***
Моя душа полна!
Боюсь, не расплескать бы
Зелёного вина
Из бабкиной усадьбы.
Моя душа полна!
Сейчас накрою крышкой,
А то уже весна
Скользнула в подпол мышкой.
Разбужена от сна,
Там проросла картошка.
Моя душа полна,
Я отопью немножко.
1990
***
Кто подсыпал отравы,
Кто за здравие пил...
Были оба не правы.
Тем и кончился пир.
Тем и кончились схватки,
И родилась зима.
Были празднично-шатки
В белой дымке дома.
Там, где веским укором -
Сквозняки на углах,
Ты лежал под забором
С хрипотцой на губах.
И не будет посулов,
Обручальных колец...
Вот и нянька уснула.
Вот и сказке конец.
1991
***
...Но я любила тебя однажды,
а это река, в которую дважды
нельзя войти.
Остаётся лгать.
Или другую реку искать.
1991
***
Располагай моим предположеньем,
Я заслужила эту злую радость.
И дело не в заплаканном круженьи,
А в том, что я уже привыкла падать.
Привыкла сочинять себе обиды,
Когда случится, обжигая руки,
Пить чай из чашки с ручкою отбитой, -
Ну чем не повод для вселенской муки.
И осень горькую закусывая снегом,
Привыкла, что не делишься судьбою,
Что траектории твоих ночных побегов
Не совпадут с моею ворожбою.
1991
***
...так легко и забавно среди зимы
вдруг понять, что уже ничего не будет;
что пора к себе обращаться на “мы”
и стихи посвящать незнакомым людям.
Незнакомым в смысле разбитых ваз
и раскопанных через века в пустыне.
Черепки полустёртых нестройных фраз -
вот и всё, что останется мне отныне.
Не сложить и тем более не налить
ни вина, ни другого какого смысла...
Горизонта прямая тугая нить
испугалась закона земли, провисла.
1992
***
Сведение счётов со смертью
не сбрасывай со счетов.
Пусть город разбужен медью,
и ты пришёл со щитом.
И враг твой разбит, и чья-то
жена тебя обняла...
Всё это только расплата
за веру в оправданность зла.
1992
***
Я буду этой новой кровью
в твой древний нисходяший род
вонзившейся (повадку совью
в душе несу который год).
Я буду смутным небреженьем
твоих больших и праздных рук.
Я буду глаз твоих суженьем,
берущих с лёту, на испуг.
Их цвет мне слишком неизвестен
(но не надейся, что - к стыду).
Я буду чьей-то давней местью,
а ты - двенадцатым в роду.
1992
***
Пахнуло опереточным настоем
вокзалов, странствий, дымного галдёжа.
Я помню зло, но это всё пустое.
Так помнят сны, - невольно, ненадёжно.
Зевая, кашляя, угрюмо тужась,
не в силах ни забыть, ни вспомнить толком,
так помнят вечно милый детский ужас -
какую-нибудь буку или волка.
Так помнят смерть или рожденье, - мельком,
предполагая вечность в настоящем.
А матушка склонилась над постелькой,
баюкает: “...не то придёт, утащит”.
1992
СОЛЬВЕЙГ
1
Зато зима не требует разлук.
Зато с небес не слёзы, а снежинки.
И все мои старушечьи ужимки
теряют вес и обретают звук.
Но это снисхождение к летам
моим сродни внезапному порезу -
у, чёрт! - и пусть с бинтами не полезу,
однако ж больно, больно где-то там.
2
Зато глаза не требуют дорог,
и времена пространствам не помеха.
И если от себя мне не уехать,
то от зимы тем паче. За порог
меня тянули осень и тоска
преступника по месту преступленья.
За то что боль не терпит притупленья,
мои маршруты тоньше волоска.
1992
***
Пришла зима.
Ей наплевать, что осень
ещё не кончилась, что ей ужасно видеть
приготовленья к пышным похоронам
своим, и то, как мраморные руки
зимы снуют повсюду: в сундуках,
в ларцах, в шкафах. Огромное богатство
наследницу манит.
