Семнадцатое

            Порядковое число у людей

17

Пусть будет семнадцатое, раз оно пришло мне в голову. Возможно оно что-то значит, напичканный смыслами жизни символ, трещащий от осмысленности по швам, стонущий в моих снах от одиночества, ведь я слеп и ничего не вижу. Неосознанно, невиновато.

Семнадцатое, и я явился в мир, где меня ждали девять месяцев, может чуть меньше, ведь узнали не сразу, месяцев семь - восемь... В пределах. А может меня ждали давно, с давних, давнейших пор, исходя из сведений книги с золотым тиснением. Мало ли? А может никто и не ждал, а только делал вид. А может и ждал, потому что так учили в школе и сказали что ждать надо так - и показали пальцем на портрет мертвеца, или живого, но которой однажды все равно умрет, и который сказал всем, стукнув несколько раз по столу ладонью - всем ждать! и ждать надо так! - и тоже куда-то ткнул пальцем, куда-то за горизонт...

Всего этого я не мог знать семнадцатого, а если и знал, то умело не подал виду и зарыдал, чуть не выдав себя. Плач - явный признак опыта. Однако, люди не обратили внимания на признак, они знают, почему плачет младенец, ведь это даже ежу понятно. Тут не о чем говорить.

Я встречал семнадцатое семнадцать раз. Сначала равнодушно, потому что семнадцатое и двадцать восьмое - один хрен. Но потом я смекнул, что семнадцатое раз в году выгоднее всех остальных семнадцатых, а двадцать восьмых и подавно. Семнадцатого можно было бить пяткой в грудь и слушать про себя ля-ля, набивая щеки, жадно разрывая подарочную бумагу: цветную, белую - один хрен. Но время шло, и все исчезло. Когда я встретил семнадцатое семьдесят второй раз - ничего не было, и стучать по груди пяткой не позволяла совесть, потому что стучи не стучи - один хрен...

Семнадцатого мне не дала одна красотка, она даже не пришла, хотя я очень звал. Я ее долго уговаривал, умолял почти, но она этично отмахалась, и я остался девственником. Лет через десять меня посетит мысль, что в тот день она дала другому, и когда другой брал, он самодовольно улыбался, глядя ей в замасленные блаженством глаза... Через десять лет я уже не буду девственником, хотя, как окажется, это далеко не повод для гордости, это вообще не повод, и вообще... Через десять лет я буду как оскверненный памятник, утративший свой максимализм и познавший силу безразличия. Через десять лет заплеванное сердце никак не отреагирует на то семнадцатое, в котором тот другой, а не я.... но тогда... Тогда я такого не мог знать, а если и знал, то умело не подал виду, грузно набравшись, и уснув в сортире, в котором перед этим хлестко вывернул свое нутро. Я чуть не выдал себя, но люди в пьяных видят только пьяных и может быть они в чем-то правы...

Семнадцатого я попробовал наркотики и открыл для себя новый мир. Новый мир был так безгранично велик и реален, что этот оказался не у дел. Он полетел к чертям собачьим, с глаз долой, потому что он тупой, грубый и неправильный, потому что все вокруг дураки, а я слышу голоса... Но этот мир подлый собака. И обидчивый. Он возмутился, потому что он не тупой и грубый. Он ваще самый правильный, и ваще, мудак, он единственный, по крайней мере тебе, сопляк, явно большего не светит! И ваще скажи спасибо, урод, что ваще чето увидел, пока не сдох. И ваще, сука, Я те, блять, покажу!.. Некоторое время его злобные вопли лишь доказывали, что бедняга недоразвит и его амплитуда неусыпно угасает, в то время как я получаю бессмертие и свободу, вселенскую мудрость подсознания, сознания и там которое... ну то которое в словах этого убогого мирка выражено быть не может. К сожалению, мне пришлось вернуться, и я возвращаюсь до сих пор, через два ряда солдат конца семнадцатого века с розгами в руках...

