у него намечалось не менее приятное. От зависти у меня закружилась голова и подкосились ноги. Я повернулся к витрине спиной, бухнулся в нее и стал медленно оседать, вытягивая перед собой ноги. Новые джинсы тут же покрылись пыльными разводами. Помню я подумал еще, что дождя, значит, нету, и увидел свои ботинки. Они напоминали что-то походное, что-то про велосипеды в горах и коряги в лесу. Наверное, покупая их, я хотел куда-то сбежать, куда-то в глушь, куда-то на... С чего бы это?
Девки рядом замолчали. Как бакланы на шухере, они с нескрываемым подозрением скосили на меня глаза, по которым я понял, что до Стаса мне так же далеко, как балерине до байкера. Вскоре это дошло и до них. Они снова пустились в танец короткоствольных изречений с отдаленным отголоском смысла...
Стас, явно, был хорош.
Тени каких-то целеустремленных людей мелькали возле меня, пугая своей стремительностью и множеством. Мне было психологически сложно поднять глаза. Тогда бы я всех их увидел, и все бы они были выше меня. Трех сладкощеких пташек, окрыленных розовыми облаками секса с примесями алкогольных испарений, я еще мог выносить, не смотря на настойчивый образ фаллоса, улавливаемый моей развязной интуицией. Но все остальное население земного шара, даже если бы постаралось, не смогло бы уберечь меня от безбрежной тоски...
Мой абсурд погладил меня по голове и сочувственно всхлипнул.
Я залез в задний карман джинсов, и приподняв задницу, вытащил комок мятых купюр. Среди красных и зеленых, торчал уголок синенькой. Это утешало. Не слишком, но вполне достаточно для того, что бы у меня появился стимул презирать оргии и шопинги, вкупе с посиделками в кинозале. Я мог подняться. Я мог встать на один уровень с живым потоком, а потом взлететь высоко. Выше крыши. Я мог воспарить! Закружить в спираль: в меру нагло и уважительно скромно. Закружить, зная свое место, пребывая вне его... Легкий бриз свободы на крыльях из воска. Понятное дело, солнце такое не вытерпит и я упаду... низко-низко и больно-больно... Но разве это имеет значение?
Разве что-то имеет значение?...
...потом
Б-Реальность
Я вырвал одну руку из кольца ценой жестоких потерь. Я разорвал кожу и вспорол вены. Густая кровь хлынула на белизну простыней. Но ужас притаившийся за дверью розовой комнаты был сильнее боли. Я слышал тяжелое сопение и страстно вырывал из наручников вторую руку...
Хриплый, сопливый голос за дверью сказал мне:
- Ты хочешь знать свое имя, ты хочешь знать где ты, но ты не хочешь ничего знать про меня. Ты подлец. Ты думаешь только о себе. Предатель. После всего, что между нами было, ты даже не хочешь на меня посмотреть. Ты настоящий подонок.
Я хотел закричать, но не смог. Скорее всего, кричать было уже поздно... я видел как медленно опускается дверная ручка.
подонокподонокподонокподонокподонок
Изо всех сил дернув свою левую руку, я освободил ее, сделав с ней тоже самое, что и с правой. Кровь рваными фонтанами ударила по стенам, по окнам и двери, которая еле-еле приоткрылась, словно выжидая чего-то, словно издеваясь...
Я вскочил на ноги и головой бросился в окно. Мне было все равно, что я не знал какой этаж, что я исполосовал осколками стекла свое лицо, что я падаю вниз, что я – кровавый дождь в бездне безумия. Я падал багровым ливнем на серость асфальта и слышал едкий, скрипучий смех над собой.
- Ну же! Ха, ха, ха, ха, ха. Ну же! Поверни голову! Посмотри на меня, подонок! Ты будешь жутко удивлен! Ну же!! Посмотри на меня, подлец!
ХА-ХА-ХА
Б-Выдумка
...потом я опоздал на трамвай и это было забавно. Он уходил от меня - киоск на рельсах. Сверкнув искрами проводов, искрами из под колес – он уходил. Мерно пошатываясь, как средневековый фрегат, абсолютно не ведая обо мне, как та девушка низкого роста. Как та девушка низкого роста, трамвай был ко мне спиной, заворачивая на повороте, уползая в свою берлогу, со своим двуруким менталом в морде, со своими двуногими кишками в брюхе... До свиданья, железный червь.