И возмущенья
никто не в силах скрыть.
Но тут вперёд
выходит кто-то в скромном облаченье
и тихо говорит: “Кто без греха...”
И мы тотчас тупеем, разжимаем
ладони, и через секунду камни
валяются в снегу. Кому-то ногу
приличным минералом придавило.
Чудак вопит от боли, и на лицах,
изъеденных недавним осужденьем,
несмелые улыбки проступают.
1992
***
Назови хоть любовью... Всё равно это будет отсрочка
перед новой разлукой с неуживчивым эллинским богом.
Всё равно, просыпаясь, я забуду последнюю строчку,
без которой не стоит вспоминать ни сюжета, ни слога.
Всё равно эта басня вряд ли стоит своей морали.
Всё равно эту вазу на окне ты разбил случайно.
Не выдумывай счастья, на которое на пол упали
чуть увядшие розы вместе с брызгами и лучами.
1992
ПОДСТРОЧНИКИ
1
Врачевание твоих любовей -
опрокидывание полных чаш:
что-то течёт, что-то бьётся;
мокрый холст с трудом поддаётся
ножу и звук уже не тот.
Подожди, пусть подсохнет
эта “мёртвая натура”,
ласкавшая глаз и немного
поласкает слух.
2
Наклонись над сном моим,
накренись корабельной мачтой.
Полог будет парусом...
Да не разбудят старости
плавания нашего,
да не разделят спящего
тебя на меня и море,
на меня и соблазн очнуться
от меня.
3
Сопротивление любви
сопротивлению знанию
того что умрёшь сродни -
не столь бесполезно
сколь странно,
затем, что всякое знание
странно по сути своей,
а сопротивление любви -
знание того, что умрёшь.
4
Зеркало минувших дней
разбито, но не “зачем?”,
а - “за что?”. За то, что
было зеркалом, за то, что
я в него смотрелась.
Я и сама уже мертва.
За то, что была зеркалом
твоих минувших дней,
за то, что ты в него смотрелся.
5
Я слишком мало известна
как осеннее облако.
И в качестве морского ветра
меня практически никто не знает.
Даже ты только вчера, случайно
узнал, что я - собака динго,
когда, блуждая в дебрях города
наткнулся на мой животный страх
перед человеческой лаской.
1992
***
А.Р.
Мне скучно бес!
Мне скучно без тебя.
Что там, в дали?
А, впрочем, безразлично.
Что б ни было!
Стереть с лица земли.
Разрушить всё.
И двести грамм “Столичной”.
1993
***
Признаться, я не так тебя люблю,
как я люблю себя в бесплодной муке
растрачивать наследство по рублю,
о чёрном дне мечтая на досуге;
как он придёт, как я сорву замки
к чертям (ведь не возиться же с ключами!),
как откуплюсь от горя и тоски
и как растерянно потом плечами
пожму...
1993
***
Белым по чёрному - это зима;
как проявление негатива.
Крупнозернистость сыпного тифа
вдруг обволакивает дома.
Снег лихорадкою на губу.
Встречный зевака устало гадает:
“Мертва? жива? не растает, растает...”
Ветер относит его к столбу...
И вот я уже ни жива, ни мертва
стою посреди замерзающих окон.
Ты мимо проходишь, завёрнутый в кокон
кашне, задевая меня едва.
И мы ещё незнакомы, а я
уже репетирую нашу разлуку,
в лицах изображаю скуку,
одолевающую меня
одну.
1993
***
Когда ты узнаешь, что даже предательство легче,
чем звук пустоты, облегающий губы и плечи;
когда тебя время в сюртук деревянный залечит,
прости мне меня...
Когда ты возьмёшь себе имя того, чьи упавшие руки
по локоть в любви (и неважно, - от боли, от скуки
пошёл он на это), прими его вечные муки
прощать мне меня...
Когда ты сразишься с собой и в течение битвы
сожжёшь индульгенции и позабудешь молитвы;
когда ты сломаешь о вены последнюю бритву,
прости мне меня...
