Ние слышал как они щелкают, соскакивая с деления на деление. Длинная черта - пять минут, короткая - минута. Как-то в детстве он сел напротив часов, упрямо вглядываясь в положение стрелок. Они не двигались, хотя время шло. С ними всегда все не так, не так, как хочешь ты. Даже тогда, когда он - одинокий карапуз в трех комнатах, уставший от детского одиночества, не понимающий, что его мучает, просто-напросто захотел увидеть как они передвигаются, просто увидеть... потому что они передвигаются, это факт... он ничего не увидел, и это правда, даже не смотря на то, что однажды, бреясь перед зеркалом, он поймет, что наблюдал тогда слишком недолго.
Однажды, страдая бессонницей, Ние поймет, что на часы не нужно смотреть, чтобы понять и прочувствовать их, достаточно быть неглухим и они до тебя достучаться...
Ние слышал каждый щелчок этих проклятых часов, каждый их проклятый звук. Это безобидное занятие - тикание, воплощало в себе все неудобное и гадское в его жизни. Например, бестолковое поведение юности и не использованные шансы с этими прекрасными телочками с Седьмого квартала. Талдьес скажет однажды ужасно глупое - он скажет - а ведь только захоти мы тогда... - и глаза его подернутся пленкой всех тех бесчисленных фантазий, которые он прошел в одиночку. А ведь мы хотели, Талдьес, гораздо сильнее, чем сейчас. Сейчас, толстый ублюдок, мы хотим гораздо меньше, потому что пьем гораздо больше...
А еще в этом проклятом тикании слышится дурацкий смех Чилесты. Дурацкий теперь, конечно же... Она всегда любила смеяться над всякой ерундой. Когда ты вставал на одно колено с салфеткой в руке, чтобы стереть птичий помет с ее черной туфли. И в этом сухом и громком, как обвал лавины, тик-так, слышится ее беззлобная ирония, и она настолько права, что никак не заснуть, перевернувшись на правый бок. Никогда я не был благородным, Чилеста... Никогда -не-был-воспитан-... Я просто хотел затащить тебя в постель, раздеть и трахнуть, но всегда боялся открыто это сказать. Вместо этого я радовался птичьему дерьму на твоих ногах, представь себе... Я видел в этом выход, я считал салфетку на коленях перед тобой - шансом. И я посмел удвивиться, когда ты однажды ушла...
Если смотреть на часы, так как однажды пытался, в них нет ничего ужасающего. Это просто механизм, для очень простых задач. Не опоздать. Но судя по всему, единственный раз, когда ты опоздаешь, будет фатальным. Отныне ты обречен - опаздывать. Твоя жизнь начнет водить хороводы вокруг твоей мигрени повседневных дел. Люди, держась за руки, и широко улыбаясь, из самых разных невероятно красочных эпох, издеваясь, будут водить прозрачные хороводы вокруг тебя - опоздавшего.
...тогда вспомнятся эти самолюбивые оскалы придурков с института, в которых будет презрение к ослам преподам и к уродам в фуражках. А телки - дуры... Ние, пойдешь вечером в Седьмой? Пойду... И не ходил.... Почему, Ние? И гнусное скалозубие в лицо, и глоток пива, задрав бутылку до солнца, опрокидывая в себя смело и до безобразия вызывающе. Круто, по-мужски.
Каждая черточка, сосчитанная секундной стрелкой, - волос с головы, и даже морщина, вытекший сок из мышц, и погибший нерв. Стрелка безразлична ко всему, даже к тому, что она делает. Она не представляет себе, что идет, ради тебя, к красной черте, когда грохнет звон в ушах, и ты вылетишь рабски, по зову, из рук ушедшей Чилесты, которая все бы тебе простила, кроме извращенной трусости, в которой не было абсолютно никакой надобности...
Ветер дернет за щеки, шляпу на голову и потрепанный дипломат в руке, который смешит всех, кто видит его при входе. Кого ты обманываешь, Ние?
А я же мог поддаться этой дурости похотливых жеребцов. Конечно же. Я видел играющие мышцы в белых футболках. Мускулистые ноги, бьющие по мячу, влетающему в сетку, резкий запах пота и наглые ухмылки, при играющей с шевелюрой пятерне. Горячие взгляды чилест... Но это же была не моя игра....
Однажды ночью Ние откроет окно, думая что проветривал последний раз месяца три назад, а обои у него стали прозрачными от влаги, потому что он постоянно потеет по ночам... И блуждая в бреду своего душевного запустения, Ние подойдет к круглым часам, которые высятся поверх голов белых коней, и стукнет костяшкой указательного пальца по стеклу... и попросит - вернитесь... Но в ответ разглядит в неясном отражении, существующему благодаря лунному свету, свой большой нос, который начал расти в то же время, что и живот, а еще там будут глаза, глаза тоскливые, но этого не будет видно...
24 января 2007 г.