Тем ни менее для тяжкой грусти повода было мало. Та девушка низкого роста вдруг пошла мне навстречу. И это было забавно. Я попадал в ее поле восприятия, я махнул ей рукой, и она вспомнила меня... Того парня в вечном хмелю.
Я не был пьян. Я еще не успел нажраться. Я никак не мог успеть. Не смотря на то, что фонари горели желтым, а последняя консервная банка ушла без остатка в депо. Меня качало. Но это от нервов. Я чувствовал как у меня дрожат руки, как подкашиваются ноги, как выпадают волосы и синеют губы. Я так давно хотел подойти к ней и сказать – здравствуй, что к моменту настоящего шанса был совсем не в ладах со своей психосоматикой. Ведь я давно хотел сказать ей, что она до странности долго сидит в моей голове, и самое мерзкое в моей жизни, это безденежное утро, серость неба и мысль, что ты и она - это Север и Юг. Запад и Восток. Балерина и байкер... Впрочем, я утрировал. Всегда. Не было никакой «до странности». Не было ничего, кроме комка моих психологических расстройств.
- Здравствуй, - сказал я... и она...
Она улыбнулась, а я смотрел ей в глаза. Она сказала – «привет». А я пытался понять суть ее улыбки. Что в ней таилось? Кокетство? Намек? Похоть? Далеко идущие планы? Или фальш? Фальш, фальш, фальш...
Уже потом, метаясь в постели от головной боли и жуткой тошноты, я болезненно много раз прокручу этот фрагмент жизни в своей голове, и ничего не найду себе для утешения... Я прошел мимо, вместе со своим здравстованием и тайной ее улыбки...
Я опоздал на трамвай.
Тем ни менее, я не грустил. Я встретил своих друзей, и они тоже не были пьяны. Они никак не могли успеть... Не смотря ни на что. Их качало, но это от дружелюбия. Мы были приветливы и терпимы друг к другу. Мы знали друг друга целую вечность. Мы прошли вместе непроходимые леса и болотные чащи. Мы вместе вкусили радость ограниченного круга людей и его свободы. Мы - это те ребята, которые в теме...
Когда произносили мое имя, то самое, которое я забыл, я чувствовал уважение и причастность к идее совместного существования на плацдармах вселенной. На меня смотрели, меня помнили и знали... Все было как в сказке. Как-будто я никогда ни одного из них не посылал к едрени фени. Как-будто никогда ни с кем из них не был на ножах... Я был продолжением замкнутой линии круга, вне которого толпились голодные вампиры-пидарасы. Те самые, которые покупают телевизоры и делают в квартире ремонт, чистя зубы блендамедом, помня о свойствах яйца в плохом кислотном балансе. Мир вещизма был настолько ничтожен за гранью нашего круга, что о нем можно было не вспоминать сутками. Поцелуй с миром приходил обычно по утрам. И это был поцелуй в зад. И это убогое одинокое лобзание жопы называлось отходняк...
Любой, даже самый физически не ощутимый на свете отходняк означал рассыпавшуюся на крошки иллюзию причастности. Это было посмертное отрезвление под плывущими по свинцовому небу сгустками черных туч. Отходняк, страшная суть которого таилась в сундуке одиночества. Вселенского одиночества. Одиночества перед лицом своей смерти, которая всегда насмехалась над любой идеей причастноти...
Такова жизнь – говорят французы. И лучше бы они играли в футбол, а не травили мне существование своей мудростью...
потом...
В-Реальность
Я убегал, истекая кровью... Я убегал, убегал, убегал....