Когда ты поймёшь, что в прощеньи отказано сильным,
когда отличишь ты врагов по рубашкам крестильным,
Когда уходящему вслед тебе крикну “Прости мне!”,
прости мне меня.
1993
КОММУНАЛКА
Ступай откуда придёшь.
А я тебя буду ждать;
кухонных сплетен галдёж
резко перебивать
выходом в коридор,
в кухню с кастрюлькой щей.
Весь этот милый вздор
станет в порядке вещей.
С кем, от кого, к кому,
где, на какие шиши...
Скоро и я пойму:
в доме-то ни души.
Только щёлки в дверях,
промельк досужих глаз,
скрип половиц и страх,
что не завинчен газ.
1993
ПИСЬМА ИЗ ОСАЖДЁННОГО ГОРОДА
1
Парис отправился на бой.
Кассандру снова прихватило
кликушество. Зажать бы уши,
да вот пишу тебе письмо
и руки заняты. С тех пор
как Трою осадило войско
ахейское, здесь во дворце
такая скука, хоть на стену...
Гекуба ходит чёрной тенью.
Когда б не зыбкая надежда,
что мною сможет град Приамов
от Менелая откупиться,
то я б давно уже с кинжалом
в спине в Аид сошла пустынный.
Но вот жива, - благодаренье
троян торгашеской натуре.
2
...О, Зевс великий! Сколько можно!
Я о Кассандре: не устанет
язык её молоть пустое.
Падёт ли Троя, устоит ли,
а женская известна доля -
быть победителю наградой.
Какая разница кому
конкретно. Менелай... Парис...
Парис. И снова Менелай. Порой
мне кажется, что эти двое
лишь надписи на восковых дощечках,
и мальчик Зевс их держит за спиной
и девочке кричит:”В какой руке?
В какой руке?! Ну отвечай же, Гера!”
О боги, видно я схожу с ума...
3
Любовь? Ещё одно словцо.
Придуманное не иначе
как мужиком лишь для того,
чтоб не молчать, когда все темы
исчерпаны и светский разговор
в тупик заходит. А поскольку
всех разговоров-то у них -
война да игры, до любви
доходит дело очень скоро.
А там, глядишь, опять война.
И не понять уже, что было раньше:
война ль, которой кончилась любовь,
или любовь, что порождает войны.
И если войн не станет в мире,
то сохранится ли любовь?
4
Ты спрашиваешь, счастлива ли я?
Насколько вообще понятье счастья
к объекту мифа применимо, - да.
Я молода, жива. Чего ж ещё?
Отец мой - бог, что в общем-то даёт
известные поблажки в мире смертных,
хотя и порождает детский комплекс,
ну что-то типа “кем бы ты была,
когда бы не была...” et cetera.
Подобные заскоки, очевидно,
есть злая участь всех полубогов.
И кстати, о моём деизме: Зевс,
как говорится, хоть куда мужчина,
но бегая за каждой “смертной” юбкой,
он, видимо, и сам не понимает,
что роет яму целому Олимпу,
плодя потенциальных атеистов...
5
Сюда, ma chere, мне больше не пиши.
Венера обещает нам победу,
но я не верю этой потаскухе.
Когда бы не она, мы жили б вместе,
и я своею собственной судьбой
распорядилась бы куда как проще.
Ужо мне эти выходки небес.
И то сказать, живи мы без забот,
которые нам боги посылают,
все олимпийцы сдохли бы со скуки,
иль в лучшем случае передрались бы сами.
If others had not been as foolish,
we should be so.[**] Уильям Блэйк.
....................................................
P.S. Сейчас вернулся с поля боя
гонец. Несёт какой-то бред.
Парис в лесу, де, заблудился...
1993 - 1994
***
Разговор не окончен, и время как будто застыло
между мной и тобой, затвердело бесформенной глыбой.
И за этой стеной я живу, я почти что простила...
А вокруг тишина, по примете - вернейшая гибель.
Не проходит и дня без попытки махнуть ледорубом.
Не проходит и сна без угрюмых зашторенных окон.
