Возможно, а скорее следовало бы знать - как он рос... Вероятно, что не очень было важно в этот раз - как он родился, но знать его родителей не мешало бы... Знать - как они росли. Вспомнить то время, когда была смута и люди держали в руках винтовки. Как многим из них тогда было радостно держать в руках кусок хлеба и верить в светлое будущее. В этот раз, скорее всего, не стоит уж совсем глубоко лезть в жизни людей. Стоит оставить в покое бабушек и дедушек. Этих молчаливых людей с желтых фотографий исчезнувшего времени. Я даже думаю, что вообще стоит всех в этой истории оставить в покое... на этот раз. Самый неприятный раз в мире. Самый неприятный, когда я стою у гроба и смотрю ему в лицо...
Лето и вьются комары. Покачиваются сосны, а над ними облака. Удивительно, но эти блядские комары настырно порхают над пожелтевшим суровым лицом мертвеца. Там еще осталась кровь, которая когда-то была живой? Плачущая подруга матери, вытерая черные от туши слезы, машет белым платком над суровым лицом мертвеца. В дали отец растегивает сначала пиджак, потом рубашку, оголяя не загоревшую широкую грудь, слегка волосатую. Его лицо смято, его глаза просят пощады.
О чем мне думать в этот момент? Какой он был? Что мне скорее следовало бы знать? Как он жил? Как он умер? Может мне все вспомнить и сказать ему спасибо за его жизнь и за его неприятный раз, понимая, что есть время подумать о своей собственной судьбе...
Молодой, не такой как все, упрямый до глупости в глазах невеж, агрессивный, но добрый до потери пульса, до слез, он умер от лихорадки в болотах Сингапура.
Я вспомню, как он жил. Я знаю его родителей. Этих прекрасных простых наших людей, которых смоет с экрана неведомая живым сила, точно так как смыла его, оставив нам на прощание труп, в котором никого нет. Этот уродливый символизм похорон - жалкая попытка с кем-то попрощаться... Но с кем? Ээээээй! И тишина в ответ.
Тогда он не дрался, но воровал яблоки. Мы лазили с ним в чужые сады, нам нравились одни и те же девчонки, нам было о чем поговорить. Я уже забываю его, это сон. Никого нет, но кто-то был. Есть ли я во всем этом? А если и есть, то зачем? Для самой неприятной истории в мире?
Колко бьет в глаза вспышка фотоаппарата. Какой-то идиот это снимает. Какой-то идиот этого идиота попросил об этом. Всю свою мрачную историю человечество шло к этому убогому церемониалу. После того как в каждом столетии каждого отдрючили по самые гланды, все сошлись во мнении, что закапывать надо так, как сейчас это делаем мы.
Гроб сжал ему плечи. Вокруг - не те лица. Вокруг - всем грустно, ради стиля изложения себя в дешевой роли толпы, которая не забыла помыться, причесаться и использовать аэрозоль. Нам всем грустно - он там, а мы здесь. И он уйдет сейчас под землю. Его аккуратно опустят туда, но перед этим заговорят молотки по гвоздям. В этот раз гвозди... Время такое...
А потом начнутся танцы. Вспыхнут люстры, заскользит по паркету Наташа Ростова. Ее нежная, прелестная жизнь. Я пойду на поклон, мерцая эполетами, щеголяя галунами. Завтра будут лампасы, помпадур и несмеяна. Жизнь прекрасна и удивительна. За осколками разбитого стекла кружит вальс, гудят автомобили незадачливому пешеходу. Дятел бъет дерево клювом. Все смешалось в доме Облонских. Спиралью ходят звезды и Мориссон умирает в двадцать семь, почти как Лермонтов, правда же? Все сходится... Все у нас получится и завтра будет завтра.
Я теряю терпение. Я не знаю, что делать, я делаю па... Трагедия превращается в фарс, потому что он воскрес вдруг. Вот он улыбается и уходит на небо такой призрачно прекрасный, такой, что тронь его рукой - он распылится в яркие фрески моментов своего тела. До свидания, мой любимый друг...
И крышка закрывается. Тень ложится на лицо. Нет, это не тень, это тьма. Мне трудно дышать, мне страшно. И эти удары по гвоздям. И эта жесткая подушка и этот бутафорский костюм, и эта смерть. И там, за тьмой, их глупый вой... Вытащите меня! Я не хочу! Я еще не готов.... Мне не открыть глаза, мне не сказать "привет". Мне не испытать раздражения от этих дурных стуков горстей комков земли.
Изнутри слышится шелест проснувшихся червей. Сверху еще не разошлись, а здесь уже началось. Поедают прокуренные легкие, белую печень, сушатся руки и ноги, разжижается мозг, лопаются глаза... и я все кричу и кричу в бездну...
Ведь завтра будут танцы...