Я бежал, сломя голову, три тысячи лет. По морям и океанам, по пескам, лесам и болотам. Я пробегал насквозь города и села. Я видел взлеты и падения империй. Я видел рождение нового мира. Я бежал, бежал и бежал. Но ничего не мог поделать с чувством отвращения к себе. Оно бежало рядом со мной, сломя голову, три тысячи лет. Мы бежали вместе с ним, рассекая пространство мироздания на пути к моей могиле. И чем ближе была склепная сырость последнего пристанища, тем упрямее напоминала о себе память. Она стояла в дверях квартиры с потушенными свечами, а я сидел в темноте за дубовым столом у окна, в которое падал серебрянный свет луны. За стенами ходила тень с косой, не в силах найти вход, который нашла память. Я сказал – память, я не хочу тебя. Отойди. Скоро тень с косой найдет эту открытую дверь. Сжалься надо мной... Мы с тобой одно и то же... Не мучай нас тем, что было. Тем за что я в ответе... Но память молчала, никого не жалея... А я вспоминал и содрогался, содрогался и проклинал бытие... Я оглядывался и содрогался, наблюдая безумный смерч времени, гуляющий по людским жизням, по жизням планет, по просторам вселенной... Я смотрел и думал... Думал и смотрел. Не в силах что либо изменить...
В-Выдумка
...потом уже было светло. Я не помню хронологии событий. Мир – это великий каскад моментов, среди которых, в попытке сфокусироваться на одном, ты получаешь как минимум в одном два, и на правах постоянного клиента ты получаешь по полной. Двойной бургер и большая Кока-Кола. В этой сутолоке ярмачных скидок, ради прибыли, эволюция оставляет тебе фото на память. На моем фото был сосредоточенный на определенных телесных манипуляциях юноша. Он прижимал свой магнитный брелок к маленькому металлическому кружку и на прямоугольном жидко-кристаллическом экранчике видел искалеченные буквы своей фамилии. Быть такого не могло, но было. При чем дом был откровенно ошибочным. Это не был даже тот казенный дом, выпадающий при гаданиях на картах. Это не был дом в смысле родового гнезда. Это вообще не был дом... Это было самое настоящее здание, к воротам которого подошел мой ключ. Однако, я пытался верить и надеяться. Я думал, что раз уж началась такая колбаса, значит я просто вошел в дом к одному из своих друзей детства. Что я просто ползу в поисках временного убежища. Меня успокаивал тот факт, что я не был пьян. Я даже не стану объяснять почему. Меня качало. Но, возможно, я был на корабле, который в море...
Я поднимался по лестнице и время от времени настораживался. Вокруг ютились белые, железные двери, запертые изнутри. Люди, спускавшиеся мне навстречу, воспринимали меня странно. Одни хмурились, другие не замечали. Не замечали так, как не замечают свою кошку на кухне, или включенный телевизор... Я предпочел также не замечать никого никогда, пытаясь покорить лестницу того подъезда, где живет мой близкий друг, тот который... который... высоко живет. И я упрямо полз по стенам вверх, не обращая внимания на отдышку, на темные круги в глазах, упрямо как баран, высоко наверх, прекрасно зная, что нахожусь не по адресу.
Наконец бессмыслица кончилась, подарив начало квазисмыслу следующего кадра. Среди белезны стен и дверей с вкраплениями решеток лестничных поручней, я обозрел чье-то стандартное лицо. Два глаза, рот, нос... Череп намекал на существование затылка. Существовали какие-то волосы... Глаза чьего-то лица изредка разъезжались по сторонам и двоился его нос. Чей-то рот заговорил:
- Ты куда это?
Я ответил:
- Мо-ик дру... есь.
- А-а-а-а-а... с денюхи. Так мы ж выше... Я те помогу, а то я смотрю ты...
Дальше мой слух стал отказывать, а чьи-то руки подхватили меня и действительно стали помогать передвигаться. Я очень проникся таким отношением к себе. Даже более того – я поверил кому-то настолько, что его слова о каком-то дне рождении, о каком-то выше - стали своего рода Истиной для моего заблудшего в дебрях мироздания мышления. Моя сущность знала, что моя личность жестко обманывается, не говоря уже о том, что она вообще сама себе себя придумала. Но моя сущность – это разговор божественных откровений, а моя личность – это то что есть, и от чего никуда не деться. Поэтому сущность была вновь похоронена в недрах своего божественного происхождения, а личность торжествовала очередную победу своего маразма над законами линейной логики... и эта сильная, чревовещательная мысль вывела меня из себя. Ментал перешел в эпоху постоянного смайла без надежды на адекватность... Все стало слишком очевидным потом...
...потом...
......поу - тоуэээмон...
.................