Пробужденье, как смерть, как насилие, - грязно и грубо.
Забытьё быстротечно, как удар электрическим током.
Но упрёки судьбе - ненадёжное бабкино средство;
заговоры страшны, словно трещины на асфальте.
Я ступаю по ним, позабыв суеверия детства,
понимая лишь то, что мои откровенья некстати.
Понимая, что наш разговор - лишь условье распада,
что мы вместе, пока разъедая секундами темя,
между мной и тобой, как фрагмент скандинавского ада,[††]
неподвижно лежит безучастное знобкое время.
1993
***
Мне город был.
Я бросила его.
Должно быть там лет сто тому иль боле,
младенца оставляя у крыльца
и скорчившись от холода и боли,
вот так же уходила в темноту
чахоточная девочка в капоте,
и оставалась там, не понимая,
что это смерть... иль что-то в этом роде.
1994
ПРОГРАММНОЕ
Несовершенство мира - милость Божья.
1 М. Кузмин.
Кто виноват, что нечего сказать?
Никто... никто... никто...
И даже эхо
фальшивит, что могло бы притязать
на озорство, но как-то не до смеха.
Все искушенья речи таковы:
непостоянны, трепетны и рваны.
Ни перед чем не гнущее, увы,
искусство звука требует мембраны.
И к ней одной приходит на поклон.
2
Обрывки уничтоженных стихов
банальны, как посмертные записки.
“Прошу винить таких-то дураков...”
и далее - подробнейшие списки.
Не слышно гамлетовского нытья.
В век исчерпавшего себя порока
священную корову бытия
не обойти - уж слишком крутобока.
И надо ждать, пока сама уйдёт...
3
Когда в пустой перегнанной крови
ничто уже, казалось, не таится,
с любовью к слову (к слову, - о любви!)
в который раз приходится возиться.
И чеховское “словно пёк блины”
вернётся и настигнет мелкой дрожью.
Смирившийся - добыча сатаны.
Неисправимость мира милость Божья.
1994
***
Стремительность похожа на смертельность.
Так женщина в истерике тасует
своих крестов, своих грехов нательность.
Так жизнь перед фонетикой пасует.
.........................................................
Так схимник дорывается до рая.
Так лезвия касаешься неловко
от любопытства давнего сгорая
увидеть что такое полукровка.
1994
ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
(десять лет спустя)
1
А ни за что!.. За красоту лица...
Похож на льва, вот вам и вся причина.
А то, что нужен женщине мужчина,
так этому ни края, ни конца.
И не любовь, а перманентный страх:
узнают, засмеют, затычут пальцем.
А знать, что все мы на земле страдальцы,
так я ещё не в тех была летах.
2
Я поменяю имя, возраст, кожу,
избавлюсь с трепетом от старой тени.
В конце концов себя я уничтожу,
но разве это что-нибудь изменит?
Доказывая чуть не с кулаками,
что цель в любви оправдывает средства,
я буду ждать и ждать тебя, веками.
Я никогда не выберусь из детства.
1994
УХОД
Ступеньки. Я могу упасть.
Но вот не падаю. Ступаю.
Я над собой имею власть.
А по-старославянски “страсть” -
страдание. Уж я-то знаю.
Я выхожу. Я ухожу.
Вот так вот и уйду. Ногами.
Но это ясно и ежу.
А я ещё вот погляжу,
как мы останемся врагами.
Должно быть будет хорошо...
Раз столько сил пошло на это.
Вот даже кстати дождь пошёл.
А у меня есть капюшон.
...А больше ничего и нету.
1995
ПЕСЕНКА ШЕСТОГО ЭТАЖА
Мои глаза живут вне лица.
Две полупрозрачные капли свинца.
Их поискам цели не видно конца.
Твои не прозрачны, скорее пусты;
такой неземной пустотой чистоты,
что лучше не думать, иначе кранты.
И мне посмотреть в них - честь велика.
И как написать-то поднялась рука...
Продолжение следует. А пока,
молча, без звука, разинув рот
(привычка болтать за горло берёт),
я стою у окна. Ни шагу вперёд.
