В человеческом ритме
Записано во сне автоматическим текстом

Руки танцуют, книги танцуют, я слышу как танцуют, раз, два, три, раз, два, три, и когда я открыл глаза немедленно восстановились перед ними эти бесконечные коридоры, полные бесконечных книг, и теплота бесконечного знания, что так оно будет, что этот мир укроет меня от всего, что происходит за пределами этих коридоров и книг. Это такой кокон, от которого мне и надоело и сладостно. И я иду по этому коридору сквозь туман и встречаю это лицо на человеке, и лицо на человеке сообщает мне что-то, теми словами, что хорошо изучены. И так же автоматически я в ответ даю хорошо изученные слова из общих мест в сознании, принятых за годы добровольного заключениях в этих коридорах. И так потанцевав в человеческом ритме мы каждый возвращаемся к тому пути который мы когда-то начали и не намерены заканчивать, и потому так страшно просыпаться из этих бесконечных, уютных коридоров с книгами. И вот так мы бродим по библиотеке нашего сознания, и я беру книгу наугад и читаю вслух, но вижу буквы которые не соединяются в текст, а только танцуют в человеческом ритме. В человеческом ритме, копировальный аппарат играет свою инфразвуковую симфонию предсказуемости, девушка стоящая так приятно поворачивается и источает неслышимый запах, я чувствую его грудной клеткой. И поворачивается только так, как мне нравится, но только пока я всё делаю по незримым правилам - их я грудной клеткой не чувствую, они просто ведут меня через безопасность в человеческом ритме. В человеческом ритме она говорит мне своими блондинистыми волосами, она говорит мне кусочком шеи, поворотом, который мне так нравится, ну повернись ко мне ещё раз, так же, вот так, вот так мне нравится, и уютные коридоры вдруг удлиняются, изменяют свою перспективу и я уже могу лететь над ними и наблюдать, и звуки превратились в единый плотный туман, стоят надо мною одним плотным туманом, и вес безвесного огня проходит лёгким напалмом по этим стенам, и в книгах горит пустота этого танца, и что-то происходит. Бесконечное движение происходит в этом сне, во сне, во сне, во сне, и что-то меняется от этих горящих книг, пока не известно, но легкий костёр книжного напалма согревает меня снизу, пока я над ним пролетаю в своём автоматическом танце, в человеческом ритме, в человеческом ритме. И нет больше ничего, что могло ограничивать, и нет больше ничего, что могло бы стать реальностью, и вот уже одной своей частью я лечу надо всем по чему я иду своей второй частью, и второй частью я говорю с людьми: «Здравствуйте, как вы сегодня выспались»… «Что вы узнали новое за сегодняшнюю ночь»… «Вам было не холодно?»… «А мне бесконечно холодно в этом бесконечном эксперименте»... «Я до сих пор запихиванию себя в ваши рамки. Давайте, вы встанете на колени и будете лошадкой, а я буду бить вас по бокам, пока вы будете орать что-нибудь лирическое. Так будет проявляться наша с вами взаимная дружба на рабочей дистанции в человеческом ритме»... В человеческом ритме той частью, что я лечу над всем этим я буду всё больше, и больше, и дальше, и дальше знать происходящее так как хочу его знать. И та часть, которая обычно ничего не разрешает, начинает разрешать, если бы она начала разрешать сразу и здесь, то начался бы хаос из осознания и неприятия. И хотя этот мир можно обойти автоматически, автоматизм этот требует, чтобы его вырабатывали. Он достоин внимания таким, какой он есть, а такой какой он есть, он сладкий как сон, глубокий как мёд и творчество в каждом его звуке, в каждом его повороте, за каждым уголком. Говоря о мире, говоря о сексе, мы черпаем творчество. Разрешая заглядывать внутрь своего сексуального пространства, мы видим море того, из чего можно создавать и высказывать не автоматически, свободно, волнами, с повторениями, с изменениями, в человеческом ритме. В человеческом ритме. И то, что кажется безумием здесь, является разумным потоком под контролем там, а то, что кажется разумным потоком под контролем там, мы называем серьёзными делами серьёзных людей, и не представляем, что есть то здесь, в котором это кажется безумием. И люди танцуют по кругу под ту музыку, которую они рыдают с детства, и резонирует в них что-то общее, чего они давно хотели: просто вместе, в единстве создать один круг и в этом круге закружиться, породив единое кольцо, и оно будет крепким и горячим. Так важно людям просто поплыть, удваиваясь в человеческом ритме, переливаясь и пересекаясь в архаике всеобщего шахматного и бесформенного, по нашим условным межличностным границам, бытия. И там внутри страна, и в этой стране находится много пространств и линий, соединяющих эти пространства. И среди этих линий есть толстые канаты, по которым можно передвигаться. Есть колокола. Есть небольшие храмы размером с юрту. Есть реки, текущие прямо в небе, пересекаясь с пылающей синевой бесконечного пространства, уходящего вдаль, прямо навстречу бессознательному. В человеческом ритме я взял её заруку и взял другую её заруку, и мы закрутили заруки свои в человеческом ритме. В человеческом ритме всё завертелось, и вихрь нашего кружения стал расти вверх и сужаться бесконечно, при этом изнутри расширяясь, бесконечно становясь больше, не занимая при этом никакого чужого пространства.