- Мне иногда снится любовь, - скажет Ник, глядя поверх ее белокурой головки. Глядя помутневшим, задумчивым взором, как бы в толщу времен, как бы пройдя огромный, трудоемкий путь. Как бы я - мудрость.
Дурачок...
А она смотрит снизу вверх, в его пыльные от мыслей глаза, и улыбается спокойной, тонкой улыбкой тонких губ, темнокрасных губ, и глаза у нее сине-серые, и иногда хочется сказать глазища, но это все вранье, какая ты идеальная Сизель... Только в имени твоем что-то не так, а впрочем...
- Ты же не хотел идти к канцлеру... - улыбаясь, скажет Сизель.
А еще она может сказать - давай угоним машину! И тут все рухнет, Сизель. Когда ты скажешь такое - все кончится, милая. Таким как ты можно все. Тебе можно все, Сизель. И я испугаюсь, но сяду в этот черный мерседес, и мы угоним его, да, но это будет прощание... Меня не простят, а ты учишься, примерно выполняя задания. Умница. И сегодня ты была единственная у канцлера, готовая ко всему, со своими аккуратными записями, которые я внаглую распихивал парням.
- Я бы и не пошел, - скажет Ник, держа в руках ее дурацкие конспекты. - Но я увидел тебя, как ты идешь... А в том стеклянном кафе, где ты проходила мимо, крайняя витрина всегда грязная, жутко грязная и очень портит уютное впечатление от этого местечка, но я всегда сижу там...
Потому что однажды в это место въехал автобус битком набитый людьми. Жертв не было, но был звон стекла и визги женщин. Всегда визг женщин, такой мощный, что никто и никогда не узнает как матерился водитель. Я видел его лицо.
- Ты устроил там комедию. Ко всему, явился без пиджака, и при этом посмел сесть по правую руку этого деспота...
- Нам же все равно бы досталось. Это же ясно. Я сразу говорил парням - вы не потянете... и только Илия согласился.
Тот самый грустный Илия, который остался один сидеть за столом. Все ушли, и я тоже уходил, но потрепал его по плечу. Все устроится Илия, все когда-нибудь устраивается. И это тоже был фарс, финальная сцена. Дальше занавес, и жизнь в трущобах. Знаешь там - крысы, вонь, сгнившие навеки зубы и кожа...
- Я увидел как ты идешь и побежал за тобой, а ты убегала. Смеялась и убегала. Тебе же нужно к канцлеру на доклад.
А я бежал за тобой, потому что ты меня любишь. Потому что ты маленькая белокурая красавица, со стройными ножками, вся такая ладная. Я всегда хочу прижаться к тебе и ты чувствуешь. Ты чувствуешь, что я без ума. Ты чувствуешь, такое нельзя не почувствовать - я скажу, что так закипает кровь, хотя можно опуститься до банальной пошлости, которая всегда подается как правда, чистая правда. Я бы многое изменил в сознании людей. Но большинству никогда не снится любовь...
И когда я слышал твое звонкое ха-ха, как взмах крыльев белого голубя, голубки
голубки
то думал, а парни пыхтели и косили глазами на бумаги, хотя всем все было понятно, и канцлер не закрывал доклад, потому что он самодур и дурак, которому надо было издеваться, я читал у одного... выражение про такие случаи - мочиться в лицо. Помнишь, это дурацкое распоряжение в телефонную трубку, язвой глядя на нас - переставить столы в шахматном порядке... и конечно же никто не понял, это была очень заумная колкость, понимаешь? Нам никогда ее не понять, и нам с этим жить, всю жизнь. Это отравит нам все, а мне влезет в сердце, которое твое, Сизель, только твое...
- О чем думал?
- О тебе, Сизель, о голой Сизель, которой нужны мускулистые актеры с бритыми ногами, а не дылда Ник. Мне не нравятся мои волосы. Мама говорила - как у барана. Она очень меня любила, Сизель.
Я думал, что в жизни стоит проходить через всякие мерзости, унижения, через кровь и пот, и расти на этом, как благородный цветок в куче дерьма, чтобы однажды, пройдя все это, и оставшись собой, поразить женщину, услышать ее звонкое ха-ха в каком-нибудь гадюшнике, ха-ха, которое никто, кроме тебя не заметит, потому что это тебе, это только твое, о тебе, так сорвали цветок и дерьмо, осиротев, плачет от одиночества.
- Поэзия, это когда ты влюблен, Ник?
- Не знаю, Сизель... Может это когда в небе для тебя зависло заходящее солнце и улицы покраснели как от стыда. Пустые улицы, где никого нет, и только мы, малышка Сизель, которая вот-вот все испортит, и дылда Ник, с твоими дурацкими конспектами в руках, а ведь я хочу обнять тебя, Сизель, и ты прекрасно об этом знаешь...
Поэзия, это когда сон и ты вот-вот растаешь, когда вот-вот все исчезнет, исчезнет так, как-будто и не было, а ведь и небыло, и это надрыв, Сизель, это дикий ужас, это бездна ада и неловко вспоротые вены в морской воде. Поэзия, это когда тысяча поэтов плюют тебе в лицо, а ты рукоплещешь. Такое тоже бывает, Сизель.
- Мне сейчас нужно говорить, говорить, - скажет Ник и бросит конспекты на теплый асфальт. И когда ее тело, ее дыхание, глаза и волосы будут в его руках он добавит. - Чтобы ты молчала...
А ведь это уже где-то было. Какая-то девушка (Жизель, Сюзанна, Сизенн?) и самообман. Это тело, эти ласки в грязной квартире под снос, где воняет, дико воняет мочой. Странный контраст, крикливый вздох, я вошел, я вижу как я вошел, вздрагивающие тела, и немыслимая боль, жвачкой тянущаяся из прошлого. Ведь все не так, ведь я страшно несчастный, Лиза. Ведь это самообман. А ты не кукла для утешения, и тем ни менее... Кого ты любишь, Августа?
Сумасшедшего. Я еще не перебесилась, так что давай все-таки угоним машину...
22 января 2007 г.