1995
***
-Так это неправда, что он женат?
-Нет, это правда.
Л.Н.Толстой. “Война и мир.”
Ангина или что-то в этом роде.
Ком в горле. А точнее - в носоглотке.
На мёд с ножом: засахарился мёдик!
Среди лекарств - преобладанье водки
как поиск сокровеннейшего смысла
в бессмысленности одиночной пьянки.
А всё - зима! узорчатые санки!
Добро кузина на хвосте повисла...
1995
***
С моим-то голосом и воровской повадкой
откладывать сомненья в долгий ящик,
влюбляться впервых встречных мёртвой хваткой,
пореже плакать, забывать почаще.
Но это здесь, на стоптанных подмостках,
где сослагательное не имеет права.
А это всё-таки нечестно!..
Право,
с моими-то заскоками подростка
сидеть бы, ничего не понимая,
под небом ада или в чреве рая,
в любом конце Подлунной и Вселенной,
уткнувшись носом в битое колено.
Но это там...
1995
***
Жизнь без условий безусловно хороша:
прямая без когтей барочного “сю-сю”,
игра без правил, без душевности душа.
Вот так же сладкий шоколад, - не выносю!
И буду я грозой, пришедшей без дождя;
и буду жертвой, не простившей палачу.
Судьба грядёт. Но это медленно - грядя!
А я хочу сейчас всё то, что я хочу.
1995
***
Это всё не моё. Обрывается душное лето,
и горит под ногами земля, и уходит, зане
нет мне места, куда я могла бы прийти за советом,
нету слов, чтобы кто-то их мог посоветовать мне.
В жадной крови моей лишь корней суматошная фронда,
окончания века, приставки лугов и полей.
Я отсутствую, словно пейзаж за спиною Джоконды,
как Джоконда сама - за спиною улыбки своей.
Но нельзя сфокусировать звук на бесплотной идее;
невозможно, - когда не в кромешной живёшь темноте, -
сфокусировать взгляд не на шляпе, стене или шее,
а на точке пространства, на воздухе, на пустоте,
и (какие бы страх умереть не сулил кармболи)
метафизику физикой взять, несмотря на “зарез”.
Так нельзя сфокусировать крик на какой-то там боли,
но как часто вполне наблюдаем обратный процесс.
И когда набухает и рвётся гортанная жилка,
только плотностью звука удерживаемая на весу,
не кончается жизнь, продолжается чудо-“страшилка”
так давно заблудившейся в чёрном-пречёрном лесу.
1995
***
Жизнь хороша тем, что мгновение не остановить.
Будь иначе, все сошли бы с ума. От счастья.
Прекрасное потому и прекрасно, что не уловить,
а отнюдь не способностью не кончаться.
А вот смерть ужасна, как замёрзший водопад,
как окаменевший звук, как всякая статичность.
И вообще, я не хочу в рай. Я люблю ад,
где страдания продолжают развивать
и облагораживать личность.
1995
***
Вы умник, и отвесно глядите в души.
Цветаева - Ланну.
Ты помнишь - я жила одна,
и за ненадобностью память
теряла.
Сонная весна
лоскутной грязи одеяло
натягивала до окна.
Я понимала твой уход
как некую дурную кару
обоим,
задом наперёд
произносила “смерть”; обои
чернила и кусала рот.
С тех пор я очень не люблю
тебя, ворон, ремонта в доме
и звука
“тремсь”, и не ловлю
в душе ни шороха, ни стука,
и присных байками травлю;
о том, что где-то далеко
ты ждёшь меня - сестру, кликушу,
невесту -
умный весь такой,
нависший надо мной отвесно,
как лёд над мартовской рекой;
скрежещешь, рвёшься на куски,
исходишь ледяной окрошкой
и таешь
от немой тоски,
и плавишься, и исчезаешь
во мне, до гробовой доски.
А там я буду не вольна...
1996
***
Признаки истинного арийства:
в линию брови, добротный рот.