Семнадцатого мне дала одна красотка, но, к сожалению, она дала мне до этого двадцать второго и девятого, и кажется четырнадцатого, не помню... Она бы дала и тридцать первого и даже второго и пятого, но давать было негде, и никого это не волновало. Я уговаривал ее растаться с комплексами, которые лишь одеревяневшие экскременты этого безнадежно деградирующего мирка на задворках вселенной. Давай подразним этих злобных старух, поджавших губы, сморщившихся от зависти к нашей молодости! Давай, давай, давай!!! И красотка хотела, очень хотела... чтобы мир был такой как я. Молодой, напористый и наглый. Аморальный, но с квартирой, машиной, потому что это удобно, и еще чтобы он не пускал слюни по ночам, и вообще! получше бы за собой следил.... Ну на крайний случай (куда деваться - любовь!) покупал презервативы сам. Любой человек, не искушенный в делах любовных, увидел бы здесь обреченность. На смену пылающему лету, на смену страсти в зеленой траве, в ужимках под кронами дубов и плакучих ив, пришла стремительно мокреющая осень, отмирание листьев, грязные лужи на полысевшей земле, институт, работа и другой... С квартирой на седьмом этаже, с тремя залами, где статно высились торшеры и канделябры, а постель напоминала ложе фараона, хотя им, конечно же, не была, но очень хотелось верить, особеннно тогда, когда толчок за толчком, выше, выше и дальше... какая же я была дура... какой же он дурак... дурак, дурак, дурак....

Семнадцатого я познал подлость похмелья, когда оно знает, что ты слаб и беззащитен, что никому ты не нужен, что никого у тебя нет, а твоя зарплата осталась в казино. И толстый цыган в красной рубахе, с золотым браслетом на правой руке, обнажает большие-большие белые-белые зубы, пересчитывая пачку купюр снова и снова, понимая, что живется ему хорошо, а вечером совсем хорошо будет, и утром не будет страшно и обидно. Там, в этих ласковых красках этих прелестных бумажек, жалкой парочкой другой мелькнет твоя кровь и пот, но ты сам виноват, никто тебя не заставлял. Ты сам пришел.... Мудрый шепот вселенной, который миллионы кальп взращивает сознание Вишну, затих и удалился навсегда. Бог тебя любит, но тебе никогда не понять этой любви. Эта любовь не дает денег на пиво и не вешает толстых цыган на первом суку. Эта справедливая любовь, одинаковая для всех и на всех поровну, и от одиночества в ней хочется выть и пить, пить, пить... Но нету.

И все-таки семнадцатого я всех простила. Я стояла с метлой супротив грязного зеркала и была уже стара. Настолько стара, что могла позволить себе работать уборщицей в общественном туалете. Тяжелели ноги, тяжелели веки и трудно была дышать. И зеркало была грязным, потому что не помыла его я. Это была в тыща каком-то семнадцатом году, и я многого не хотела видеть в отражении. А когда с мороза ввалился хозяин, запахивая шубу, шумно дыша в расчесанную бороду, для того чтобы меня ударить, я сказала - не помыла!? ах! ах! ах! - склероз проклятый!! Ударил не ударил, не помню - склероз... Я только поняла, что неважно, горбишься ты в семнадцатом веке или двадцать первом, что неважно, когда тебя ставят раком и имеют, неважно, где и когда, ничего неважно, даже кто ты есть... У всех  время сжимается в точку, и точка эта одно и то же, твоя жизнь, которую можно назвать как угодно, а можно поставить номер на шесте с жестяной табличкой -148-17-4. Где один из них, одно из воплощений...

...семнадцатого века... семнадцатого... я понял, что безнадежно сошел с ума. Я оставил записи на столе и открыл окно усадьбы. Как много хотелось сказать! Сколько людей могли меня понять и осыпать мой путь лепестками роз! Но я не успел... Я сошел с ума в безумном вихре бытия, потому что безумие единственное, что бытие прощает. Я постучал в твердыню неба - оно сурово промолчало. Тогда я плюнул ему в лицо и сделал это... я прыгнул вниз, я увидел как крошащимися сгустками почвы, зигзагом раскрывается пасть Земли, и я ухнул в бездну, и я погиб, я умер... семнадцатого, вращаясь в бинтах, устав от отяжелевшей плоти, от напряжения, лжи и фальши, от себя... Вниз далеко... И кто-то войдет в пустой дом, и множество листков этой рукописи расшвыряет по стенам ветер, многие съест дождь, термиты и фазаны... о сумасшествие! о свобода! Моя - семнадцатой жизни, семнадцатого...

21 января 2007 г.