....!!!!........?...:).....!!...!@#$!?!%*%???? huh?
fuck, бля....:(((((....
...-..-.-.-...
.?
... huh?
потом?!
А разве есть потом?!!! (в каких-то простоях накатывающихся волн тошноты кричал я)
Это все вУУУранье!!
Я так упрямо пытаюсь трогать свое «потом» руками, что неизбежно режу себе вены настоящим! Да!? Что?!
Как?!?
Настоящее похоже на лезвие?? Нет!.. Я помню же «э-э»... Я помню... помню...?
И я действительно вспомнил... Я увидел грязную воду, накатывающуюся коричневыми волнами и прямоугольником вокруг стояли экзекуторы в глухих капюшонах. Я вдруг увидел как корабль с ними переворачивается и они все оказываются вниз головой в той же самой воде и тонут. Но я им говорил - не бойтесь... В грязи надо уметь плавать. Просто надо уметь и ничего страшного с тобой не произойдет. Надо поймать какую-нибудь нелепую балку дрейфующую рядом и выставить ее вертикально. Это будет волнорез. И тогда грязная волна не оглушит тебя девятым валом, а расколется и брызгами калейдоскопа спадет вниз... дождем... и тогда все будет хорошо... Главное - уметь плавать в грязи и не быть сволотою грязной... не быть грязной сволотой... не быть грязью...
А потом я почувстовал ногами дно и понял, что никто никуда не переворачивался. Одинокий, скучный полицейский, не брезгуя блевотиной, тянул меня за локоть из фонтана. И уже бежал к вечеру серый день, и дождь шел...
потом...
Г-Реальность
О да... Настоящее Гэ. Как в какой-нибудь рекламе острого хандроза, плавно переходящего в суицид.
Я смотрел перед собой и видел осколки электрического света на квадратах белого кафеля. Внутри себя я чувствовал – начинается... Щас начнется... Что щас начнется...
И оно началось. Меня толкнуло в живот и я согнулся. Невидимая сила схватила меня за волосы, чтобы я смотрел перед собой. Еще раз толкнуло в живот и в кафель ударился долгий, густой шнур блевотины, разлетевшись в дребезги по стене... Я успел сделать один единственный вдох, словно выныривая из под воды, когда второй залп заставил меня пошатнутся. В правом виске началась колкая перестрелка колючих вспышек. Я безнадежно обессилел и мою голову опустило вниз. В пляске рваных пятен перед глазами, я увидел белое дно ванной, в которое медленно скатывались пятнистые ручьи. Желудок ударился в легкие и пузырящаяся желчь ударила в дно. Я пытался отдышаться, наблюдая как желчь собирается в липкую лужицу.... Стоять я больше не мог... Мне уже было все равно, что там дальше... Я сел на пол, уткнувшись лицом в колени. К горлу подскочил шустрый комок и я длинно сплюнул на футболку... Фото финиш, господа... Фото финиш...
За закрытой дверью послышались по-быстрому подло семенящие шаги. Кто-то был в доме моем. Кто-то проник в него в минуту моей слабости. Но терять мне уже было нечего.
Мерзкий, ехидный голос совести за дверью спросил:
- Хочешь я скажу тебе твое имя?
Я отрицательно мотнул головой. В затылке хрустнуло и к черному небу потянулся красный грибок.
- Отчего же вдруг? Не так давно мы были такие смелые. Мы хотели знать. И вдруг на тебе... Что? Что ты там говоришь? Зачем оно тебе, теперь? Зачем тебе имя? И правда - зачем...
- Уйди... – просипел я.
Я медленно поднялся и сделал два дрожащих шага к умывальнику. Открыл воду и она стала плескаться на моих руках. Клокоча легкими, я набрал воздух и густой, смачный плевок сотряс стены. Моя рука в кольце наручников непроизвольно дернулась... У меня потемнело в глазах.
подонокподонокподонок
Из зеркала напротив, водянистыми глазами на меня смотрело заплывшее лицо, исполосованное мелкими белыми шрамами. За дверью грохнуло стекло окна, разлетаясь в дребезги...
Я открыл рот и услышал хриплый, сопливый голос:
- Посмотри на меня, подонок! Ты будешь жутко удивлен!
29 сентября 2006 г.