Девять попыток самоубийства
(вот уж действительно - не везёт).
И всё это здесь, и почти что даром.
Немного жалости и - держи!
Вместе с вялотекущим “базаром”
и ампулой лёгкой бодрящей лжи.
И сразу захочется стать забытой,
ненужной, выпитой, никакой.
Вернуться в разбитую лодку быта.
Уйти, оглянуться, сделать рукой.
Прийти и уткнуться в колени маме,
и впервые за столько морочных лет
со сна перламутровыми губами
оставить на зеркале тёплый след.
1996
ЧИТАЯ “ГАМЛЕТА”
1
Дверь с трудом поддаётся плечу,
пространство - телу, тело - времени.
Что бы там ни было - промолчу.
Не с кем аукаться в этой темени.
Старый шут поумерил прыть
вдоволь наёрничавшись, до тошности.
Страх заставляет людей говорить,
если не правду, так, верно, пошлости;
если не врать, так уж каламбурить,
фибры, поджилки в тугой комочек
сматывать, даже в могиле жмурить
чёрные впадины двоеточий...
2
Уже не здесь, но как бы и не там,
а где-то среди сумрачного леса,
где голос твой блуждает по ветвям,
и как и прежде не имеет веса...
Ах, девочка, уступки без конца
не насытят судьбы, ей вечно мало.
Зачем жила ты разумом отца?
Отца не стало - разума не стало.
3
Что-то ветер заознобил в костях.
Я и вправду засиделась в гостях.
И небес октябрьских грязный кисель,
и ветров морских пустая карусель
над незванною смеются навзрыд.
И бедняга Йорик снова зарыт.
1996
НА СМЕРТЬ
Их было так мало, стоявших у гроба
и видевших, что это правда.
Других - не видевших - душила тупая злоба,
и ночами они просыпались с криком “Не надо!”
Казалось, что это пустые толки,
как и яма эта - пустая.
Лапы друг другу грызли юные волки,
без вожака осталась гордая стая.
Хотелось смерти как в голод - хлеба,
но смерть не шла, оставляя живых в обиде.
И они всё смотрели в холодное, злое небо.
И никто не видел его. И он никого не видел.
1997
***
“Я люблю тебя.” Это не я, это ты сказал.
Ты знаешь, что это значит? Не в кровь отрава,
не райские кущи, не жизнь - глаза в глаза,
а то, что ты умереть не имеешь права;
стоять там у пропасти на краю
или на красный свет поехать сдуру,
или же с криками “мать твою!”
броситься грудью на амбразуру.
Мне плевать на порывы твоей души,
на долг перед Родиной, принципы, взгляды.
Сказал, что любишь, вот и дыши
глубоко и долго. По возможности, рядом.
1997
ТАЛАНТ
Я всё ещё живу звуком
Уже угасшим во Вселенной где-то.
Уго задули. Я живу фуком,
Прислушиваясь к обертонам света.
И звук во мне живёт дальше.
А вместе с ним и я живу снова.
И я не чувствую его фальши,
И не пытаюсь превратить в слово.
Мы будем жить ещё долго,
Паразитируя друг на друге.
Долг, и ничего, кроме долга,
Ничего, кроме навязанной свыше услуги.
1997
***
Не смотри в тёмное лицо Евы.
Не слушай робких, смутных мелодий.
Тому, кто подходит к тебе слева,
нужен покой, сила в его природе.
Не смотри в зыбкое лицо рая.
Не води руками по водной глади.
Ощущать тебе только играя:
безмысленно, без конца, не сюжета ради.
Всё ещё стучит небесное сердце,
всё ещё прирастает эхом.
Ни открыться ему, не раздеться,
не раздаться твоим смехом.
За гортанной резкой удавкой
поезжай в зелёные горы.
Умирать тебе среди этой травки,
умирать медленно, но не скоро.
А когда это опять случится,
когда придёт и рядом с тобою ляжет,
не смотри на её ключицы,
не слушай, всё равно ничего не скажет.
1997
***
Такую травку я видала уже,
но там не было хвощей, этих резких хвощей.
Впрочем, как и многих вещей,
как и меня вообще.
В такую травку я падала. Впрок
мне не пойдёт ничего, никаких ошибок рой.
Скоро я буду сидеть под горой
и питаться корой.
Хотя, что я... Здесь нету деревьев, одна трава -
изумруд глаз твоих, расстеленный под телом моим.
Нам хватило б его двоим,
но ты ведь неумолим.
1997
***
Истерики, угрозы хлопнуть дверью,
страх одиночества, метания в бреду...
Мне просто нужен повод. Будь уверен,
что я его в конце концов найду.
И то, что я сейчас на стенку лезу
вдруг станет лингвистической игрой.
Мне просто нужен, нужен до зарезу
какой-нибудь лирический герой,
какие-нибудь крови да любови...
Но ждать взаправды с этой чепухи,
ловить меня, несчастную, на слове
и предъявлять как векселя стихи?!
Вот здесь, мол, говорила, что любила,
а там вот обещала изменить.
Так изменила иль не изменила?
По наглой роже бить или не бить?
Моя измена - факт литературы.
Моя любовь - изьян черновика.
Отлаженность ямбической фактуры
в момент избавит от депресняка.
И право, мне совсем не жалко, что вот
и душу - ради красного словца...
Я и тебя продам за только повод
и впредь иметь “глаголом жечь сердца”.
1998
***
Вот, думаешь, - любовь, бесценный дар,
и вдруг в ответ на “Я тебя люблю”
услышишь милое: “Фильтруй базар,
иначе счас по морде залеплю.”
Как старой ведьмы злое колдовство,
бесплодная, как вещь в самой себе,
моя любовь не стоит ничего,
поскольку не нужна она тебе.
И я её таскаю за собой,
как горб на исстрадавшейся душе.
А где-то рядом есть твоя любовь:
луна, гитара, ночь, сонеты Ш.
И если можешь, тихо помолись,
чтоб нашим двум любовям не сойтись.
1999
***
Что одной страдать,
Что тебя любить, -
Умереть, не встать,
Сдохнуть и не жить.
Без любви - кранты,
Без любви - хана.
Мне нужон лишь ты,
Больше - ни хрена.
В этой жизни всё
Просто, как в кино:
Схватит и несёт,
И заностит, но
Если мне судьба -
Пусть уж волком выть,
Но любить тебя,
Сдохнуть, но любить.
1999
***
Я люблю тебя нешумно.
Я люблю тебя нестрастно.
Я люблю тебя бездумно.
Думая, любить опасно.
Отмахнувшись от последствий,
как от грязи карантинной,
я люблю тебя как в детстве
маму с папой, - инстинктивно.
Ты приходишь и уходишь,
что-то говоришь, смеёшься.
Ты с ума меня не сводишь,
ты ни в чем мне не клянёшься.
Эта сладкая рутина
мне не кажется коварной.
Думая, любить противно.
Думая, любить бездарно.
Я не думаю, не смею,
не пишу стихов, не плачу.
Я, любя тебя, немею,
умираю я иначе.
1999
ЛЮБОВЬ
Неужели когда-то и это пройдет,
не оставив на сердце ни шрама, на теле ни струпа,
и шатаясь по улицам этим часы напролет,
я себя не почувствую больше до ужаса тупо.
Не захочется снова бежать ото всех,
никого, кроме... боже! ни помнить, ни видеть,
и услышав похожий - совсем не похожий! - на твой чей-то смех,
ненавидеть смеющихся смехом твоим, ненавидеть.
1999
***
На выдох вдоха
не будет и зрачек сужен.
С тобой мне плохо,
но без тебя хуже.
Вода из крана
течёт, я ухожу в ступор.
С тобой мне странно,
а без тебя - тупо.
И мне не хватит дня,
а ночью все слова пусты.
С тобою я - я,
а без тебя - ты.
2000
***
Утонула я в этом “болоте”. Лежу на дне.
Но почему-то смерть не приходит ко мне.
И вроде всё, конец, и нечем дышать.
Только всё-таки видно не мне решать,
когда стихнут звуки, померкнет свет,
и любить тебя дальше или нет.
2000
МУЗА
Ты где-то в подсознании моём,
до самой смерти поселилась в нём.
До смерти не твоей и не моей,
до смерти всех страданий и страстей,
всей неземной и всей земной любви.
Ты растворяешься в моей крови,
течёшь по венам, не даёшь остыть.
Как я могу любить иль не любить
тебя? Как я вообще могу
не загибаться от тоски в дугу,
когда, сама не ведая того,
уходишь ты из сердца моего.
2000
***
И каждый день я выхожу на бой
с любым своим желанием, с любой
своей мечтой; скользя по краю бритвы,
я каждый день выигрываю битву.
И каждый вечер я схожу с ума
и проклинаю, горькая, сама
своей пустой победы неизбежность,
и горлом, словно кровь, исходит нежность.
И каждой ночью вижу я во сне,
как ты уходишь от меня. И мне
бы за тобою тихой сапой,
а я бессильно опускаюсь на пол,
и забиваясь в дальний уголок,
сжимаю тело в яростный комок
и плачу; вот и вся вам камасутра.
И каждый раз опять приходит утро.
2000
***
Я собака.
Мне выгуливать себя по вечерам
надо всяко,
а не то ещё хозяйку покусам.
А хозяйка
у меня мила и хороша.
Пусть лентяйка,
но зато чистейшая душа.
Приголубит
и позволит ткнуться мордою в плечо.
Пусть не любит, -
просто не умеет ведь ещё.
2000
***
Снег за ворот,
ощущенья впопыхах...
Этот город
не имеет запаха.
Словно адрес
напридуманных страстей
город-абрис,
он живёт как на холсте, -
безобъёмно.
Он не может мне помочь.
Город тёмных
переулков, город-ночь.
Мною прожит
весь до капельки, до дня,
он не может
ни поранить, ни убить меня.
2000
***
Ты не думай обо мне,
я хожу с ножом в спине.
Ты меня к себе не жди,
я живу с дырой в груди.
Нет любви и все дела.
Для тебя я умерла.
2001
***
Я не боюсь того, что написано у меня на лице.
Я не боюсь вопросительных знаков и многоточий в конце.
И пусть мой царевич засиделся на золотом крыльце
и влом ему встать и ко мне прийти,
потому что боится он вдруг передумать на полпути.
А вот я не боюсь чёрных кошек, собак и пустых квартир.
Меня не страшат перспективы, масштабы и горизонт.
Мне плевать, когда кровь из вены и в глотку зонд.
И угрозами сделать по своему меня не возьмешь на понт.
Я не боюсь любви какой бы она ни была,
безответной, ответной и той, когда любишь козла,
я имела вечную, но и та испугалась, ушла.
И мне не страшно, когда я в поле своем одна.
Баба не воин, баба сама война:
кто сможет - выживет, а остальным хана.
2001
AGENDA
Ж. П.
Перегрузить мышцу мозга.
Угомонить бренность боли.
Отхлопотать другу душу.
Заворожить свою сивку.
Списать со стенок стенанья.
Пустить последнюю славу.
Задать сокритику корму.
Уплыть за дальние дали.
Побыть с собою собою.
Достичь не цели, но средства.
Расставить точки по полкам.
Задвинуть всё в долгий ящик.
Оставить веру в покое.
Купить подпольной водяры.
Плеснуть, уснуть, не проснуться.
Спросить, зачем..? Never mind.
2001
***
Мне интересно всё. Шрам на руке
откуда? Почему так веришь людям?
Мне хочется ударить по щеке
тебя и посмотреть, что будет?
Наш мир с тобою, верно, не таков,
как это шло столетьями, по кругу.
Мне хочется узнать твоих врагов
и сделаться им самым лучшим другом.
Чтобы зашлась адреналином кровь,
чтобы от ярости не взвидеть света.
Мне кажется, что это не любовь.
Но ты не говори мне, что же это.
2002
---------------------------------------------------------